I'll be here for you always

«Увидимся завтра». Акутагава распахнул глаза, и в них тут же хлынула темнота; спустя несколько секунд зрение восстановилось, темнота не рассеялась, а превратилась в оттенки синего и серого: это значило, что сейчас ночь. Всё ещё больничная палата, смутно угадывающийся квадрат зашторенного окна, тумбочка у кровати — сейчас пустая, но утром на ней появится очередная порция таблеток, обязательно сопровождаемая стаканом воды. — Завтра уже наступило? — разлепив сухие губы, спросил он, и тут же сам себе ответил: — Ещё нет, Акутагава. Спи. Вновь закрыв глаза, он провалился в сон. Неторопливые спокойные дни и ночи следовали друг за другом, сливаясь в своей одинаковости, и Акутагава порой не улавливал их течения. Ему ничего не нужно было делать, ни бороться за выживание, ни отбиваться от голодных обитателей трущоб, ни защищать их, ни шататься по опасным закоулкам в поисках пищи. Пища появлялась рядом сама, каждый день по целых четыре раза, она была в тысячи раз вкуснее всего, что он когда-либо пробовал в прошлом, от него требовалось только съедать её, а ещё спать, изредка прогуливаться, если на то хватало сил, и терпеть медицинские процедуры. Все, кто к нему приходил, носили белые халаты и маски. Акутагава запоминал глаза и голос, но не имена и звания; как бы ни звучали они и как ни смотрели на него, все они носили одно имя — «доктор», и появлялись, чтобы дать Акутагаве еду, лекарства или сделать что-то с его телом. Они меняли растворы в капельницах, делали уколы, раз за разом осматривали, водили по кабинетам, провожали до душа. Всё это называлось «госпитализация», как он позже узнал, и всё это было благодаря Чуе. Помимо докторов, бывали и другие посетители, не имевшие отношения к медицине. Эти немногословные люди с серьёзными лицами порой сопровождали Акутагаву на немногочисленных прогулках, но чаще всего просто сидели в его палате и присматривали за ним, сменяя друг друга. Их отличало то, что у каждого из них при себе было оружие. Таких людей присылал сюда Чуя; Акутагава не спрашивал его, зачем. Порой Чуя заглядывал к нему и сам. Это случалось не слишком часто из-за его занятости, и, в отличие от всех остальных, его Акутагава действительно ждал. Когда тот приходил, они долго разговаривали, и, если Акутагаве не о чем было рассказать, кроме изменений в своём здоровье, то Чуя подолгу болтал обо всём на свете, что-то вспоминая, о чём-то рассуждая, так что оставалось только слушать его и вовремя кивать. Порой Чуя брался обучать его чему-то — письму, естествознанию или математике, читал с ним вместе рассказы, скорее усыпляющие, чем скучные, или странные стихи. Акутагава занимался, сколько хватало сил, лишь бы дольше оставаться с Чуей, но рано или поздно тому приходилось оставлять его, и тогда время снова замедлялось и превращалось в сплошное ожидание, прерываемое очередными появлениями докторов. Когда он проснулся в очередной раз, «завтра» уже наступило. Первая половина дня ничем не отличалась от первой половины «вчера». Чуя обещал, что снова придёт, и, пока его не было, нужные процедуры были проделаны, а обед подан и поглощён по расписанию, Акутагава весь превратился в ожидание. Когда открылась дверь, он готов был выскочить из-под одеяла, но не смог бы этого сделать, ограниченный собственной ещё не побеждённой до конца слабостью. Спустя мгновение он оказался разочарован, потому что вошёл не Чуя, а очередной доктор. — Привет, Акутагава-кун, — поздоровался он. Как и все прочие доктора, этот носил медицинскую маску, а волосы спрятал под больничную шапочку, но даже