Просто вернись ко мне

Часы мерно отбивают счет два раза, и бой переходит в тихое монотонное тиканье. Идет третий час ночи, и кухня стремительно заполняется запахом горячего какао, чей тонкий аромат совсем не вызывает никакого аппетита. Гермиона размешивает содержимое пакетика во вскипяченном молоке и облизывает ложку. Раскачивая ее перед глазами, она завороженно наблюдает за маятникообразными движениями прибора. Металл жадно ловит отблески люстры и пускает их по своей нагретой поверхности. Машинально Гермиона запускает руку в пакет с небольшими зефирками и бросает их в напиток, пар от которого тут же изгибается под тяжестью сладостей. Смотрит, как маршмэллоу, разбухая, становится липким. Чувствует, как липкой становится ее гортань и завязывается в тугой узел. Мучительные воспоминания скребутся, пробираясь вверх по пищеводу. Мия любила зефирки. Прошло уже три года, а Гермиона до сих пор покупает их каждую пятницу в надежде, что это хоть что-то изменит. И когда в магазине они заканчиваются, переживает непродолжительную паническую атаку, потому что знает: нужны именно эти. — Идем спать, — раздается негромкий голос в дверном проеме, и она вздрагивает, хотя знает, что это не было для нее неожиданностью. Его голос. Она не может слышать его голос, когда проводит свой ежедневный скорбный ритуал с какао и маршмеллоу. Она его не пьет. Только смотрит, как долго набухают сладости в горячей жидкости, поднимаясь почти до края кружки, а потом выливает все содержимое в раковину. Она ненавидит сладкое. — Без тебя холодно, — Драко подходит и обнимает ее сзади, стараясь не бросать взгляд на чашку. — Да, я сейчас, — Гермиона с шумом глотает и прижимает ладони к рукам, обвившим ее тонкую талию. — Я всегда буду рядом, — он говорит ей это каждый раз, когда застает посреди ночи на кухне. — Только ты не оставляй меня, — она впервые отвечает на его слова и поворачивает голову к мужу. — Пообещай. — Обещаю, — он закатывает глаза, когда запах какао протискивается в ноздри. Эта боль взрывается внутри него так же сильно, как и в ней. Эта боль живет в них уже три года, и нет ни одного намека на то, чтобы она уменьшилась, хоть на жалкую, хоть на крохотную долю. С каждым воспоминанием она лишь разбухает, как зефир, плавающий в горячей жидкости. *** — Почему? Почему нельзя просто оставить меня в покое? — вскрикивает Гермиона, раздраженно скидывая с себя туфли. — Где ты была? — Драко, сложив руки на груди, стоит в прихожей, преграждая путь. — Это не твое дело, ясно? — игнорируя зрительный контакт, пытается пройти мимо мужа, но он хватает ее за талию. Драко чувствует острые ребра под своими пальцами. Ее худоба стала болезненной. — Мое! А знаешь почему? — рычит, когда Гермиона с вызовом впивается тяжелым взглядом в его глаза. — Потому что ты, мать твою, моя жена! — Это ненадолго, — шипит она и вырывается из хватки. — Понял? — Чего ты хочешь? — Хочу, чтобы ты обратно катился к своим бабам, ясно? — отвечает с выраженным отвращением. — Меня от тебя тошнит. И от твоих измен. — С чего ты вообще взяла, что изменяю тебе? — эти бесконечные обвинения изматывают его. — Знаешь, что… — выдыхает, — я устала постоянно оправдывать твое поведение. Твои почти ежедневные задержки на работе до позднего вечера, непонятные ночные звонки, то количество алкоголя, которое ты вливаешь в себя последние два года, холодность по отношению ко мне. Я устала оправдывать тебя. Я думала, может, ты таким образом пытаешься пережить эту боль и оставить ее позади. Но прошло уже шесть лет, а ты только сильнее отдаляешься от меня. — Ты не думала, что мне необходимо как-то отвлечься от того ада, что творится в моей жизни? — А мне? — вдруг разрывается ее гортань в судорожном, хриплом крике. — А мне не нужно отвлечься? Почему я должна тащить все на своих плечах? Почему тебя нет рядом, когда мне это больше всего необходимо? Почему, Драко? — Может, потому что я до сих пор виню в этом тебя? — орет он на всю квартиру и, тут же замолкая, перекатывает языком необъятное чувство вины за свою несдержанность. Он так не думает, но все-таки сказал это, и теперь ненавидит себя за вспыльчивость. Огонь, вспыхнувший на мгновение в помутневших янтарных зрачках от его слов, снова гаснет, и Гермиона, устало выдохнув, плетется на кухню. Драко вздрагивает: он так давно не видел этого пожара бездны ее глаз, в который когда-то влюбился, что теперь не может сдвинуться с места от осознания: Гермиона — единственный человек, который всегда вытаскивал его из зыбкой трясины собственных слабостей и никогда ничего не просил взамен. А он просто поступил, как последний ублюдок, не достойный даже ее присутствия в своей жалкой жизни. С кухни раздаются негромкие звуки открывающихся и закрывающихся дверцей шкафчиков, и спустя несколько минут до Драко доносится легкий аромат свежего какао. Он резко оборачивается в сторону запаха. Гермиона не делала какао уже год. Кидается к ней и замирает на пороге, увидев, как она судорожно трясется, упершись локтями в столешницу. Ее длинные густые волосы лежат на мраморной поверхности, закрывая лицо. Но Драко знает: она плачет. Несдержанно, горько, обессиленно, беззвучно. Свинцовая тяжесть наполняет сдавленные чувством вины легкие. Он глухо выдыхает и подходит к ней. Запустив руку в пакет с зефиром, достает оттуда пригоршню и кидает в чашку горячего напитка. Накручивает толстый каштановый локон на палец и отпускает, как пружинку. Так он делал еще в юности, и теперь вспоминает, ради чего когда-то добился неприступной гриффиндорки: ради улыбки, которая, словно маяк, всегда освещала ему путь в темноте, задорного смеха, сводившего с ума, того самого огонька жизни, который он не видел в ее глазах уже столько лет. И ее слезы никогда не входили в этот огромный список. Драко поворачивает заплаканное лицо к себе и большим пальцем вытирает липкую соль с щек. Гермиона, громко всхлипывая, вдруг берет чашку с какао и, поднеся к губам, дует на него, направляя струйку пара в сторону мужа. Впервые за все эти шесть лет она пробует напиток, наполненный самой едкой, самой тяжелой, самой сильной болью, которую так и не сможет пережить. Морщась от жара, обжигающего кожу, делает первый глоток. — Ты пьешь, как Мия, — печально улыбается Драко, любуясь морщинками, образовавшимися вокруг ее глаз, когда она слабо улыбается ему в ответ. — Ты забыла сделать так, — достав из пакетика один зефир, обмакивает в какао и, зажимая между зубами, дышит на него ртом. Гермиона смеется. Ее смех смешивается со слезами, и она сильнее сжимает пальцы на кружке. — Ей было бы уже девять, — грустно замечает она, — если бы не та собака, ей было бы уже девять.