i hate everything about you

Утро началось для Хосока непривычно. Чон смотрит на свои наручные часы и видит 8:45. Он бы сидел за кухонным столом и спокойно пил любимый горький кофе, но сейчас ему приходится сидеть на диване в гостиной, нервно покусывая губы и ожидая отца, который должен прийти с минуты на минуту. — Ты же знаешь, что я сейчас в отношениях с Джиëн? — на лице отца добрая улыбка, а в руках тяжёлый стакан, наполненный янтарным виски. — Она переезжает к нам. Хосок резко поднимает опущенную голову и округляет глаза. Ему не послышалось? Какая-то женщина, с которой отец якобы встречается, внезапно решила к ним переехать? Жить в этом доме, пить и есть из коллекционного сервиза Чонов, покупать себе одежду за отцовский счёт и, самое главное, стать Хосоку мачехой? Абсурд. — Но ты не беспокойся так сильно, — отец отпивает немного и, прожмурившись от горечи, продолжает. — Она не одна, у неё есть сын. Он младше тебя на три года, но думаю, общий язык вы найдёте. Наконец-то обзаведёшься нормальными друзьями и не будешь раком-отшельником. — Что ещё за новости? — хмурится Хосок. — Ты серьёзно впустишь в дом какую-то незнакомку с её оборванцем-сыном? С ума сошёл? — Она не незнакомка. Ты же понимаешь, что я встречаюсь с ней довольно продолжительное время и хорошо изучил «от» и «до». И сын её не оборванец. То, что они жили бедно, ещё не определяет их как людей, — уверенно говорит отец, сверля сына взглядом. — С каких пор полгода стало продолжительным временем? — усмехается парень. — Ты серьёзно считаешь, что она просто так появилась в твоей жизни? Судьба, думаешь? — злится Чон. — Да они просто ищут наживу! Все свои мысли Хосок озвучить не успевает — сильная пощёчина прилетает от отца, временно дезориентируя. — Не смей так говорить! — кричит. — Я наконец-то смог найти человека, которого по-настоящему полюбил, и сын у неё замечательный! В отличие от тебя старается, из кожи вон лезет, а не на отцовской шее сидит, ноги свесив, — цедит мужчина. — Если ещё хоть одно плохое слово в их адрес услышу, ты вылетишь из этого дома и навсегда лишишься наследства. И компания перейдёт в руки Чонгука, даже не сомневайся, — завершает отец и покидает гостиную. «Чонгук, значит…», — думает Хосок и чувствует, что это имя уже всем своим существом ненавидит. В тот день его отец погорячился. Хосок никогда не сидел на его шее, всегда упорно работал и саморазвивался. Днями и ночами зубрил школьный материал, отлично сдал экзамены, самостоятельно поступил в один из лучших университетов страны. Сам зарабатывал, сам накопил, сам жил, он всё делал сам. Но отец это попросту не замечал, привыкнув считать, что если Хосок брал раз в неделю у него деньги на карманные расходы, то жил за его счёт. Хосока от обиды трясёт, хочется заплакать и всё вокруг разрушить, но он держится, не собирается в первый день знакомства со сводным братом показывать свою слабость. Когда на часах показывает 9:00, в дом въезжают возлюбленная отца и её отродье сын. Хосок входит в главный зал и видит, как прислуга забирает вещи приезжих. Чёрный чемодан с яркими наклейками бросается ему в глаза, и он сразу же понимает, кому он принадлежит. Чон переводит взгляд на женщину: на её лице счастливая улыбка, она обнимает отца и, встретившись глазами с Хосоком, приветливо машет ему рукой. Хосок сдержанно кивает ей в ответ, пытаясь выдавить доброжелательную улыбку, и оглядывает её внешний вид на наличие каких-либо отталкивающих