По-настоящему смешно

Слэш
R
Завершён
15
Размер:
4 страницы, 1 часть
Описание:
Аманэ правда пытался забыть, закрыть глаза и ящик с ножом на ключ, а после поместить в опустевшую птичью клетку все прошедшие моменты, но дрожь в каждом движении выдаёт его с потрохами, говорит: "не спрячешься, не убежишь". Что-то мягкими лепестками растёт под рёбрами, обвивая нервы и кости; что-то медленно убивает, и Аманэ, крича во весь сорванный голос, зовёт это виной.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
15 Нравится 3 Отзывы 2 В сборник Скачать

Впервые

Настройки текста
Цукаса говорит. Он никогда не умел молчать, это ещё у него с детства было: учителя силились усадить его за парту, а он бегал по классу, прыгал на столе, и родители тщетно пытались его накормить, пока он вертелся на своём детском стульчике. Прохожие шептались, смотрели косо, им хотелось рот маленького мальчика, кричащего на всю улицу, нитками зашить — он ведь мешает, отвлекает, глаза мозолит своим всегда открытым ртом: что на уроке, что на детской площадке. Аманэ на них тоже злобно смотрел, бурлил взглядом исподлобья, потому что никто из них не может понять, какой Цукаса хороший, потому что Аманэ — старший брат, и он должен Цукасу от всего защищать: рука в руке, ладонь на рту, губы к кровоточащей ранке. Вдвоём против всего мира — самоотверженность, которую ждут мама и папа, когда оставляют его играть с Цукасой в песочнице и держать его, когда он опять начнёт бить соседских мальчишек. До крови, до хруста костей и молочных зубов под пальцами, пока не прибегут уже их, чужих, родители, — не работают, наверное, как мама и папа, вот и на улице с детьми сидят, — не растаскают по разным углам, выкрикивая громко проклятия. А Аманэ плевать, ему всё равно, он же старший, и Цукасе плевать тоже, он только себе под нос усмехается, улыбается, хихикает так по-детски и смешно, что ему самому смеяться хочется, но не получается. Наверное, когда-нибудь он эту шутку поймёт и они вместе посмеются уже по-настоящему — близнецы ведь, родные друг другу до одинакового ритма сердцебиения, до одинаковых ответов в тестах и цвета радужек глазных. Их разлучить — убить одним выстрелом и не факт, что Аманэ с Цукасой, а не себя; их поссорить, разделить каким-то дурацким спором — невозможно, и мама, приходя домой в слезах снова, смотрит редкий раз с одобрением, потому что всё так и должно быть. Потому что Аманэ — хороший-хороший и самый добрый мальчик, какой только может быть, и все врачи врали, что Цукаса не такой, к а к н а д о, что Цукаса не сможет как Аманэ быть. Вон он ведь, рядом, руку протяни и дотронься впервые за несколько рабочих дней: шагает, как Аманэ, к нему жмётся волком хищным, что в клочья за брата любимого любого разорвёт, и учится он не хуже Аманэ, и смеётся так, что душа у папы с мамой не болит. А у Аманэ она, кажется, скоро разорвётся. Им обоим по двенадцать, но руки по-прежнему рядом, а глаза жёлтые, как янтарь, заменяют взглядом своим проницательным всё вокруг и рядом — так, что не хватает от страха воздуха; Аманэ впервые хочется, чтобы на Цукасу смотрели так, как смотрели раньше: с опаской, с пренебрежением, с паникой, схожей в росте на взлёт крещендо. Аманэ хочется, чтобы другие, а не он сам, смотрели на Цукасу — его любимого младшего бедного брата — вот так. Но колени дрожат снова, рука в руке для него уже н е в порядке, Цукаса не в п о р я д к е, и Аманэ хочется, Аманэ молит, опускаясь на четвереньки, чтобы родители — эгоист, правда? — пришли пораньше, увидели за стеклом бутылок его — и х — наконец. Мама опускается на колени перед иконой, — счастливая в неведении, прекрасная в трезвой радости, — пальцы скрещивает тонкие, красивые, в замок; ресницы от слёз блаженных блестят, сверкают изумрудами, она хвалы возносит богам: за то, что её мальчик, Цукаса, обрёл покой и умиротворение, за то, что Аманэ ему в этом помог, за то, что в доме всегда есть вода и хлеб. Аманэ делает то же самое, только не ресницы, а губы от крови блестят, он ладони материнские, трудящиеся в их же благо целует, прижимает, знает: ради родителей и Цукасы нужно терпеть. Нужно уметь прощать, нужно врага своего возлюбить. И Аманэ правда пытается врагов своих полюбить, правда старается всё им простить. В первый раз стоит, целуя статуэтки, пред наславшими всё э т о богами на коленях; во второй — на коленях, дёргаясь от каждого шороха и вздоха, трогает брата в л и ч н ы х местах, хотя сам мог бы давно нож в горло своё воткнуть и оборвать жизнь главного врага — себя. Цукаса гладит по голове, волосы рвёт, говорит, что любит и любви этой должно хватить на двоих, но Аманэ сегодня особенно жалкий. Цукаса давит на рёбра и выпирающие