Пери

Смешанная
PG-13
Завершён
26
Размер:
15 страниц, 1 часть
Описание:
Умерев в храме Гуаньинь, Цзинь Гуанъяо открывает глаза в незнакомом месте и в незнакомом теле. Хотя нет: и место, и тело знакомы. Оказывается, на самом деле он пери. Как бы теперь вернуться к своей основной жизни, и что делать с памятью о жизни Цзинь Гуанъяо, которая была такой жестокой и неудачной?
Примечания автора:
Да, я осознаю, что это грандиозное жульничество с моей стороны. Но мне за него практически не стыдно.
Здесь куча неловких и (или) странных моментов. Например, Цзинь Гуанъяо в женском теле. Взаимодействие двух разнополых субличностей в психике отдельного человека. А еще — аутизм у А-Суна (автор — дилетант в этой теме, но пару книг все же прочитал).
И вообще, это приторный постканонный фиксит, вдоль и поперек посыпанный сахаром.
Я предупредила.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
26 Нравится 4 Отзывы 10 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста

J'ai donné mon corps au diable Enfin j'ai sauvé mon âme Je m'enfuis de la fable Je ne ressens pas de blâmes Le vilain meurt , reste le beau C'est ma vie de château (Olivia Ruiz, «Petite Fable») Я отдала тело дьяволу, Но зато спасла свою душу И сбежала из этой сказки. Меня не задевают обвинения, Зло умирает, остается красота. Вот моя сказочная жизнь. (Оливия Руис, «Сказочка»)

Она сидит на траве под деревом, скрестив ноги по обычаю своей страны, и задумчиво перебирает струны саза. На этом они играют там, у себя, в краях варваров. Мелодия красива, но непривычной красотой, как и сама эта женщина. Конечно, Лань Цижэнь уже не приходит в отчаяние от одного ее вида, как было месяц назад, когда его несчастный племянник… Оба его племянника, должно быть, прокляты, думает Лань Цижэнь. И неизвестно, кто из них поступил хуже: Лань Ванцзи, когда притащил в Облачные Глубины этого жуткого Старейшину Илина, объявив того своим спутником на тропе самосовершенствования, или Лань Сичэнь, когда, не просидев в затворе и двух месяцев, рванул зачем-то в края, где приличному человеку и делать нечего, а вернулся оттуда с женой! Где-то в глубине души Лань Цижэнь понимает, что лучше уж так, чем если бы Сичэнь до сих пор сидел в затворе, бледной тенью себя самого, каясь, что отчасти повинен в смерти обоих названых братьев… Не вызывает сомнений (даже у Лань Цижэня), что поездка пусть и в самые варварские края лучше бесплодной скорби — но разве обязательно было привозить с собой оттуда жену?! Нельзя было жениться на какой-нибудь достойной девушке из местных уже по возвращении? Лань Цижэнь непроизвольно покачивает головой и пощелкивает языком: «Цк-цк-цк». Невестка бросает на него короткий взгляд из-под ресниц и, улыбнувшись, продолжает наигрывать что-то свое. Она хорошо говорит по-китайски, лишь с легким отзвуком чужой речи. Она образована и охотно может поддержать беседу на самые разные темы — особенно ей интересны музыка, поэзия и медицина. У нее нет Золотого Ядра. Несмотря на это, она хорошая целительница и явно использует иногда какие-то чары (не темные — это проверял и сам Лань Цижэнь, и, по его просьбе, все целители клана Лань). Возможно, в тех краях, откуда Сичэнь ее привез, иные принципы заклинательства, не предусматривающие формирование Ядра… Лань Цижэнь и хотел бы смириться с тем, что Сичэнь взял в жены эту женщину, но против воли продолжает подумывать, что она каким-то недостойным способом соблазнила его чистого неопытного племянника. В конце концов, недаром говорят, что у женщин, все равно что у лисиц, тысяча разных уловок. А может, дело в другом. Лань Цижэнь не любит, когда эта мысль всплывает у него в голове, и тем более не делится ею с окружающими, но и врать самому себе не привык, поэтому обреченно додумывает до конца: а может, дело все в том, что эта Ангоштар неуловимо похожа на Цзинь Гуанъяо? Конечно, это глупость. Лань Цижэнь понимает, что разум, как верный слуга, будет искать сходство там, где его нет, и найдет — особенно разум исследователя. Но глядя на эту женщину, на разрез и цвет ее глаз, на ее маленький рост и изящные жесты, он никак не может убедить себя в том, что сам себе все это надумал. Она даже шапочку носит! Черную, расшитую золотыми нитями тюбетейку. Впрочем, иногда Лань Цижэнь почти искренне пожимает плечами. Даже если Лань Сичэнь и выбрал эту женщину потому, что она внешне и манерами напоминает ему младшего названого брата, главное, что сейчас он счастлив и в полной душевной гармонии, а что там было в прошлом, уже никого не волнует.