признаков. Дама выглядит до жути доброй и милой, в глазах ни капли надменности или попытки обмануть (а Хосок таких за километр чует), и аура у неё притягивающая. Ладно, здесь промах. Возможно, Хосок отчасти понимает, почему отец влюблён в неё: копия хосоковой матери, даже внешностью похожа. Чон на неё злиться не может, но и строить из себя радушного не собирается. Будь, как будет, и плевать, что о нём подумают. — Здравствуй! — подбегает к нему женщина. — Ты же Хосок, верно? — Чон кивает. — Твой отец много о тебе рассказывал. Ты действительно очень красивый и статный парень, — она улыбается и восхищённо разглядывает Хосока, отчего тот слегка смущается. Неподдельная радость в чужих глазах пригвоздила его к полу, обескуражила. Чон себе удивляется, когда видит напротив свою родную маму, в глазах которой лишь любовь. Хосок её почти не помнит, но чувствует, как сильно они друг друга любили. Ему бы обнять её, прижаться к груди и выплакать всю обиду на отца, обстоятельства, жизнь и собственную слабость, пока нежные руки по голове поглаживают, успокаивая. Но он понимает, что это будет не то. Хосок свою мать никогда не вернёт, смирился с этим, но от этого не легче. — Мам, а где моя комната? — раздаётся юношеский голос и Хосок отмирает. Переводит взор на парня позади женщины и видит совсем ещё несостоявшегося подростка, одетого в простую чёрную толстовку, порванные чёрные джинсы и тяжёлые берцы. На шее висит массивная цепь, а в ушах — не менее массивные кольца. «Очередной неформал», — про себя подмечает, но взгляда отвести не может. — Привет, я Чонгук, — парень пожимает ему руку и натянуто улыбается, обнажая белоснежные зубы. «На кролика похож», — мысленно смеётся Чон и пожимает в ответ, называя своё имя. Хосок бы сказал, что Чонгук не такой уж и плохой, даже привлекательный, но прекрасно знает, что подобные Чонгуку в жизни состоявшихся людей так просто не появляются. Цепляется за эту мысль мёртвой хваткой и не позволяет себе увидеть в ином ключе сводного брата.

***

— Ты меня уже заебал, — цедит Хосок и видит, как Гук в ответ усмехается. — Вы только посмотрите, кто злится, — откровенно смеётся. — Что, не нравится, что какой-то пацан вдруг стал членом твоей семьи? Что твой отец теперь обеспечивает не только своего любимого сыночка? Ах да, стоит отдать должное этому самому сыночку: такой мрази свет не видывал! Я вообще удивляюсь, как тебя до сих пор за шкирку не вышвырнули из дома или на улице не избили из-за твоих выходок. С каждым последующим словом младшего в Хосоке разгорается неведомая доселе ярость. Хосок сам себя пугает, когда чувствует, как кровь в жилах вскипает, глаз нервно подёргивается, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Так и хочется со всей силы вмазать по этому красивому личику этой противной морде. Но Чон, одёрнув себя от подобной мысли, разжимает кулаки и чувствует, как следы от ногтей неприятно саднят на ладони. А тем временем Чонгук всё продолжает высказывать старшему, даже не думая закрывать рот. — Меня бы здесь никогда не было, мы бы с тобой ни за что не свете не пересеклись, но так сложились обстоятельства, так что, будь другом, завали своё ебало и прекрати меня доёбывать! — Чонгук тяжело дышит, вперившись недобрым взглядом в Хосока. Чон-старший видит эту не наигранную злобу в глазах брата и, сам того не замечая, вновь начинает разгораться. Да кто Чонгук такой, чтобы от Хосока нос воротить? Он должен быть благодарен, что отец старшего позволил этому проходимцу и его матери жить здесь, есть за чонов счёт, нормально одеваться, получать образование и жить, ни в чём себе не отказывая. Сказать спасибо, что отец позволил ему вновь обрести семью. Но Чонгук слишком глуп, чтобы понять такие простые вещи, и Хосок клянётся себе, что ещё одно нелестное слово в свой адрес не потерпит. — Блять, ты самый худший человек, которого я только встречал. Я тебя ненавижу, — шипит Гук, и Хосок не выдерживает. Он ежесекундно подлетает к застывшему парню и, толкнув к ближайшей стене, бьёт наотмашь прямо в скулу. Младший жмурится от боли, подносит руку к горящей стороне лица и осторожно касается участка кожи. — Сука, — с особой ненавистью шепчет младший, когда ощущает острую боль от прикосновения. Он своё терпение тоже исчерпал. Гук толкает брата в грудь и ответно ударяет в нос. Хосок готов признать, что удар был сильным. Настолько, что голова откинулась назад, а из носа вмиг хлынула кровь. — Мудак, — произносит старший и хватает брата за грудки, встряхивая. — Совсем охуел?! — Плачу той же монетой, — выплёвывает и вновь получает кулаком по лицу. Потом ещё, ещё и ещё, пока Хосок окончательно не теряет рассудок от ярости и со всей силы откидывает младшего в сторону. Тот, не удержавшись на своих двоих, валится на пол, больно ударившись спиной, и кряхтит, пытаясь встать. Но Чон-старший пресекает все чонгуковы попытки подняться, садясь на него и сжав кисти в собственной руке. — Ты мерзкий, — шипит и наносит удар по лицу. — Отвратительный, — кулак встречается с чужим носом. — Неблагодарный, алчный, — продолжает бить, не слыша вопли младшего. — И лживый лицемер. Хосок в последний раз бьёт брата и, видя, что любимое лицо превратилось в кровавое месиво, приходит в себя. Он пугается, когда осознаёт, что натворил; аккуратно берёт Чонгука за голову и просит посмотреть ему в глаза. И Чонгук, отплевавшись кровью, смотрит. Хосок видит лишь ненависть. Ненависть и бесконечную обиду. — Гук-и, — шепчет, нежно поглаживая по щекам. — Прости. — Пошёл ты, — скалится младший и, отпихнув брата, с трудом встаёт на ноги и плетётся в сторону ванной. Хосок подскакивает следом за ним, но не успевает: дверь закрыта, а за ней журчит вода и чертыхается младший. — Гук, давай поговорим, — говорит Чон. — Я не знаю, что на меня нашло, правда. То, что я наговорил тебе, это… Просто забудь, ладно? Я так не думаю, честно, я… Наверное, просто с ума сошёл. Ты же мне веришь, да? — с мольбой смотрит на закрытую дверь Хосок и сглатывает, когда вода затихает. — Чонгук? Дверь открывается, заставляя Хосока отшатнуться. На лице младшего больше нет крови — только багровеющие синяки и гематомы. Он смотрит исподлобья, прожигает взглядом дыру в Хосоке и молчит. А молчание это Хосока изнутри сжирает, потому что если Гук молчит — значит, не верит. — Поговорить хочешь? — тихо спрашивает Чон-младший. — О чём? О том, как ненавидишь меня и считаешь неблагодарной тварью? Или о том, что твой великодушный отец меня с матерью на улице, как бездомных шавок, подобрал? А может быть, о том, что я — твоя главная ошибка? — Нет, — заявляет старший. — Я хочу извиниться. — Нахуй мне не сдались твои извинения, — рычит Чонгук и, толкнув брата плечом, движется в свою комнату. Хосок смотрит ему в спину, но следом не идёт. Нужно время. Чонгук остепенится, всё обдумает, а потом они спокойно поговорят. И Хосок, может быть, наконец признает, что влюблён. Влюблён в собственного сводного брата.