кости, кусает бинты, а Аманэ смотреть не может больше, как луна насмешливо-свободно за окном висит — в ладонях лицо прячет, в запястья, синяками покрытые, надрываясь, кричит. А завтра он улыбку тянет от уха до уха: вены нетронутые, чистые, детские, глаза сияют задорно, смешливо, точно мальчик волосы-иголки причешет пятернёй и пустится в пляс. А завтра он в классе своём сидеть будет, окружённый лаской и такими же игрушками, и на вопросы о брате губы в улыбке любопытной кривить, намазывать небрежно, мол, тебе зачем и когда? Потому что всё идёт так, как Цукасе хочется, а Аманэ — старший брат «нашего бедненького Цукасы» и хороший-хороший сын. Он должен понимать, л ю б и т ь и заботиться о своём братике, потому что он может никогда не быть таким, как он сам и все остальные дети. Он должен молчать, потому что теперь он не такой, как остальные дети, со своими бинтами на двух руках и новыми царапинами на щеке, и мама с папой так трудятся, чтобы вы потом выметали сор из избы? Он должен молчать — и молчит. А Цукаса говорит, говорит и говорит, мурлычет на ухо колыбельные и баллады, ножницами по мочке в шутку проходясь; говорит, говорит, говорит, вдавливая его голову в подушку, и для Аманэ нет ничего, кроме его слов: забираются под рубашку, пуговицы не трогают, а на пол кидают, в рот и голову проникают насильно, пеленой застилают глаза. Аманэ спрашивает, пока руки его раздевают, и тело его всё дрожит, съёживается, мурашками покрывается, в них теряется, хоть и дураку понятно: не убежишь. Аманэ не пытается уже за запястья держать, успокаивать, только голос тихий остаётся от прежних попыток заставить прийти в себя: — Когда тебе будет достаточно? Аманэ не знает, кому вопрос он задал; Аманэ не знает ничего, если уж честно говорить, без липы и фальши, кроме того, что мальчик, нависший над ним, — Цукаса, его брат, а тот, кто под ним — пародия, карикатура кривая, насмешка тех же богов, но не Юги Аманэ. И Цукаса смеётся. Аманэ тоже. Потому что теперь нет никакого Аманэ, не здесь, не под Цукасой Юги, который целует мокро и грязно, как не целует никто из взрослых и в целом людей, размазывая по коже обыкновенной синяки-гематомы-царапины-ссадины; кидая камни на горло и почти что сворачивая пальцами шею. Потому что нет ничего смешного ни в крови под носом дворовых мальчишек, ни в белизне, подмешанной домашней кошке в молочный чай, и никогда не было. Этот мальчик-убийца, мальчик-мучитель над его головой — Цукаса и он всегда был им. Всё остальное — мираж и ложь равнодушных взрослых: спрячься в домике из моральных устоев и закрой глаза крепче. Но Цукаса — всё, что у него осталось из более-менее реального; лунный камень и детские мечты о далёком спутнике не в счёт, они обратились в звёздную пыль и валяются у учителя, который не может никак помочь, хоть и Аманэ — эгоист-эгоист — пытается считать, что он н и ч е м это не заслужил. Пытается. Правда пытается. Но попытки гиблые, как Лазарь, а Иисус со своим оживляющим свойством где-то далеко на пыльной полке с книгами без картинок и привычного запаха спиртного. — Давай так, — Цукаса смеётся и дышит в губы жарко, смело, насмехаясь, — Если мама и папа проснутся от твоих криков, то я больше никогда тебя не трону. Можем даже вырубить звук телевизора и сделать э т о за диваном. Им обоим одиннадцать, Цукаса не в первый раз просится в его постель; близнецы неразлучные, близнецы родные, они всё делают вместе и никакой диагноз им не помешает. Крокодилы на стенках дома тоже кривые, не такие, как окружающие их хотят видеть, но им всё равно — они красивые, большие, злобные. Цукаса ради интереса спрашивает, шепчет чересчур громко и уверенно для тонких стен и маленького города: — Ты же меня не оставишь, Аманэ? Не улетишь от меня на Луну? Аманэ не колеблется — не имеет права. Янтарные глаза глядят в душу по-взрослому, залезают в сердце и разум, чтобы ответ, точно фотографию, проявить; старший ладони младшего в свои, чуть большие, берёт, сжимает, как делает мама. — Ну, конечно. Я всегда буду рядом! Только сейчас ему вообще этого не хотелось бы: рука в побитой руке ноет от тупой боли, щемящее чувство распространяется холодком по телу всему. Аманэ хрипит от боли расстрелянной птицей, вжимается спиной в диван и чувствует, как Цукаса хохочет до боли в лёгких: родители спят, не думая и пошевелиться, открыв зашитые нитями слепой веры глаза. Цукаса смеётся. Смеётся. Даже когда в груди оказывается нож. Что-то мягкими лепестками растёт под рёбрами, обвивая нервы и кости; что-то медленно убивает, и Аманэ, крича во весь сорванный голос, зовёт это виной. Аманэ впервые по-настоящему смешно.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты