Sky and us

Вода звенит, смыкается над головой черным кругом — кроме него ничего-ничего на всем свете нет. Ее, судя по ощущениям, слишком много; сколько бы не барахтался, никогда не получится выбраться или нащупать ступнями дно. Руки безвольно скользят по ней, прозрачной и до ужаса темной одновременно, вспарывают глубину тонкими бледными пальцами, теряются, а каждое движение даётся с трудом. Вода эта странная — густая, как кисель. В такой, кажется, захлебнуться совсем ничего не стоит. Лунные блики мелькают в едва заметных острых волнах, отражаются от поверхности и летят назад, осколками разбитого зеркала отскакивая от бесконечности, а сама мокрая, темная бездна остаётся без них, лишенная всякого тепла. После ночи, проведенной в зыбких волнах, всегда очень, очень холодно — и умиротворенно. Месяц над головой тоже острый. Когда находишься внутри, в воронке черного омута, плохо понимаешь, вверху он или все же внизу. На мгновение кажется, что ты тонешь, и вода тотчас выбрасывает тебя осиротевшей тростинкой на сушу — назад. Волны бегут на берег, касаются его тонкими, выразительно-масляными мазками и — нижним слоем воды — убегают назад. Когда стоишь на берегу и с каждой секундой все глубже вязнешь щиколотками в песке, сотворенном из рассыпавшихся от времени ракушек, кажется, что верхний слой воды течет на тебя и норовит сбить с ног, вытолкнуть подальше от водной глади, а нижний — наоборот — тянет за собой вглубь и подмывает почву, погружая в забытие. Мальчик-альбатрос — одинокая, ищущая вечности птица, стоящая босиком в вязком холоде — передергивает плечами; это происходит еще до того, как он тонет в воронке всего земного — и не только его. Он возвращается в эти воспоминания о своём приходе, тревожно глотая вместо кислорода воду. Там ветер треплет волосы, и тогда он готов заобнимать его — но только никакие ветра не материальны, чтобы это было возможно. Мальчик-альбатрос пришёл сюда, чтобы умереть, а не обниматься. Мальчик-альбатрос делает шаг вперед. А, отматывая время еще секундами раньше, он снова стоит на берегу, только пришедший к огромному, необъятному океану, и смотрит сквозь серебряный бриз. Снимает потертые ботинки и впервые ступает на остывший после туманного дня песок из ракушек — тёрпкий, почти щебневый, впивающийся в ступни. Побережье, обреченное, окаймленное темно-серыми острыми скалами, прячет его от взгляда любого прохожего, что захотел бы прогуляться этой тихой ночью. У мальчика-альбатроса черные волосы и очень умные, иссохшие от внутренней старости глаза. На вид — хотя было бы грехом давать этому неземному созданию возраст — ему около семнадцати. Ветер дрожит у его вытянутой руки послушным птичьим крылом с длинными, мягкими перьями — невидимыми и прекрасными в одном моменте. И весь-весь мир замирает и долго молчит. Берег вымыт отливом, волны на нем — широкие, мягкие росчерки кистью; если смотреть сверху вниз на мир, как со спутника, наверное, человек на их фоне выглядит совсем крошечным. Океан плывет вдаль и где-то в одной точке соприкосновения сливается с небом; полоса эта прячется в тумане, создавая между разными оттенками темно-синего — почти чёрного — градиент. Но в воспоминания можно погрузиться еще сильнее, вернуться к моменту, когда мальчик-альбатрос только пришел сюда, очерчивая взглядом горные рваные изгибы и влажный песок. Когда солнце еще не упало за горизонт, а только медленно опускалось к нему, ведомое. Когда поверхность планеты была еще совсем-совсем теплой и каждый шаг отдавался приятным трепетным чувством и радостью, дрожащей, так и не увиденной никем более. Мальчик-альбатрос тогда тихо кружился в абсолютной пустоте и закатном мягком солнце. Оно было бледно-красным, почти молящим и неземным. Летящим сквозь астры-звезды, которые закручивались вихрями, а издалека напоминали блики или четырехугольных воздушных змеев, горящих неуловимо-белым. Мальчик-альбатрос тогда сбросил с себя куртку выцветшего зеленого цвета таким легким жестом, что она приземлилась помятым комком на песок; руки слабыми лентами висели вдоль тела, недвижимые и полностью расслабленные. Сил не было. Он передернул острыми плечами от холода, постепенно, когда солнце упало, шаг