***

Ангоштар, перебирая струны саза, бросает ироничный взгляд на Лань Цижэня. Старейшина ее недолюбливает, ну и что с того? Знал бы правду — вообще бы на порог не пустил. И пришлось бы им с эргэ… Мысленно она еще называет Лань Сичэня «эргэ». Так не должно бы быть, ведь по меркам пери та смертная жизнь была короткой, словно маленький узелок на длинной нити. Но с другой стороны, столько событий, сколько она вместила, в царстве пери не проживешь и за несколько веков. А начиналось все так невинно, так безобидно. Они с сестрами поспорили во время прогулки по саду. Ангоштар — младшая и (тогда еще) самая наивная — запальчиво утверждала, что тяжелая жизнь не оправдывает дурных поступков. — …Я в любых обстоятельствах оставалась бы добродетельной! Мне хватило бы твердости поступать правильно, что бы со мной ни произошло! — Послушай, это всего лишь слова! — Ты не можешь знать наверняка! … Сейчас она могла бы сказать, что и в той, и в этой жизни все худшие неприятности приносили ей родные, но это было бы несправедливо: не Мехри и Сетаре предложили ей воплотиться в смертном теле и делами подтвердить свои слова. Она сама этого пожелала. Не их идея была родиться в чужой стране, в мужском теле, в самом низком сословии и без памяти о настоящей жизни — все это пришло в голову Ангоштар, а сестры просто радостно засмеялись, захлопали в ладоши и предложили свою помощь в воплощении. «Сколько длится человеческая жизнь? — думали они тогда. — Лет семьдесят в лучшем случае?» Годы протекут, как вода, а потом сестры увидятся и узнают, кто же был прав. Тогда, в их сказочном саду, под сенью цветущего миндаля, это казалось интересным опытом, веселой игрой. Это не было игрой, когда Цзинь Гуанъяо, задыхаясь, распахнул глаза и судорожно прижал руку к груди, где только что был Шоюэ, и вместо меча нащупал непривычный рельеф. Он был в чужом теле, на чужой кровати, и над ним склонились совершенно чужие лица… нет, родные, родные лица сестер, Сетаре и Мехри, и это его… это ее настоящая жизнь, а та была — сном? Но беда в том, что она не была сном. — Мне только что сломали шею, — оповестил он пери, отворачиваясь так, чтобы их не видеть. — Мы знаем, — голос Мехри звучал виновато. — Мы все знаем. Теперь. Но мы не знали, что так будет, когда все начиналось! — Прости, Ангоштар, — добавила Сетаре неловко. — Вы должны были меня отговорить, — свирепо прошептала Ангоштар в подушку, — а не подталкивать к тому, о чем сами не имели ни малейшего представления! С вашего попустительства мне пришлось расти в борделе, глотать оскорбления, убивать людей — и некоторые из них были хорошими людьми! Они всего этого не заслуживали. Как и я. — Ангоштар, мы… — Уйдите, а? Мне очень нужно остаться наедине с собой. Затевая этот опыт, она не предвидела, что человеческая жизнь так наполнена… всем: событиями, чувствами, ощущениями, горем, болью, страхом, надеждами, — и что какие-то неполные сорок лет перевесят столетия безмятежной жизни пери. Теперь у нее в груди рядом с ее собственной оказалась еще одна душа — и, несмотря на то, что она принадлежала стойкому, мужественному человеку с железной выдержкой, сейчас она была не сильнее маленького ребенка. Да, возможно, Цзинь Гуанъяо не оправдал ни одного ожидания Ангоштар: он не был добродетельным и из-за него она с огромным позором проиграла спор — но ведь и она предала Цзинь Гуанъяо, когда из каприза обрекла его (себя?) прожить такую жизнь. И что же им двоим теперь делать, чтобы просто примириться друг с другом?! Ангоштар довольно смутно помнит тот день. В основном в памяти отпечатался болезненный контраст между теплым солнечным светом, льющимся в окно мирной спальни, и ужасными трепещущими клочьями внутри, которые надо было как-то… соединить? Сшить расползающуюся под пальцами ткань собственного существования. Хорошо, что сестры ушли и не мешали. Она помнит, что в тот первый день ей удалось… не починить то, что было разбито, но принять решение: если уж ее жизнь пери — словно рамка вокруг той, человеческой, то так тому и быть: она сделает из нее надежный якорь, помогающий противостоять воле ветра и волн, и до тех пор, пока это понадобится, будет оберегать ту часть себя, которая была Цзинь Гуанъяо. В общем-то, она иногда проделывает это до сих пор. Даже сейчас, играя на сазе. Правая рука ударяет по струнам, пальцы левой проворно перескакивают, зажимая лады, — мелодия успокаивает, но куда больше успокаивают сами движения. Каждое соприкосновение струн с кончиками пальцев напоминает: руки на месте, они целы и могут по-прежнему играть музыку. …Она помнит, как под вечер встала с кровати и, подойдя к зеркалу, скинула халат и шаровары. Помнит странное сочетание впечатлений от своего отражения: облегченное узнавание с одной стороны и удивленное всматривание с другой. — Вот, это я, — сказала она вслух. — Смотри, как я могу. Она расправила руки забытым, но когда-то родным жестом и превратилась в белую голубку. Чем хорошо быть голубкой — ты практически не думаешь, все мысли переходят в полет. (Пару раз она не могла удержаться и делала так даже потом, в Облачных Глубинах). А тогда она летела над горами, над вечно цветущим волшебным садом, и в какой-то момент к ней присоединились еще две голубки: Мехри и Сетаре. В тот вечер они так и не поговорили, но лететь вместе тоже было своего рода разговором. Настоящий состоялся только на следующий день. Цзинь Гуанъяо открыл глаза и пару биений сердца не мог понять, почему Благоуханный Дворец так странно изменился. Почти молниеносно, однако, к нему вернулись воспоминания, и в висках заломило — как в том, старом теле, когда перед Верховным Заклинателем вставал какой-нибудь особенно сложный вопрос. В дверь спальни постучали и, не дожидаясь ответа, вошли. Все-таки сестры были сказочными красавицами: у Сетаре — золотистые волосы и голубые глаза, у Мехри — черные как смоль толстые косы и гордая посадка головы. — Доброе утро… — начала Сетаре. — Ты как сегодня себя чувствуешь? — Ты только посмотри, кто с нами пришел! — воодушевленно сказала Мехри. Они расступились, и оказалось, что за их спинами стоит еще одна женщина, одетая совсем как они… Сестра, как и они. — А-Су? Место всех чувств заняло — потрясение. Оно заняло даже место всех мыслей в голове и слов на губах, и пока молчание длилось, А-Су, как во сне, сделала несколько шагов по направлению к кровати. В ее глазах стояло узнавание, но было ясно, что она не может найти слов. Возможно, она по привычке хотела сказать «супруг», но это обращение было бы сейчас до крайности неуместным. — Яо-гэ? — в конце концов выдавила она. Цзинь Гуанъяо почувствовал, как голова опускается нерешительным, будто зачарованным, кивком. Руки потянулись было вперед — дотронуться, убедиться в реальности происходящего — но, не дотянувшись, упали на одеяло. А-Су оказалась храбрее. Она подхватила эти руки и обвила их ладошками в ласковом пожатии. — Я так рада, что ты жив! Я видела, что произошло в храме, и… это было чересчур. Даже для тебя — чересчур! В следующий миг она уже обнимала Цзинь Гуанъяо за шею и прижималась к нему мокрой щекой. — Я никогда не хотела для тебя такой участи! Даже когда узнала правду. Я в тот момент тебя ненавидела, но всё равно! Было невыносимо смотреть, как тебе… как тебя… — несколько мгновений она боролась с комом в горле, потом сдалась, и он вырвался наружу горьким рыданием. Цзинь Гуанъяо и сам почувствовал, что плачет. — А-Су, ты умерла у меня на руках, — потрясенно прошептал он. — Я не просто видел это, я тебя держал… Держал до последнего. Как так вышло? — Это был морок, — негромко сказала одна из пери. Другая подхватила: — Мы забрали Цинь Су из потайной комнаты, когда Цзинь Гуанъяо выходил разговаривать с заклинателями. Она себя не убивала — всё это была иллюзия. Ты же сама когда-то такие накладывала, помнишь, Ангоштар? С момента пробуждения Ангоштар не то чтобы активно участвовала в происходящем — но тут она не могла не кивнуть, одновременно думая, что недооценила сестер. Оказывается, они не оставались безучастными наблюдательницами. Они все же спасли самого невинного участника событий… хотя нет, не самого. — А… может быть, А-Сун…? — Да, — одновременно произнесли три голоса: два спокойных и мягких, один — дрожащий от рыданий. — А-Сун жив, — подтвердила Цинь Су, слегка отстраняясь и глядя в лицо Цзинь Гуанъяо большими мокрыми глазами. — Мы спасли и еще кое-кого, — уточнила Мехри. — Тех, кого посчитали невинными жертвами. Как оказалось, они спасли проституток, нанятых для убийства Цзинь Гуаншаня, и членов ордена Тиншань Хэ. Ангоштар не могла не усмехнуться: ее сестры делали выбор, руководствуясь своими понятиям о морали, которые не всегда совпадали с человеческими. И, пожалуй, с этим их выбором она была согласна. — Сестра, — сказала она, обращаясь к Цинь Су. — Прости меня. Из меня вышел не очень хороший муж и совсем ужасный брат, но… может быть, ты не откажешься принять меня как сестру? Меня зовут Ангоштар. — Спасибо, — прошептала Цинь Су, прижимаясь щекой к ее щеке. — Сестренка, я так рада, что ты женщина. Так гораздо легче, правда. Я смогу представить, что мы всегда были с тобой только сестрами, а всего остального никогда не было. — А-Сун тоже здесь? — спросила Ангоштар. — Во дворце, — кивнула Мехри. — Мы забрали его совсем маленьким и растили как своего племянника. Он ничего не знает об отце, потому что мы подумали… — Будет лучше, если ты для него будешь еще одной тетей. — Идеальный вариант, — вздохнула Ангоштар. Цзинь Гуанъяо был с ней полностью согласен.