***

Через час Гук выходит из комнаты и вытаскивает за собой чемодан, с которым год назад пришёл в дом Чонов. Хосок выходит из кухни на шум и наблюдает за тем, как брат оставляет чемодан с двумя сумками в коридоре и вновь возвращается в комнату. — Что это? — спрашивает старший, зайдя в чонгукову спальню. — Мои вещи, — обыденно отвечает тот. — Завтра же съеду, не переживай. Сегодня, правда, ещё придётся меня потерпеть, но осталось не так много, поверь. Больше мы никогда не увидимся, Чон Хосок. Парня дрожь пробирает от этого холодного «Чон Хосок». Гук никогда его так не называл. Мудак, скотина, сволочь, гандон — да, но полным именем — ни разу. И от этого как-то по-особенному паршиво. — Ты никуда не уходишь, — заявляет и смотрит в удивлённое лицо напротив. — С чего это? — прыскает младший. — Будешь меня здесь как грушу для битья держать, что ли? Злость на мне вымещать? — Не имеет значения. Ты остаёшься, это не обсуждается, — отрезает Хосок и собирается выходить из комнаты, но голос брата его останавливает. — Что, главным себя возомнил? Меня вот только одно интересует: чем я тебе так понравился? — хмурится Чонгук и идёт в сторону замершего в дверном проёме Хосока. — Тем, что я алчный и мерзкий? Отвратительный лицемер? Или веду себя, как шлюха? — наступает Гук. — Как ты меня ещё называл? Продажной подстилкой? — смеётся парень. Хосок сверлит его взглядом, а Чонгуку от этого в разы забавнее. От старшего такая злоба исходит, что можно в ней задохнуться, спичку бросить и всё вспыхнет, а Гук с этим огнём играется, словно пироман. — Не в этот раз, Чон Хосок, — говорит и смотрит в чужие глаза с насмешкой. Хосок в детские игры давно не играет и Чонгуку подыгрывать не станет. Хватает того за горло и, с силой впечатав в стену, шипит в лицо брата: — Я сказал, что ты остаёшься. Меня не ебёт, что ты там себе надумал, но ты живёшь здесь и продолжаешь играть в счастливую семью. И я по-прежнему твой брат. И никто не должен узнать о случившемся сегодня, иначе у тебя, мрази, будут проблемы. Понял? В бездонных чёрных омутах хосоковых глаз разгорается огонёк, и Чонгук знает, что является бензином для бушующего пожара внутри старшего. Хосок сам не подозревает, что давно от Гука смертельно зависим, и, если он уйдёт, Хосок себя заживо похоронит. Чонгук ему в лицо смеётся, водит руками по чужим, сжимающим его горло, и, выдохнув, тонет в хосоковой тьме, не пытаясь спастись. — Ты так боишься меня потерять? — наклоняет голову вбок. — Или боишься, что станешь ничтожеством в глазах своего отца? Или что о тебе люди дурное подумают? — ядовито улыбается Чонгук. — Что же в твоей голове, Чон Хосок? Почему ты меня душишь? Хосок руку на горле не сжимает, а Гук свободно дышит. Чон его не физически душит. Он накинул тяжёлые цепи на брата, всего ими обмотал, замок огромный на них повесил, а ключ выкинул. Нет больше свободы Чон Чонгуку. Но младший оказался умнее: перекинул цепи на брата, привязав к себе намертво, и с камнем тяжёлым бросился в воду. Чтоб наверняка, чтоб точно оба не выжили. Нет больше власти Чон Хосоку. Он утонул в чонгуковых глазах с самого первого дня и даже со смертью своей смирился. Вот только Чонгук его не топит — всё даёт запастись спасительным кислородом, а потом вновь погружает с головой в воду. А Хосок бы лучше давно воды в лёгкие набрал, чтобы до жгучей боли и страшной агонии, зато больше бы не пришлось каждый раз фениксом из пепла восставать и в младешго по-новому влюбляться. Хосоку так жить страшно. — Правда хочешь знать? — спрашивает Хосок и, видя короткий кивок, отпускает шею брата. — Потому что люблю тебя. Сердце Чонгука пропускает удар и, кажется, на