Огонь

      — Таня! — заметив в коридоре знакомую фигуру, окликивает коллегу Власова и уже через считанные мгновения оказывается возле остановившейся Белой. — Тань, ты ведь с Даниловым в Готымск ездила?       — Ну, да. А что такое?       — Стёпа вернулся? — вопросом на вопрос отзывается Маргарита. — Не знаешь, где он может быть? А то я дозвониться до него никак не могу. Не то звук выключил, не то мобильный где-то оставил.       — Да вон он, — кивает в сторону Татьяна. — В буфете на диване спит. Мы полночи сумасшедших оформляли и в Москву переправляли.       Рита переводит взгляд в ту самую сторону, куда секундами ранее буквально мимолётно кивнула Белая, задерживает внимание на распахнутой входной двери буфета, просматриваемой с их места, что чуть в стороне от стойки дежурного, и задумывается ненадолго, взвешивая все варианты.       — Ладно, пускай тогда спит, — решает капитан совсем скоро. — Пойду чаю пока попью. Не хочешь компанию составить?       — Прости. Мне тут Тихонов звонил, просил личного присутствия, — признаётся Белая, стараясь подавить смущённую улыбку, предательски рвущуюся наружу. — Так что побежала я, пей чай одна.       — Федеральная экспертная служба. Немедленно разойдитесь.       Данилов опускает руку, сжимающую громкоговоритель, и продолжает вглядываться в заросли кустарника и молоденьких берёз, окружающие телефонную вышку. Среди тонких стволов отчётливо виднеются фигуры нескольких людей. Словно не слыша призыва, они так и приближаются к вышке, не выпуская из рук факелов.       Яркое пламя казалось бы небольшого факела словно разрывает тёмную вечернюю пелену, озаряет всех собравшихся в поздний час и всё приближается и приближается.       У Степана ноги словно наливаются свинцом. Он отчётливо ощущает, что не может сделать и шага в сторону, как бы громко не кричал об этом внутренний голос. Оперативник стоит как вмёрзший в этот снег у себя под ногами и взгляд не отводит от летящего на него факела. Он приближается мучительно медленно, словно в замедленной плёнке.       Полыхающий шар становится всё больше и ярче. Словно напитывается энергией откуда-то извне, будто растёт, как тесто на дрожжах.       Яркое пламя наконец пролетевшего в считанных сантиметрах факела заставляет капитана отшатнуться в сторону. По лёгким ударяет едкий запах гари, и у Данилова уши закладывает от воя сразу десятка сирен и человеческих криков, доносящихся буквально со всех сторон.       Перед глазами, всего в паре десятков метрах полыхает здание открытого буквально года три назад торгового центра. Раздаётся грохот обваливающихся где-то внутри конструкций. И вой. Оглушающий и не замолкающий ни на миг вой. Данилов и сам не понимает, кто или что это воет. Машины? Уцелевшие посетители? Родные жертв? Или свои собственные мысли и срывающиеся в пустоту слова?       — Прощай, Стёпа… Мы любим тебя.       — Папа! Папа!       Кто-то с кажущейся нечеловеческой силой сжимает руки на плечах капитана, оттолкнуть пытаясь куда-то в сторону, и у самого уха кричит что-то, так и не получающееся разобрать в этом нескончаемом гуле. Здание полыхает, и все струи воды пожарных машин пропадают где-то в языках обжигающего даже на расстоянии огня.       — Стёпа!       Воздуха в лёгких уже практически не остаётся. Капитана словно накрывают прозрачным куполом, не пропускающим ни грамма кислорода.       — Стёпа! — оглушительный крик разрывает весь тот гул, заполняющий сознание, левую щёку капитана неожиданно обдаёт жаром, и у него наконец получается отвести взгляд от сжираемого пламенем торгового центра.       Данилов вскакивает на диване, тяжело дыша. В груди словно отбойный молоток бьётся сердце, и в голове на нет сходит неразборчивый гул, пропадает тот сводящий с ума вой и лишь слегка звенит в ушах. У Данилова перед глазами два взволнованных огонька, ослабленные на плечах чужие пальцы и горящая от пощёчины кожа.       — Слава Богу, — выдыхает Власова, опускаясь на диванчик рядом с непросто-напарником, и сжимает его пальцы в своей ладони. — Мне уже казалось, ты никогда не проснёшься.       У Риты пальцы холодные, словно только-только отложила в сторону ящик со льдом, руки подрагивающие и дыхание сбитое не меньше, чем у Степана. А ещё перепуганные глаза и в кучу сваленные мысли — совсем как в те дни, когда она, казалось бы безнадёжно, вытаскивала Данилова из запоя.       — Ты кричал.       — Пожар в «Черконе», — только и говорит в ответ капитан, правой рукой крепче сжимая ладошку Риты, а левой стереть пытаясь с лица ледяной пот, липнущий к коже и волосам, словно клейстер.       — Всё ведь хорошо было. Вот уже месяцев пять.       У Власовой голос дрожит и не поднимается выше шёпота, пальцы словно сами собой скользят по влажным волосам любимого, и сердце стучит всё ещё бешено, молоточками отдаваясь где-то в висках. В его неотводимых в сторону глазах серая пелена боли и страх, что кошмар вернулся ни на один раз, бессилие и совсем затаившаяся где-то в стороне вера, что всё будет хорошо.       — В Готымске вышку пытались спалить. Факел пролетел сантиметрах в десяти, — объясняет Степан, рукой рассекая воздух у самой своей головы. — И в «Черконе» огонь был совсем рядом.       У Стёпы в глазах словно с десяток капель дождя, в голове непроглядный тунам, а в груди одна лишь благодарность — что он сейчас не один.       Он ничего больше не говорит — сил в себе не находит да и желания — оплетает знакомые до каждого сантиметра плечи и лбом прижимается к её виску, обессиленно прикрывая глаза.