***

В царство пери сестры забрали только Цинь Су и А-Суна. Остальных спасенных они просто расселили по самым дальним уголкам Поднебесной. Конечно, это не отменяло того, что Цзинь Гуанъяо убил всех этих людей. Но зато отменяло то, что они мертвы, и от этого было хорошо. Сетаре и Мехри жалели только о том, что не сообразили забрать к себе Мэн Ши, — но она умерла от болезни в самом начале, когда им еще и в голову не приходило, что кого-то потребуется спасать. Правда, они забрали ее тело и с почестями похоронили в одном из укромных уголков своего огромного сада. — А чьи же тогда останки я закопал в храме Гуаньинь? — удивился Цзинь Гуанъяо. — Это была просто деревянная кукла и немножечко чар, — ответила Мехри. — Надеюсь, ты не очень на нас за это сердишься? — Не сержусь, стоит только подумать, как опростоволосился Не Хуайсан! Цзинь Гуанъяо немного помолчал, но потом все-таки решился спросить: — А почему вы не спасли дагэ? — А ты бы этого хотел? — Вообще-то, ммм… Нет. Не хотел бы. — Ну вот и мы не хотели спасать человека, который сбросил нашу сестру с лестницы. Какими бы «чистыми идеалами» он при этом ни руководствовался! — И в каком бы теле ни была при этом наша сестра! Цзинь Гуанъяо в который уже раз пожал плечами и подумал, что взгляды на мораль этих двух женщин ему необычайно близки.

***

Увидеть А-Суна Цзинь Гуанъяо отважился далеко не сразу. Он столько опасался когда-то, что ребенок родится слабоумным, он с таким страхом пытался отследить первые признаки этого надвигающегося слабоумия, что увидеть сейчас живое воплощение своих страхов казалось выше его сил. Тем более Цинь Су в разговоре подтвердила: мальчик в самом деле был странным. За то время, что она жила здесь и пыталась общаться с ним, она не раз успела подумать, как бы нелегко им пришлось, если бы все же довелось растить А-Суна. — Когда в первый день я хотела его обнять, он принялся кричать и махать руками — и я испугалась! Сестрицы говорят, он слишком чувствителен к ласковым прикосновениям: до такой степени, что они причиняют ему боль, — и поэтому лучше общаться с ним через вещи: например, раскладывать цветы или разноцветные камешки, чтобы он мог присоединиться к игре… А если говорить, не обращаясь к нему напрямую, то он иногда поддерживает разговор. Мне страшно представить, какие о таком ребенке ходили бы толки в заклинательском мире! За этими словами как будто стояли другие, непроизнесенные: «Я понимаю, почему ты ослабил охрану сына и допустил то, что случилось». Мальчик был в саду, на качелях, привязанных к ветке высокого клена. Он не раскачивался, а просто сидел в глубокой задумчивости. У него было миловидное лицо, в котором можно было разглядеть черты А-Су, Цзинь Гуанъяо и даже Мэн Ши. Ангоштар почувствовала глубокое волнение своего второго «я» и успокаивающе подумала: «Если тебе слишком тяжело к нему приближаться, это могу сделать я». У А-Суна был такой вид, словно он медитирует с открытыми глазами. Ангоштар села на траву, не доходя нескольких шагов до качелей, и соскользнула в медитацию, выходя за пределы тела, проверяя, нет ли там А-Суна. И он там был! Он скользил в потоках серебристого воздуха, порой цепляясь за листья клена и обтекая их зубец за зубцом. Это была веселая игра, и пери к ней присоединилась: они повисли на соседних листьях, раскачиваясь вверх и вниз, позволяя ветру обтекать себя со всех сторон. Она видела А-Суна насквозь, и он ее — тоже: можно было не разговаривать, а просто разглядывать мысли друг друга. Она видела, что кажется ему знакомой, потому что напоминает своих сестер и еще кого-то, кого он знал раньше. Видела в нем радость оттого, что еще кто-то может присоединиться к нему в этом мире. — Ну как? — спросила Цинь Су где-то внизу, и слова на ее губах были похожи на крохотные вспышки. А-Сун радостно слетел к ним и завязал эти сияющие нити в красивый бант. Ангоштар создала в себе картину, выражавшую что-то вроде: «Я — обратно, в их мир», — и вернулась. — Его душа предпочитает витать вокруг тела, — сказала она Цинь Су. — Там ему интереснее и легче. — Да, — кивнула та, — дацзе и эрцзе говорили то же самое. Они разговаривали по-китайски (с сестрами порой тоже: годы наблюдений за экспериментом помогли пери выучить этот язык), и было забавно, как отчасти повторялась картинка из прошлой жизни: раньше у него были дагэ и эргэ, а теперь вот — дацзе и эрцзе. Ангоштар, впрочем, предпочитала обращаться к обеим по имени или говорить «хахар-джан». — Жаль, что я не могу общаться с ним, как вы, — опустила голову Цинь Су. — Он сделал из твоих слов украшение, — сказала Ангоштар. Цинь Су только вздохнула.