так Акутагава понимал, что впервые видит этого человека. — Как себя чувствуешь? Акутагава сказал только: — Здравствуйте, — потому что Чуя учил, что с докторами нужно разговаривать «вежливо». Вежливость заключалась в использовании правильных местоимений и окончаний. Глупо и сложно, но Чую нужно было слушать хотя бы из благодарности. Доктор вытащил из своего кармана одноразовый шприц и ампулу. Он порвал пластиковую упаковку, надел иглу, отломил колпачок у ампулы и наполнил шприц прозрачной жидкостью. Картинно щёлкая по шприцу, чтобы прогнать пузырьки воздуха, доктор смотрел на Акутагаву очень, очень внимательно. — Нужно сделать тебе укольчик, — сказал доктор. Акутагава не видел нижнюю половину его лица, но улыбка была слышна в голосе, и звучала она странно. И взгляд был странный: пронзительный, неподвижный, будто незнакомые глаза пытались прожечь в нём дыру. Что это за человек? Почему от него хочется бежать? Акутагава не боялся докторов и ничего из того, что они делали — в трущобах он переживал вещи намного хуже самых болезненных процедур. Но сейчас что-то сжималось у него внутри, он чувствовал нарастающую тревогу и не мог отвести своих глаз от красно-карих, гипнотических и опасных. — Не хочу. Доктору это не понравилось. Он навис над койкой и опустил тяжёлую холодную ладонь на плечо Акутагавы. Тот дёрнулся, но уйти от прикосновения не смог. — Прекрати капризничать и дай сюда свою руку, — потребовал доктор. — Мне уже сделали все нужные уколы. Оставьте меня в покое. Тот продолжал наседать: — Нет, не все. Тебе поменяли назначения. Только что. Не спорь мне тут, — он выходил из себя, и Акутагава напрягся, готовый использовать «Расёмон». Тело слабо, но за пределом телесности есть иная сила, так что, если нужно будет, он сможет спасти себя. Но от чего? Чуя говорил, что если доктор делает больно, то это не означает, что он хочет причинить тебе вред. Лечение может оказаться неприятным, но оно необходимо, чтобы выздороветь. Чуя говорил, что сопротивляться, нападать на доктора, тем более используя свою способность, нельзя ни в коем случае. Акутагава не хотел ослушиваться Чуи, но не видел иного выхода из ситуации, ведь этот человек… — Дазай! Маленькая рука в чёрной перчатке схватила чужое запястье, сдавила, заставив пальцы разжаться, а шприц — выпасть в подставленную ладонь. Чуя, запыхавшийся, растрёпанный и злой, стиснул трофей и выдохнул. Должно быть, он мчался сюда со всех ног. Даже забыл накинуть полагающийся халат и надеть маску. …Этот человек не был доктором. Теперь Акутагаве казалось странным, что у него не вышло узнать ряженого в медицинскую одежду человека с фотографий; с теми самыми пронзительными глазами и тонкими руками, его, кажется, невозможно было с кем-то перепутать или принять за обычного работника больницы. И всё же он обманул всех, кого было нужно. Кроме Чуи, который лучше кого-либо другого знал, на что он способен. Чуя умел выглядеть большим, даже не будучи высокого роста. Он ухватил Дазая за шиворот и без труда оттащил от своего подопечного, тряхнул, словно тряпичную куклу, рявкнул: — Ты что творишь?! Тот, разумеется, попытался вывернуться, но у него ничего не вышло: слишком уж крепкой был Чуина хватка. — Зашёл поздороваться, — Дазай раздражённо принялся отцеплять от себя Чую, но тот не отпускал. — Познакомиться, в конце концов, поближе с твоим учеником, которого ты так усердно от меня прячешь. — Как это всё похоже на тебя, — Чуя, конечно же, не ждал, что ему ответят правду. — Может, мне вколоть тебе то дерьмо, что ты притащил? А потом мы посмотрим, что с тобой будет. До