секунду останавливается вовсе. — Не как брата люблю, — шепчет старший и подходит вплотную. — Я с тобой хочу встречать рассветы, смотреть фильмы, готовить ужины, смеяться без причины, гулять допоздна, видеть каждую твою улыбку, разжигать в тебе счастье, — проводит рукой по чонгуковым волосам и заправляет прядь за ухо. — Хочу тебя целовать, глубоко и страстно, просыпаться в твоих объятиях, а потом втрахивать в кровать, упиваясь твоими стонами. Всего тебя хочу, Чонгук. До безумия хочу. Чонгук чувствует, как резко становится жарко. К его щекам приливает краска, а томное дыхание Хосока всё только усугубляет. У Гука мурашки по коже от чужого шёпота, тугой узел внизу живота закручивается и отдаёт возбуждением. Хочется, чтобы Хосок его поцеловал, искусал губы до крови, а потом прямо здесь грубо взял и по всему телу оставил свои метки. У Чонгука коленки от таких мыслей начинают трястись, а в штанах стремительно теснеет. — Хочешь?.. — спрашивает Хосок, и Чонгук прекрасно понимает, что хочет. Несмело кивает брату и чувствует, как чужие губы накрыли собственные. Глаза прикрывает, а хосоковы ладони придерживают за лицо, не отпускают от себя. Старший целует глубоко, проникает языком в чонгуков рот и, не ощутив сопротивления, внутри всё вылизывает. Гук ему робко отвечает, держится за сильное плечо, боясь не устоять на подкосившихся ногах. Хосоковы руки уже блуждают по телу, заползают под кофту и оглаживают каждый миллиметр кожи. Чонгук отстраняется, разрывает тонкую нить слюны, что протянулась между их ртами, и смотрит в возбуждённые глаза напротив. — Ты уверен? — спрашивает Хосок и выжидающе смотрит. — Уверен, — выпаливает Чон и снова находит на своих губах хосоковы. Одежда стремительно оказывается на полу, и два обнажённых тела прижимаются друг к другу. Хосок валит брата на кровать и нависает сверху, продолжая выцеловывать созвездия на его теле. Чонгук зарывается в волосы старшего, вдыхает запах мяты и прогибается, когда горячие губы касаются головки члена. Хосок усмехается, медленно насаживается ртом, наполовину заглатывает, а потом выпускает изо рта. Ведëт языком по всей длине, останавливается на головке, тщательно вылизывая, проводит кончиком языка по уретре и наслаждается задушенным стоном. Вновь поднимается вверх, чтобы утянуть Чонгука в поцелуй, — младший ему с остервенелостью отвечает. Хосок отстраняется и глазами спрашивает, где смазка, на что Чонгук кивает в сторону полки с книгами. Хосок мысленно удивляется такой беззаботности брата, ибо кто такие вещи в людных местах хранит? Чон достаёт искомое и снова переводит всё внимание на младшего, который в нетерпении мечется по кровати, ожидая дальнейших действий. Хосок выдавливает лубрикант на пальцы, согревает, а потом подносит один палец ко входу Чонгука и осторожно проникает, не встречая никакого сопротивления. Понимая, что один палец спокойно двигается, он добавляет второй, и тот тоже беспрепятственно растягивает нежные стенки. — Я растянут, — стыдливо шепчет Чонгук и видит довольную улыбку на лице брата. — Вот как, — говорит и невесомо целует Гука в нос. Вынимает пальцы и приставляет головку, наблюдая за реакцией младшего. Тот, замерев в ожидании, смотрит в глаза Хосока, и от этого взгляда карих глаз, что застелены поволокой, Чону окончательно срывает голову. Он проникает в Чонгука наполовину, после чувствует, как тот его сжимает, и просит расслабиться, расцеловывая любимое лицо. Продолжает двигаться медленно и осторожно, смотрит за эмоциями брата, пока сам от желания сгорает заживо. Чонгук быстро привыкает, сам насаживается до основания и молит его трахнуть. Хосок перед ним бессилен. Подтягивает за