***

Потом оказалось, что А-Сун рисует и сочиняет музыку, а еще ладит с некоторыми сказочными существами. Конечно, во владениях пери было полным-полно сказочных существ, разумных и не очень. У разумных время от времени случались споры и даже тяжбы, которые сестрам приходилось разбирать (особенно хороша в этом была мягкая и терпеливая Сетаре), а неразумные жили сами по себе. Например, крылатые змеи, аждаха, время от времени залетали в сад, чтобы поесть яблок и гранатов. С ними А-Сун почему-то мог общаться, даже оставаясь в теле — наверное, потому, что они не были ни нежными, ни ласковыми, а, наоборот, норовили обвить его кольцами и укусить. Его это, как ни странно, вполне устраивало: он боролся с ними и тоже кусался, а потом ездил на них верхом и менял погоду. Мехри и Сетаре говорили, что этим он им очень помогает. Цзинь Гуанъяо все-таки не мог спокойно смотреть на сына. Он предпочитал, чтобы с мальчиком общалась Ангоштар. Ему самому в первые недели приходилось слишком тяжело, чтобы задумываться о каком бы то ни было долге или моральных обязательствах. На то, чтобы обрести пусть даже шаткое равновесие, ушел не один день. В какие-то из них Цзинь Гуанъяо не хотел никого видеть. В другие, казалось бы, все шло хорошо, но посреди любого безобидного занятия вроде прогулки по саду из глаз могли сами собой хлынуть слезы, и с этим ничего нельзя было поделать. Бывали ночи, когда ему снились кошмары, а бывали кошмары наяву: ощущение меча в груди или призрачный, на грани слуха, хруст собственных шейных позвонков. Ангоштар была снисходительна, словно ей доверили уход за болезненным капризным ребенком. Она довольно быстро поняла, что две половины ее души сольются в единое целое не раньше, чем раненая часть исцелится. А для этого нужно было нечто большее, чем просто время. Возможно, требовалось наладить отношения «без масок» хоть с кем-то из прошлой жизни — и именно поэтому Цзинь Гуанъяо с такой охотой беседовал с А-Су.

***

— …Я потом подумала, — призналась однажды Цинь Су. Они сидели в саду на скамье. Прошло примерно два месяца с тех пор, как Ангоштар проснулась в своей спальне. — Цзинь Гуанъяо в самом деле очень бережно со мной обращался. Не только не спал со мной после свадьбы, сохраняя при этом ласковое и нежное отношение, но даже ни разу не изменял. Разве только… — она задумчиво замолчала. — Разве только? — подняла бровь Ангоштар. — Я иногда сомневалась насчет Лань Сичэня, — призналась А-Су. — Что ты такое говоришь, — полушутливо упрекнула Ангоштар. — Заподозрить Цзэу-цзюня, чистого и непорочного главу клана Лань! — Вы очень тесно дружили, — мягко заметила Цинь Су. Тут Цзинь Гуанъяо не выдержал: — Ты же сама видела, как он проткнул меня мечом! Вся наша тесная дружба не стала ему помехой, когда настал момент покарать преступника! — Да, я видела, — кивнула А-Су. — В большом блюде с водой, благодаря колдовству сестренок. Мне показалось, что Лань Сичэнь был не рад проткнуть тебя мечом. Мне даже кажется, это стало для него огромным горем и потрясением. — То, что я лгал ему все эти годы, вот что стало потрясением! — горько возразил Цзинь Гуанъяо. Он съежился и сцепил руки на коленях. — Не надо так, — попросила Цинь Су. — Ангоштар ведь знает это заклинание? Почему бы не посмотреть, чем занят сейчас Лань Сичэнь? — Может, потому, что я каждый день об этом думаю? — едко поинтересовался Цзинь Гуанъяо. — И прихожу к выводу, что только сделаю этим себе больнее? — Ох, — удивилась Цинь Су. — Значит, в отношении тебя я все-таки не совсем ошибалась? Почему ты не думаешь, что я могу быть права и в отношении Лань Сичэня? «Что ты понимаешь в людях?» — хотел спросить Цзинь Гуанъяо, но промолчал. — Я слишком наивная? — угадала его мысли А-Су. — Это правда. Но ведь и Цзэу-цзюнь такой же. В этом он гораздо больше похож на меня, чем на тебя. — Давай не будем об этом говорить, — попросил Цзинь Гуанъяо. — Хорошо, не будем, — покорно согласилась А-Су.

***

Оказалось, что Цзинь Гуанъяо недооценил женщину, с которой прожил бок о бок одиннадцать лет. — Лань Сичэнь в затворе, — оповестила она его несколько дней спустя. Они разговаривали, сидя на той же скамейке, что и накануне. Цинь Су нравился этот уголок сада, потому что здесь росли бамбук и вечно цветущая мэйхуа. Здесь был даже небольшой прудик с рыбками — конечно, не с карпами, но они тоже были золотыми. Оказалось, Цинь Су уговорила Мехри и Сетаре зачаровать блюдо с водой, и все эти дни они втроем по очереди следили за Лань Сичэнем. — Он практически никуда не выходит и пытается проводить дни в медитации, но даже мне заметно, как у него нарушается концентрация и время от времени он просто горестно смотрит в одну точку. — Ты шпионила за эргэ! — воскликнул шокированный Цзинь Гуанъяо. И тут же добавил: — Он, наверное, считает себя виноватым, что раньше не разглядел, какая я коварная змея. — А ты коварная змея? — спросила незаметно подошедшая к ним Сетаре, обнимая Ангоштар за плечи. — Какие могут быть сомнения, хахар-джан? — с усмешкой воскликнула Ангоштар. — К счастью, в моей нынешней жизни мне это не повредит! И перестаньте, пожалуйста, шпионить за Цзэу-цзюнем, это неприлично. — Не раньше, чем ты увидишь это! — в их уголок сада прямо с блюдом в руках вбежала Мехри и вместо того, чтобы сунуть блюдо под нос Ангоштар (как та смутно опасалась), выплеснула всю воду в пруд. Теперь зрелище приобрело такие размеры, что сложно было заставить себя его игнорировать.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