за шагом подошёл к кромке, касаясь впервые босыми ногами ледяной воды. Сначала — только с краю, ступнями, затем — по лодыжки, и глубже, глубже… На мальчике-альбатросе: мокрые до нитки черные джинсы и белая — почти школьная — рубашка. Так нужно — в тяжелом от воды джинсе утонуть, наверное, проще. Черный омут смыкается над головой, он впервые пропускает судорожный вдох, когда кислорода становится совсем мало; тело рефлекторно пытается снова дышать, но легкие наполняются черной тяжестью, и обреченная попытка проваливается в трясину-глубину, как неосторожный шаг и резкое погружение вниз. Буря из летящих на берег волн, пенящихся и беснующихся, обращается затишьем. К поверхности, этой неуловимой грани, обличимой полоске, поднимаются пузырьки. Такие, только из мыла, мальчик-альбатрос когда-то выдыхал через пластиковый круг, и они улетали ввысь, в космос. Когда он обессиленно раскидывает руки и больше не сопротивляется, то кажется, что он готов принять смерть. После ночи, в которой мальчик-альбатрос стоит в воде, касается пальцами волн и смотрит на луну, холодно. Обычно он кутается в полотенце, вытирает им волосы, но сегодня он даже не взял ничего с собой. Раскачиваясь на волнах, мальчик-альбатрос обычно думает о памяти — и это всё, что его тревожит. Воспоминания ведь, на самом деле, безумно хрупкие и непостоянные — и ты можешь помнить всё не так, как это было на самом деле. Когда-то он запоминал определенные моменты своей жизни; что-то слишком важное и яркое, то, что забыть было нельзя, то, что влияло на его восприятие действительности. Некоторые такие события навечно ускользали, и темной кляксой давалось осознание, что, возможно, теперь это существует только в его голове и никто другой из всего-всего мира этого не знает. Другие события были запечатлены как-либо: фотографиями-снимками, записями на бумаге, оборванными клочками слов, которыми он пытался объяснить, описать, вытащить из головы картинку настолько красивой и идеальной, какой он ее видел, без искажений, потускневших деталей или превращения действительно объемной сцены в картонное подобие. Он помнил их именно таким определенным образом и был уверен, что записал всё правильно. А когда находил сохранившуюся страницу, то разочаровывался — всё оказывалось совсем не так. Воспоминания в голове, когда они только мелькали на поверхности сознательного, казались такими же яркими и четкими, как раньше; воспоминания, которые он пытался вспомнить в деталях, оказывались безнадежно забыты и полны слепых пятен. После он встречал описание из прошлого — пятна заполнялись картонными людьми, вещами и делами, не такими, как субъективное восприятие в голове. Слишком живыми. Он тогда думал о своей памяти. Сейчас отпускает её, смирившись, что вместе с ним она безвозвратно умрет. Умрет каждый момент и самодельный мир, что видел один лишь он. В этом смирении скользит истинная обреченность и усталость. Мальчик-альбатрос устал. Теперь он думает — будут ли его помнить? Мальчик-альбатрос ныряет — и поднимается над водой. Больше она не черная, как и небо над головой, не давит одним своим существованием, не заставляет задумываться о бессмысленном и жестоком. Вода теперь темно-синяя, глубокого оттенка, а в космосе, который она зеркалит, расползается по небу целая светлая полоса из звёзд галактики, окутанная молочным туманом. Мальчик-альбатрос тихо идёт по глади воды, не проваливаясь, — она ощущается, словно твёрдая гладкая поверхность, покрытая киселем только до лодыжек. По его шагам прыгает лунный лис — отпечаток подлинного света. А небо и земля то и дело меняются местами; и он, обретший покой и радость, наконец-то беззвучно смеётся, идёт по воде — и идёт по небу, вверх ногами; а потом прыгает и приземляется с брызгами в воду внизу, как в лужу, опять. Тоннель этот, постепенно расширяющийся во вселенную, ведёт дальше. Говорят, что если позволить себе утонуть слишком глубоко, то можно выплыть с обратной стороны земного шара, и там вместо вечной луны и ночи будет солнце. Мальчик-альбатрос медленно бредет по водной прозрачно-небесной глади и надеется, что в море за океаном, там, куда он идёт, его — и его вселенную — обязательно кто-то поймёт.