колени к себе, закидывает ноги на плечи и начинает набирать темп, слыша тихие постанывания Гука. Внутри мокро, жарко и узко — Хосок от этих ощущений умирает и заново возрождается, когда Чонгук вскрикивает и прогибается подобно кошке. Старший понимает, что попал по нужной точке и под этим же углом продолжает вбиваться в младшего, нескрываемо наслаждаясь громкими стонами. Чонгук весь извёлся, покрылся испариной, всё мечется по кровати и стонет от резких глубоких толчков. Хосок его не жалеет, трахает грубо, а Гук и не против, лишь бы это никогда не кончалось. Он лежит на животе, а Хосок нависает над ним, всё так же проникая в податливое тело. Чонгуку хорошо: он сладко стонет, сам насаживается, просит больше, резче, глубже. Брат тянет его за волосы, причиняет боль, но она как никогда приятна. Хосок своё помечает, оставляет укусы на плечах, ключицах и шее, шлёпает по ягодицам, наслаждаясь краснеющими следами от собственных ладоней. Натягивает Чонгука на свой член, а тот ему поддаётся, полностью себя отдаёт. Для Хосока не жалко, думает. Знает, что Хосок его любит, потому что в его глазах лжи не видит. Температура в комнате запредельно высокая, два разгорячённых тела сливаются в страстном танце любви, заполняя спальню шлепками кожи о кожу и стонами. Хосок хватается рукой за чонгукову шею, тянет на себя, заставляя встать на колени, и сжимает так, что брат задыхаться начинает. Чонгук своей ладонью пытается убрать хосокову, иначе тот его задушит; ощущает на своём бедре, где утром будут синяки, стальную хватку, а над ухом звучат хриплые стоны, и Чонгук размякает в любимых руках, распадаясь на тысячи осколков. Старший вновь попадает по простате, и Чонгук, гортанно простонав, изливается прямо на постельное бельё. Хосок его наконец отпускает, выходит из расслабленного тела и просит Гука развернуться к себе лицом. Чонгук ужасно устал, ему хочется сейчас же завалиться спать, но брат ещё не кончил, а значит пока Чон-младший не позволит себе отдых. Он тянется к члену брата, языком обводит головку и берёт за щёку, поглядывая снизу вверх на старшего. Тот его хватает за волосы, на кулак наматывает тёмные пряди и заставляет взять глубже. Чонгук его слушается, поддаётся, и глотку расслабляет, борется с рвотным рефлексом, пока член проталкивается всё глубже. Он упирается в стенку горла, и Чонгук чувствует, как лишается кислорода, но от брата не отстраняется. Хосок оттягивает его назад, позволяя вдохнуть, а потом снова насаживает до конца. Чонгук заглатывает полностью, тычется в хосоков лобок носом и давится, но стоически терпит, пока брат сам его не оттянет. А тот будто издевается, до последнего ждёт, пока младший совсем задыхаться не начнёт, а потом назад оттягивает и снова проталкивает член в чонгукову глотку до основания. Хосок вбивается с силой — Чонгук хрипит и давится, издаëт характерные булькающие звуки, а вязкая слюна стекает по подбородку, пачкая и без того грязные простыни. Хосок готов кончить от такого вида брата: Чонгук такой мокрый, покрасневший, весь затраханный и усталый. Гук выпускает член изо рта и глубоко дышит, пока старший себе надрачивает и проводит членом по чонгукову лицу. Младший терпеливо ждёт, открыв рот, когда брат кончит. Хосок спускает Чонгуку на лицо, утробно прорычав. Гук облизывается, проглатывает всё до последней капли, и Хосок его несильно ударяет по щеке, сразу же поглаживая место удара. Брат ластится, потирается об его руку, и Чон-старший утягивает его в поцелуй, пробуя себя же на вкус. Хосок притягивает Чонгука к себе ближе, не разрывая поцелуй, и водит по телу брата руками. А Чонгук в чужие губы улыбается, довольный и уставший.