— …Дядя, я искренне не понимаю, чем моя игра по вечерам нарушает приличия. Лань Сичэнь разговаривал с дядей в каком-то помещении — не в ханьши, это Цзинь Гуанъяо видел точно. Возможно, то был особый павильон для уединенных медитаций. Беседа, как видно, началась уже некоторое время назад, и часть ее успела пройти, прежде чем Мехри пришло в голову, что кое-кому не повредит ее услышать. — Знаю, я нарушаю распорядок, но вы и сами, занимаясь делами, нередко ложитесь позже положенного. — Сичэнь! Лань Сичэнь выглядел осунувшимся, под глазами у него залегли тени. Видеть его таким Цзинь Гуанъяо было больно. Голос эргэ, тем не менее, звучал спокойно и мягко, как всегда. — Этот павильон удален от остальных, так что звуки никому не должны причинять беспокойства. — Сичэнь! Не строй из себя простачка! — Лань Цижэнь, кстати, тоже выглядел довольно усталым, но это совершенно не мешало ему выходить из себя. — Всем понятно, для чего ты каждый вечер играешь Расспрос! И, кстати, заметь, это совершенно бесполезно: его душа запечатана, по меньшей мере, на ближайшие сто лет, и нет никаких шансов, что негодяй явится к тебе поболтать! Лицо Лань Сичэня покрылось бледностью и на жалкий клочок времени как будто даже исказилось горем, но он так быстро собой овладел, что недостаточно внимательный наблюдатель мог и не заметить этого проблеска. Цзинь Гуанъяо недостаточно внимательным наблюдателем не был. — Дядя. Я попросил бы вас выбирать выражения: все-таки речь идет о моем друге и названом брате. — Нет, Сичэнь. Все это в прошлом. Сейчас твой долг — забыть, что ты его вообще когда-то так называл!

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

— Траченый муравьями старый пень! — возмущенно воскликнул нежный голосок. Цзинь Гуанъяо обернулся, и неожиданно оказалось, что из всех трех сестер это была Цинь Су. Жизнь в этом месте не только его, но и ее сделала более настоящей. — Шел бы он со своей показной праведностью и со своими правилами в… в… Она походила на рассерженную птичку и, казалось, вот-вот не выдержит: назовет точный маршрут, даже не прибегая к названиям цветочков, чтобы хоть как-то скрасить впечатление. Вместо этого А-Су носком загнутой туфли яростно пнула камешек — он плюхнулся в пруд, и колдовство развеялось. Стало видно, как под водой в разные стороны мечутся вспугнутые рыбки. — Ну-ну, — Мехри, смеясь, похлопала Цинь Су по плечу. — Мы все знаем, куда ты хочешь его отправить; нет никакой нужды произносить это вслух. — Ты в порядке? — спросила Сетаре, дотрагиваясь до рукава Ангоштар. — В полном, — ответила та. — Пожалуй, тот негодяй, о котором говорил почтенный Лань Цижэнь, сегодня все-таки явится поболтать к его племяннику!

***

Цинь Су не ошиблась: Лань Сичэнь действительно значил для Цзинь Гуанъяо гораздо больше, чем друг или даже названый брат. В каком-то смысле он был целый мир — лучший мир, добрый и справедливый, куда Цзинь Гуанъяо всю жизнь неосознанно стремился, но так и не смог попасть. Цзинь Гуанъяо долго думал, что желание постоянно быть рядом с эргэ и время от времени украдкой до него дотрагиваться — всего лишь проявление этого неосуществимого стремления к добродетели, и лишь много позже с ужасом осознал, что это влюбленность! А осознал он это, когда ему нестерпимо захотелось Лань Сичэня поцеловать. Но, конечно, это была непристойнейшая мысль, которую он с отвращением к себе затолкал подальше в глубины души… чтобы все равно незаметно для себя самого вытаскивать ее оттуда и любоваться ею снова и снова, словно сокровищем. Но, конечно, ему никогда бы и в голову не пришло запачкать эргэ — хоть действием, хоть признанием в своих неподобающих чувствах! К несчастью, вышло так, что эргэ все равно забрызгало грязью: одного побратимства с таким человеком как Цзинь Гуанъяо оказалось достаточно — уже не говоря о том, что из какого-то небесного милосердия Лань Сичэнь хотел убедиться, что с непутевым третьим братом все в порядке, и ради этого играл Расспрос. Ну разве так можно? Конечно же, Цзэу-цзюнь был выше того, чтобы думать о слухах или о том, как они могут отразиться на его репутации. Цзинь Гуанъяо в панике думал, что не может этого допустить. Он боялся встречи с Лань Сичэнем, пусть даже и хотел ее: он в самом деле каждый день возвращался к этой мысли, но только причинял себе лишнюю боль, душевную или физическую — боль от невидимого меча, пронзающего грудь. Но эргэ плохо выглядел, когда Цзинь Гуанъяо видел его за гладью пруда. Может, для кого-то постороннего это было и не очевидно, но Цзинь Гуанъяо мог сказать наверняка: он видел Лань Сичэня таким лишь дважды. В первый раз — сразу после разгрома Облачных Глубин, а во второй — когда Лань Ванцзи, исхлестанный дисциплинарным кнутом, приходил в себя после гибели Вэй Усяня, а Лань Сичэнь места себе не находил от беспокойства за брата. Неужели и сейчас он места себе не находил от беспокойства? На сей раз — за того, кто этого точно не достоин. Так или иначе, думал Цзинь Гуанъяо, этому нужно положить конец. Нужно явиться эргэ во сне (Ангоштар умела это делать) в своем прошлом облике: таким, каким Лань Сичэнь запомнил его в последний месяц, когда они вдвоем каждый вечер ходили на ночные охоты, — заверить, что его душа не мучается в одном гробу с Не Минцзюэ, попросить прощения и навсегда исчезнуть из его жизни. Так будет правильно. С этой мыслью Цзинь Гуанъяо сел на пол в комнате Ангоштар и погрузился в медитацию.