этого момента Акутагава никогда не видел Чую злым, по крайней мере, настолько. Но эта злость была направлена не на Акутагаву, напротив, Чуя беспокоился за его здоровье и сохранность его жизни, и тот это понимал. Точно так же он и сам беспокоился за Чую, хотя это и не требовалось, ведь тот был достаточно силён, чтобы защитить их обоих. «Расёмон», — слово, необходимое, чтобы выпустить способность, так и не вырвалось наружу. Это попросту было не нужно. Акутагава заставил себя подавить эмоции и напряжённым комком застыл, слушая недружелюбный разговор между двумя своими гостями. — Я запрещаю тебе к нему приближаться, — Чуя, наконец, отпустил Дазая и отряхнул руки, будто только что потрогал нечто крайне мерзкое. — Какого чёрта ты решил, что можешь расставлять мне ограничения? — тот выпрямился, оправил смятый воротник. — Да потому, что ты долбанутая скотина, и если тебе позволить делать то, что захочется, ты устроишь конец света. Дазая боялись в Портовой Мафии, несмотря на его юный возраст и неброский облик; вскоре со времени его появления в организации никто уже не обманывался внешностью хрупкого подростка. Он знал ужасно много, ужасно в буквальном смысле, а если не знал, то добыть нужную информацию ему не составляло труда; он имел рычаги давления на всех и каждого и пользовался ими без зазрения совести, и ему всё равно было, друг перед ним или враг, когда нужно хотелось добиться своего. Ему не составляло труда разрушить чью-то жизнь или вовсе закончить её одним из страшных способов, которые мог вообразить себе больной, извращённый разум. Неспроста он работал в отделе пыток. Причём работал настолько хорошо, что считался лучшим в своём деле. Так говорил Чуя. Один из немногих, кто не боялся Дазая. — И не ври, что тебе это не нравится, — продолжал Чуя, распаляясь от собственных слов. — Тебе в кайф, когда тебя ограничивают, когда пресекают твои выходки: чужие запреты — твоё топливо. Потому что, когда ты получаешь от жизни всё, чего пожелаешь, тебе становится скучно. Неинтересно постоянно выигрывать и добиваться, чего угодно, по щелчку пальца. Всё время кажется, что чего-то не хватает, всё время чего-то мало, да? Дазай молчал и слушал, не кивая и не споря, а лишь хмыкая и глядя насмешливо-выжидающе, мол «продолжай», и его, кажется, уже вовсе не интересовал ни Акутагава, ни шприц, который Чуя спрятал в один из своих карманов. — А когда тебе скучно, когда ты изнываешь от невозможности получить больше, чем у тебя уже есть, просто потому что у тебя есть всё, жизнь становится не мила, и хочется избавиться от неё, и кажется, что это легко и забавно — выбросить себя из окна, как бумажку в мусорный бак, или пустить себе кровь, и тогда ты делаешь это снова. — Чуя замедлил речь, внимательно поглядел на своего соперника-собеседника, и голос его изменился, стал серьёзнее и тише, — С тех пор, как ты узнал о том, что Акутагава здесь, со мной, сколько раз ты пытался убить себя, Дазай? Тот лишь вытянул в тонкую линию губы и чуть сощурил глаза, но Чуя ответил себе сам: — Ни одного. И тогда Дазай засмеялся. Акутагава не знал, что смех может звучать страшно, но пример был прямо перед ним. — Как же ты из шкуры вон лезешь, лишь бы показаться умным, — Дазай сверкнул глазами, шагнув к Чуе ближе, и теперь разница в их росте видна была ещё явней. — Ещё и отчитываешь меня, как десятилетку, тоже мне, большой начальник, — он выделил слово «большой», явно довольный своим умением язвить. Чуя лишь устало вздохнул. — Да ты ведёшь себя, как десятилетка. Ты совсем не вырос, Дазай. Не желая больше слушать Дазая, Чуя толкнул