***

Во сне Лань Сичэнь находился в ханьши. Он сидел за столом, на котором стояло две чашки остывшего чая: одна — возле него, другая — на противоположном конце, ближе к двери. Цзинь Гуанъяо сделал глубокий вдох и перешагнул порог. — А-Яо! Ты все-таки пришел! — воскликнул Лань Сичэнь, вскакивая. Цзинь Гуанъяо простерся на полу в глубоком поклоне. — Да, Цзэу-цзюнь. Я пришел сказать, что вам не нужно больше играть Расспрос. Лань Сичэнь бросился рядом с ним на колени. — Вставай, вставай, А-Яо! Это правда ты? — спросил он взволнованно. Цзинь Гуанъяо сел на полу. — Это правда я. Пожалуйста, не надо играть Расспрос. И печалиться обо мне тоже не надо. Моей души нет в том гробу — она там, где ей хорошо. — Не уходи так сразу, — попросил Лань Сичэнь, дотрагиваясь до его плеча. — Я столько тебя ждал, А-Яо. Хотел попросить прощения… ведь я тогда так и не успел. Наверное, не будь это сном, он вел бы себя иначе: сдержанно и благопристойно, — но тут Цзинь Гуанъяо потрясенно осознал, что у Лань Сичэня в глазах стоят слезы. — Этот недостойный сам должен просить прощения за все страдания, которые причинил Цзэу-цзюню и продолжает причинять! — прошептал он, сглатывая ком в горле. — Почему ты так со мной разговариваешь? — мелькнувшая на лице Лань Сичэня тень недоумения внезапно сменилась осознанием и болью. — Ах, ведь это же я сам запретил называть себя «эргэ»! А-Яо, я жалею о тех своих словах. Если ты все еще можешь так меня называть, я буду рад еще раз услышать от тебя… — Эргэ, — теперь слезы текли по щекам у Цзинь Гуанъяо. Он не ожидал, что разговор примет подобный оборот. — Прости меня, эргэ. Мне так жаль. Я пришел сегодня один раз, и больше не приду, поэтому запомни как следует: я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня. Ты ни в чем не виноват, а мне… Лань Сичэнь был настолько взволнован, что в нарушение всех правил приличия дотронулся до щеки младшего названого брата, кончиком пальца размазывая по ней слезинку. — …Мне хорошо там, где я сейчас, — решительно сказал Цзинь Гуанъяо, вставая с пола. Лань Сичэнь поднялся вместе с ним. — А-Яо, ты недоговариваешь, — сказал он с сожалением. — Не хочешь рассказать мне правду? — Но я и говорю правду! — Не всю, — Лань Сичэнь снова дотронулся до щеки названого брата, его пальцы окутало голубоватое сияние, активируя нарисованный только что слезами талисман. — Яви свой истинный облик! — велел глава клана Лань. — Ох, эргэ, был бы ты таким подозрительным раньше — и, глядишь, многих огорчений удалось бы избежать! — с ноткой раздражения сказал Цзинь Гуанъяо, которого талисман каким-то образом действительно заставил предстать в облике красавицы-пери. У Лань Сичэня на лице отразилось огромное потрясение — настолько огромное, что с лица оно распространилось и на всю ошеломленно замершую фигуру заклинателя. Молчание повисло в комнате на добрых двадцать биений сердца. — Я думал, это может быть морок или проделки хули-цзина, — сказал, наконец, Лань Сичэнь, пристально разглядывая существо перед собой. (Цзинь Гуанъяо был доволен, что он обошелся без банальных восклицаний вроде «Но как?», и сразу заговорил по существу). — Но ты все-таки А-Яо… И в то же время — нет. — Это долгая история, эргэ, — сказал Цзинь Гуанъяо, накручивая на палец кончик косы (он просто не мог удержаться). — Когда я умер в храме, то очнулся в другом месте и в другом теле. Но это не был печально известный ритуал, вернувший в мир Старейшину Илина. Это было… на самом деле то, что ты видишь, и есть мое истинное «я». Цзинь Гуанъяо рассказывал, нервно сжимая пальцы до побелевших костяшек и расхаживая взад-вперед по ханьши. Лань Сичэнь сначала так же нервно его слушал, затем с некой обреченностью сел за стол и отпил холодного чая, жестом приглашая собеседника сделать то же. — Есть какая-то ирония, — заметил Цзинь Гуанъяо, принимая приглашение, — в том, что я впервые за долгое время рассказываю тебе правду, но она звучит даже не как искусная ложь, а как детская побасенка. — Талисман истинного облика у тебя на щеке, — кашлянул Лань Сичэнь, — мешает говорить неправду. Так что я поневоле верю в твой нелепый рассказ. — Таких талисманов не существует, — отмахнулся Цзинь Гуанъяо. — А вдруг я за эти два месяца их изобрел? — приподнял бровь Лань Сичэнь. — Скажешь, у меня не было повода? — Я рад, что, когда я в этом виде, эргэ чувствует себя со мной свободнее, — ничуть не обиделся Цзинь Гуанъяо. — Все дело в том, что это сон, — простодушно пояснил Лань Сичэнь. — Чем больше я смотрю на тебя, тем больше убеждаюсь в нереальности происходящего. Вряд ли утром я придам хоть какое-то значение этой истории про фей… Скорее, истолкую ее в духе: я никогда не знал правды об А-Яо, и узнать ее мне так и не суждено, не стоит и пытаться… тем более так грубо, — он снова протянул ладонь к щеке Цзинь Гуанъяо, стирая талисман. Цзинь Гуанъяо не без облегчения вернулся в первоначальный облик, который неизмеримо больше пристал для разговора с эргэ. — Не будем о феях, саньди, — продолжал Лань Сичэнь. Я рад, что ты пришел. Я тебя заждался, — его голос, только что такой спокойный, внезапно зазвучал надломленно: —Хотелось бы надеяться, что, проснувшись утром, я поверю хотя бы в то, что с твоей душой все в порядке и ты меня простил… Но, боюсь, на это нет никакой надежды. — Но это так, эргэ, — быстро сказал Цзинь Гуанъяо, — со мной все в порядке, я тебя простил и надеюсь, что ты тоже сможешь простить меня и жить дальше, как того заслуживаешь: в гармонии с миром и с собой. А про пери — действительно чепуха, не запоминай ее. И… — он помедлил, но искушение было сильнее него, — я люблю тебя, вот это можешь запомнить. Быстро, чтобы не успеть передумать, Цзинь Гуанъяо через стол наклонился к губам Лань Сичэня и запечатлел на них мимолетный поцелуй, а после этого погрузил сон во тьму и сбежал.