его к выходу из палаты. Тот не слишком сопротивлялся, делая это скорее для виду, и дал себя выдворить; наконец, Чуя закрыл дверь и прижался к ней спиной, переводя дух. — Как же он мне надоел… — тихо пробормотал он скорее себе, чем Акутагаве, и машинально пошарил по своим карманам. — И шприц стащил. Когда только успел? Наверное, очень не хотел, чтобы я узнал, что там. Хотя так ясно, что далеко не витамины. Сняв шляпу и сбросив ботинки, Чуя забрался на койку рядом с Акутагавой и лёг с краю, подложив ладонь под голову. — Извини за это, Рюноске, но я уже не знаю, как с ним разговаривать. Я так испугался, что Дазай сделает с тобой что-то… Ох, — он выглядел совсем измотанным, казалось, того и гляди заснёт, но всё же продолжал говорить, задавать обычные, простые, но важные вопросы, которыми начинал каждую встречу с Акутагавой. — Как ты себя чувствуешь? Ты ел? Чем занимался сегодня? — Всё в порядке, Чуя-сан, — «Чуя-сан», а не просто «Чуя», потому, что с теми, кого уважаешь, нужно разговаривать вежливо, а Чуя был тем, кого Акутагава уважал больше всех. — Я хорошо себя чувствую и ел три раза, — немыслимое везение для бездомного мальчишки, но для нынешнего Акутагавы обычное дело. Продолжая говорить, он сунул руку под подушку, чтобы достать и протянуть Чуе блокнот. — Утром приходил ваш друг, мы повторяли с ним хирагану. Сегодня я смог написать ваше имя. Своё ещё не могу, оно сложное, оказывается. Друга Чуи, улыбчивого высокого человека, всегда тепло одетого, звали Рандо. Каждый раз, когда он приходил, всё вокруг окутывало золотое сияние: то была его способность, создающая четвёртое измерение — она превращала больничную палату в неприступное убежище. Чуя говорил, что если Рандо присматривает за Акутагавой, то можно быть абсолютно спокойным. Ведь Рандо не позволит незваным гостям, и в особенности Дазаю, проникнуть к его подопечному. — Вот как. Ты такой молодец, — похвалил его Чуя, раскрывая блокнот. Он внимательно осмотрел иероглифы, старательно выведенные ещё неумелой рукой. Кажется, «Накахара Чуя» в нижней части страницы порадовало его больше всего. — Надо бы и мне с тобой сегодня позаниматься. Давай-ка я отдохну пять минут, и мы начнём. Вернув блокнот владельцу, он закрыл глаза и тут же отключился. Акутагава, конечно же, не собирался будить его ни через пять минут, ни через десять. Чуя сделал всё для того, чтобы обеспечить Акутагаве лечение, уход и безопасность, совмещая это со своей непростой работой и прочими делами. Ради этого он пренебрегал собственным отдыхом и частенько забывал даже поесть. А после того, как лечение окончится, Чуя обещал начать тренировать Акутагаву, чтобы тот лучше управлялся со своей способностью, и показать самые красивые места, какие только есть в Йокогаме. Но сначала они поедут домой. «Дом» — новое, чужое слово, которое Акутагаве пока что было проще написать, чем понять; место, где спокойно и уютно, место, куда хочется вернуться. Где бы это место ни оказалось и как ни выглядело, для Акутагавы оно было рядом с Чуей. Так говорило глубинное, сильное чувство, что зародилось в его душе в ту секунду, когда чужая куртка легла на его продрогшие плечи. Это чувство — пожалуй, первая осознанная эмоция Акутагавы, — называлось благодарностью. Хотелось отплатить ему стократно, сделать для него всё на свете, но единственное, что Акутагава сейчас мог, это дать Чуе отдохнуть. Он протянул руку к спящему и аккуратно, невесомо погладил его по волосам, думая о том, что однажды — наверное, много позже, когда вырастет и станет сильным, — будет защищать Чую так же, как тот защищал его.