***

Продолжение истории он потом узнал от Лань Сичэня. Проснувшись утром, Лань Сичэнь был обескуражен тем, что ему приснился такой глупый и неподобающий сон об А-Яо. Но, по крайней мере, этот сон хотя бы дарил надежду — и, несмотря на очевидную нелепость некоторых деталей, Лань Сичэнь был не в силах перестать мысленно к нему возвращаться. Один раз он погрузился в размышления о приснившемся с кистью для каллиграфии в руке и сам не заметил, как нарисовал «талисман», который во сне якобы мешал говорить неправду (ничего подобного наяву он, разумеется, не изобретал). Ведомый смутным любопытством, Лань Сичэнь позвал Вэй Усяня, и они принялись экспериментировать с талисманом, в результате чего выяснилось, что он действительно имеет такие свойства. Лань Сичэнь не знал, что и думать. Он попросил Вэй Усяня никому не рассказывать об этом нечаянном изобретении, а потом зачем-то спросил, не встречал ли тот когда-нибудь в своей жизни фей. Вэй Усянь сказал, что встречал только Даму Распускающихся Бутонов из Таньчжоу, и охотно поведал эту историю. Несколько дней Лань Сичэнь убеждал себя, что не стоит тратить время на глупости, но потом не выдержал, прервал уединенную медитацию и, сообщив дяде, что ему нужно совершить небольшое путешествие («Только не в Юньпин!» — немедленно заорал дядя), вылетел на мече в Таньчжоу. Сад Дамы Распускающихся Бутонов выглядел увядшим и заброшенным: по всей видимости, хозяйка его давно покинула. Лань Сичэню казалось, что этот сад — картина его души: когда-то все цвело, но теперь радость и красота навсегда остались в прошлом. Он вспомнил, как именно в этом месте увидел и узнал обезглавленное тело дагэ, и как здесь же прозвучали первые подозрения в адрес Цзинь Гуанъяо, которым он тогда не поверил. Теперь же все спуталось в какой-то тягостный клубок: скорбь по дагэ и вина перед ним никуда не делись, но теперь и в отношении А-Яо он чувствовал то же самое. Хотя нет, не то же самое — хотя бы с собой следовало быть честным: он смирился с судьбой Не Минцзюэ, но стоило перед ним забрезжить призрачному шансу — тени призрачного шанса! — вернуть А-Яо, как он уже был готов безрассудно мчаться на край земли. За два месяца в затворе Лань Сичэню не раз приходилось писать стихи — они сами лились из него, как кровь из свежей раны. И теперь, стоя в одиночестве посреди заброшенного мертвого сада, он начал читать один стих за другим, отдавая горечь и боль черным веткам и серым пожухшим травам. Когда он произносил последнюю строку последнего стихотворения, на деревьях распустились цветы. Пораженный, Лань Сичэнь стоял и разглядывал преобразившийся сад. Потом заговорил, обращаясь к Даме Распускающихся Бутонов. Сам не зная как, он рассказал больше, чем собирался, — рассказал всю историю, то, чем не мог поделиться ни с кем, даже с Ванцзи. Возможно, говорить помогало то, что он по-прежнему не видел перед собой ни единой живой души — лишь цветы, которые осыпали ему плечи и лицо лепестками. Закончил он тем, что рассказал свой сон и спросил, не знает ли уважаемая дева, где искать жилье этих фей, которые называются странным словом «пери». Никто так и не появился. Но в ответ ему откуда-то — словно бы с небес — раздался мелодичный голос юной девушки, который говорил, что обладательница его слишком незначительна, чтобы знать такие вещи, но что, если господин поэт вернется в ее сад спустя восемь дней, она успеет к тому времени найти средство ему помочь. Лань Сичэнь использовал эту отсрочку, чтобы вернуться в Гусу, оповестить удивленных дядю и Ванцзи о том, что его путешествие затянется, и собраться в дорогу. Восемь дней спустя он снова стоял в саду в Таньчжоу: цветов больше не было, но на деревьях и кустах обещанием новой жизни зеленели почки. — Дева Распускающихся Бутонов, я пришел в назначенный срок, — сказал он с поклоном. — Приветствую господина поэта! — раздался голос феи. — Я узнала все, что вам нужно: пери живут далеко отсюда, в западных землях, на горе Каф. Простому человеку туда не попасть, но я отыскала того, кто поможет вам добраться. Не соблаговолит ли господин поэт отойти на край поляны? Лань Сичэнь повиновался. Почти тут же послышалось хлопанье огромных крыльев, порыв ветра нагнул кусты и деревья, рванул рукава — и на поляну опустилась исполинская птица. Удивительно, но от нее не исходило никакой темной энергии: это явно был не оборотень, а какой-то дух. На феникса он, впрочем, не походил — скорее, на орла. Лань Сичэнь почтительно поклонился птице, и та тоже склонила голову. — Птица укажет мне дорогу? — спросил он. Орел раскрыл клюв: — Довезу на спине. Но за это ты должен отдать мне одну дорогую для себя вещь. — Не стоит так утруждаться, я мог бы просто лететь следом на мече, — вежливо сказал Лань Сичэнь. — Я летаю не по воздуху и не в материальном мире, — возразил орел. — На мече не получится за мной последовать. — Что ж, если так… Какую вещь я должен отдать? — Я только знаю, что она у тебя при себе. Лань Сичэнь принялся со вздохом опустошать рукава и мешочки цянькунь. У него не было при себе ничего важного: только то, что нужно путешественнику, да пара любимых книг, да стопка чистой бумаги, тушь и кисти. Возможно, птица хотела получить Лебин или Шоюэ? Это была бы очень серьезная жертва… но орел лишь покачал головой. Наконец, в рукавах не осталось ничего, кроме последнего крошечного мешочка. Лань Сичэнь с сомнением вытащил на свет и его, но открывать не стал. Вряд ли это именно то… — Это именно то, что мне нужно, — неожиданно подтвердил орел. Лань Сичэнь почувствовал, как его охватывает стыд — как будто он ребенок, которого поймали на горячем. Пальцы отказывались ему повиноваться, но он с нескольких попыток развязал мешочек и бережно вытащил то, что там лежало, — а была это отрубленная рука Цзинь Гуанъяо. После гибели А-Яо в храме Гуаньинь Лань Сичэнь, действуя, скорее, инстинктивно, чем разумно, подобрал ее и спрятал в мешочек цянькунь. Он собирался похоронить ее где-нибудь в тихом уголке Облачных Глубин, но потом подумал, что было бы гораздо лучше похоронить вместе и руку, и тело — пусть даже через сто лет. Он не был уверен, что его уровень совершенствования позволит ему самому дожить до того момента, и не знал никого из младшего поколения, кому можно было бы доверить столь деликатную задачу… поэтому Лань Сичэнь так и не пришел ни к какому решению насчет руки и просто хранил ее в мешочке цянькунь, время от времени обновляя на ней талисман, предохраняющий от разложения. Если бы об этом хоть кто-нибудь узнал, его репутация бы серьезно пострадала. Хоть сказочные существа и не были людьми, хоть их и не волновала его репутация или мотивы его поступков, но даже перед ними ему было неловко. — Это то, что вам нужно? — спросил Лань Сичэнь, баюкая в ладонях руку А-Яо. Птица кивнула. — И… что вы с ней сделаете? — Съем. Только так я могу быть уверен, что мы с тобой долетим, куда нужно. Лань Сичэнь окаменел. Это звучало как ужасное преступление: принести в жертву какой-то твари руку своего названого брата. Вполне вероятно, за это Лань Сичэнь будет проклят. Вполне вероятно, что А-Яо без руки так никогда и не сможет уйти на перерождение… Но если то, что Лань Сичэню приснилось, правда, то А-Яо уже не имеет никакого отношения к тому телу. Лань Сичэнь и так уже далеко зашел, ставя на реальность того, что могло быть всего лишь игрой спящего разума, — так ему ли отступать на полпути? — А моя рука подойдет? — внезапно спросил он. — Щедрое предложение, но нет, — ответил орел. — Если мне будет дозволено вмешаться, — прозвучал голос феи, — и дать совет, то вот он: чтобы открыть путь чему-то новому, надлежит сперва расстаться со старым. Пусть господин поэт не сомневается: это необходимая жертва. И Лань Сичэнь отдал руку А-Яо. Недолгое время спустя он уже стоял у ворот сада пери на горе Каф.

***

Цзинь Гуанъяо, простившись с Лань Сичэнем во сне, решил, что пора возвращаться к своему настоящему «я» и к той жизни, которую Ангоштар вела до рокового эксперимента. Кажется, она лечила волшебных существ, играла на сазе, собирала травы, читала и слагала стихи — вот этим и стоит заняться. Ангоштар стала больше времени проводить с сестрами-пери: смотреть, как разбирает споры Сетаре, наблюдать за Мехри и ее сумасшедшими магическими опытами (Мехри в такие моменты почему-то очень напоминала Вэй Усяня). Еще она гуляла по горам с Цинь Су, показывая той целебные травы, и проводила много времени с А-Суном. Мальчик наиграл ей пару мелодий на сазе — когда она повторяла их, казалось, все тревоги и печали отступают, растворяются в бескрайних небесах. На самом деле, пусть печаль и тревогу и можно было отогнать, но отсутствие надежды на еще хоть одну встречу с Лань Сичэнем было подобно отсутствию руки. Да, без надежды, как и без руки, можно жить — но что это за жизнь?! Она сидела в своей любимой части сада — той, где росли миндаль и розовые кусты (и где была могила Мэн Ши), — залечивала раны мелкому крылатому зверьку, похожему на зайца, и думала, что любые раны, если они не смертельны, рано или поздно затянутся — так затянется когда-нибудь и пустота, которая осталась после прощания с Лань Сичэнем. Она и сама не поняла, как и откуда взялось ощущение чужого присутствия, а когда подняла голову, увидела, что под миндальным деревом в конце тропинки стоит Лань Сичэнь. Конечно, это могла быть только ею же самой созданная иллюзия, но на мгновение Ангоштар позволила себе залюбоваться — тем более что воображаемый Лань Сичэнь смотрел на нее с нежностью и в то же время чуть ли не с благоговением, как на нечаянно обретенное чудо… А потом он открыл безупречно очерченные уста и невпопад произнес: — А-Яо, прости, твою руку съел орел. И тут нахлынуло потрясенное понимание: это же происходит на самом деле, эргэ правда здесь! Но потрясение было так велико, что Ангоштар и Цзинь Гуанъяо только и могли, что в один голос спросить: — Какой орел? И Лань Сичэнь в ответ принялся рассказывать — с запинками, то краснея, то бледнея, — как он читал стихи в Таньчжоу, как Дама Распускающихся Бутонов нашла волшебную птицу, которая была согласна перенести его сюда только в обмен на руку А-Яо и ничего другого не желала брать, и как после долгих колебаний ему все же пришлось отдать требуемое… Пока он рассказывал, Цзинь Гуанъяо плавно поднялся и шаг за шагом, делая длинные паузы, как будто подкрадывался к пугливому лесному зверю, приблизился к Лань Сичэню и надежно поймал его за отвороты ханьфу. — Так ты сохранил мою руку? — спросил он, глядя в это прекрасное лицо снизу вверх, как раньше (Ангоштар была даже ниже ростом, чем Цзинь Гуанъяо). — Мгм, — ответил Лань Сичэнь в духе своего младшего брата. Казалось, все слова ушли у него на рассказ о путешествии сюда, и больше ничего не осталось. — И даже готов был отдать вместо нее свою? — Мгм. — А… — голос пресекся из-за внезапно подступивших слез, — почему? Тут, очевидно, у Лань Сичэня кончились даже «мгм», потому что вместо ответа он осторожно обхватил ладонями лицо Ангоштар, наклонился и поцеловал ее в трепещущие веки. А потом немного отстранился — но лишь для того, чтобы приникнуть поцелуем к ее губам. И от этого произошло что-то невероятное: Ангоштар от головы до пят пронизало дрожащим теплом, и она впервые с момента пробуждения ощутила себя по-настоящему цельной. Цзинь Гуанъяо был здесь, но не как всегда, не отдельно: они с Ангоштар как бы перетекали из одного в другое, и чтобы приостановиться, пришлось бы специально сосредоточиться — но в такой момент сосредотачиваться хотелось лишь на том, как язык эргэ проникает ему в рот. Было так хорошо, что подгибались колени, и мир вокруг плыл, а запах роз мешался со вкусом губ Лань Сичэня… Наконец, Лань Сичэнь разомкнул поцелуй и со смущенной улыбкой сказал: — А ведь я даже не узнал, как тебя теперь зовут, — его пальцы ласково огладили щеку Ангоштар. — Можешь по-прежнему звать меня А-Яо, — предложила пери. — Боюсь, если я буду звать свою жену А-Яо, в Облачных Глубинах подумают, что я окончательно сошел с ума! — сказал Лань Сичэнь и рассмеялся.

***

Лань Сичэнь оказался тем лекарством, которого не хватало, чтобы по-настоящему затянулась рана, расколовшая душу Ангоштар надвое. Он любил и А-Яо — свой самоцвет, — и Ангоштар — драгоценную оправу вокруг него (недаром имя пери означало «перстень»). Ангоштар окончательно смирилась с тем, что она — не праведное существо, и перестала считать чем-то отдельным темную сторону своей натуры. А Цзинь Гуанъяо впервые смог увидеть Ангоштар не как благожелательно расположенного друга, а как продолжение самого себя. Несколько недель они провели в царстве пери вместе с семьей Ангоштар. Лань Сичэнь был в восторге, встретив здесь Цинь Су и даже А-Суна. Он с огромным любопытством познакомился с сестрами-пери и целыми днями был готов изучать чужеземные растения и незнакомых волшебных существ. Они с Ангоштар решили, что на ближайшие несколько лет вернутся в Поднебесную, а там уж решат, что делать дальше. Так, в общем-то, и получилось, что Ангоштар играет на сазе под деревом в Облачных Глубинах, и никто, кроме Лань Сичэня, не знает, кто она такая на самом деле.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Mo Dao Zu Shi"

Отношение автора к критике:
Не приветствую критику, не стоит писать о недостатках моей работы.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты