Тест на Вшивость.

Статья 286. Превышение должностных полномочий 1. Совершение должностным лицом действий, явно выходящих за пределы его полномочий и повлекших существенное нарушение прав и законных интересов граждан или организаций либо охраняемых законом интересов общества или государства, - наказывается штрафом в размере до восьмидесяти тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до шести месяцев, либо лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до пяти лет, либо арестом на срок от четырех до шести месяцев, либо лишением свободы на срок до четырех лет. 2. То же деяние, совершенное лицом, занимающим государственную должность Российской Федерации или государственную должность субъекта Российской Федерации, а равно главой органа местного самоуправления, - наказывается штрафом в размере от ста тысяч до трехсот тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от одного года до двух лет, либо лишением свободы на срок до семи лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет или без такового. — Выпустите меня!!! — ору, не понимая своих дальнейших действий. Всё тяжелое. Со спины что-то давит. Сжимает всего меня. Я, чувствуя то, как руки трясутся, стучу в дверь. — Подождите, — останавливает меня прокурор. Я хватаю платок и прикладываю его ко лбу. Жарко. Очень. — Это всё, что вы сделали, когда узнали, что заперты с этим человеком? — он указывает ручкой на Шакала. Тот, сложив руки, расслабляется на стуле, пристально смотрит на меня. — Я... Я ничего не хочу говорить! — вскрикиваю, чуть не сбегая от кафедры куда подальше. Со спины снова что-то давит. И теперь это рука. Пристав: — Пожалуйста, не переживайте, — говорит он тихим голосом. Его рука все ещё на моей спине. Я давным-давно перевернулся к нему. Его рука длинная, пластичная. Растягивается на целый метр. Он гладит меня этой рукой. Я, затаив ужас, шепчу: — Я же ни в чем не виноват, понимаете? — я подношу к его лицу свои руки. Пальцы начинают раздуваться. Я, дрожа, шепчу: — Посмотрите, мои руки чисты! — вскрикиваю, видя, что мои пальцы лопаются, а из них вытекает грязь. В этой грязи есть черви. Много червей. Некоторое спутаны. Мои руки трескаются дальше. Грязь, вытекая из них, пачкает мою рубашку. Кожа постепенно, слоями сходит вниз. Падает на пол. Грязь оседает на рубашке пристава. Он широко улыбается: — Я вижу. Вижу. Ваши чистые руки, — он схватывает меня за запястье, сжимая его. Надавливает, и остатки разорванной кожи слипаются, хлюпают. Он сжимает мое запястье, от которого осталось только перепачканная грязью кость. Он сжимает так сильно, что душит выползающих из руки червей. Грязь все продолжает капать. Мои очки сами скатываются со вспотевшего носа. Падают стеклышками вниз. Я, шагнув вперед, наступаю на эту грязь, раздавливаю очки. Улыбка пристава расползается, доходит до ушей. Теперь и его кожа трескается. Вместе с другими тканями. Челюсть отрывается, свисая. У меня кружится голова. Я падаю. — Отнесите его! — в нос ударяет противный запах, который сжимает все легкие. Заставляет вздрогнуть. Я шевелюсь, болтаю руками. Руками?! Руки! Руки! Смотрю на них. Они целы. Да. Они целы. Не трескаются. Не вытекает из них грязь. Боже. — У вас был обморок, — поясняет женщина, убирая ватку с противным запахом. Пристав стоит рядом. Я приподнимаюсь на локти, болтая ногами, пытаюсь отползти назад. — Вам нужно отдохнуть, — мне помогают встать. — Не переживайте. — Он способен давать показания? — интересуется судья. — Я... Я, — бормочу я, подходя к кафедре, шатаясь. Схватываюсь руками за неё. Замираю. Очки я и правда раздавил. Вижу я без них не очень хорошо. Просто замираю, уставляясь на расплывчатый силуэт судьи. Если я сейчас заткнусь, то не смогу защитить себя. — Меня принудили! — вскрикиваю я. Мне нельзя садиться. Я получил довольно много денег. Черти его дерите! Я не могу просто вот так взять и сесть в тюрьму! У меня слишком много денег. — Берите их, — говорю я, засовывая прокурору сколько-то там тысяч долларов. Он, кашляя, отодвигает их и... и на моих руках защелкиваются наручники. Он говорит: — Вы же не хотите сесть за взятку, так? Я мотаю головой. - Можете увести. И меня уводят. Я не понимаю, что подвигло этого человека отказаться от денег. Оставить меня. Деньги нужны всем! Иначе тебе не прожить. Когда я поступаю в институт на юриста, то на собеседовании у меня спрашивают: — Как стать богатым? Этот вопрос задают всем. Одна фифа, сидя рядом, отвечает, что богатым быть грешно. Якобы деньги портят. Говорит, что нужно быть состоятельным. Но не богатым. Тогда этот вопрос еще раз задают мне: — Как стать богатым? — Не отдавать денег другим людям, — говорю я. Больше у меня ничего не спрашивают. Я живу этим ответом всю свою жизнь. Даже тогда прокурору я не отдаю деньги. Пусть он берет чек. Эти деньги все равно вернутся ко мне. Все, до последней копеечки. Точно такие же. Они снова будут моими. — Кто вас принудил? И к чему? Судья стучит молоточком, призывая к тишине. Я, поправляя мокрый от пота ворот рубашки, говорю, предварительно громко сглотнув: — Они мне сказали, что нужно признаться в чем-то. А в чем именно, я так и не понял. Дальше они мне дали лист и потребовали писать. Прокурор ударил меня. — Ваша честь! — тут для вида я прикрываю лицо ладонями. Прокурор, конечно, выкрикнув это, взбешен. — Тишина! — судья стучит молоточком. — Что он сделал? Все вопросы не имеют отношения к делу. Но в зале шум. Судья, конечно, возмущена. Секретарь всё это пытается записать. Сзади меня стоит настоящий гул. Присяжные давно уже давятся воздухом, машут бумагами, платками. Им дико жарко. Я чувствую, как пот стекает по моей шее. Знаю, что окончательное решение только за судьей. И какой срок нам всем назначать и назначать ли вообще — решит только она. Отвлекая всех от главного, я толкаю новое дело. С которого мне польются деньги. — Он ударил меня, вот, — я закатываю рукав. Ткань стягивает руку. Она краснеет, и синяк во все запястье становится виднее. Прокурор, сведя брови, смотрит на меня. Я, заключенный на время суда в одиночную камеру, бью рукой об стену. Да так сильно, что чуть не ломаю себе кость. Далее я наношу сам себе несколько ударов в живот. Корчусь от боли, но понимаю, что ради свободы и денег придется потрудиться. — Мои руки чисты. Я не воровал, — я протягиваю судье руки. Освобожденный от странной галлюцинации, я готов биться головой об эту кафедру и кричать: — Я не виновен! — Да ты сам себя избил, — смеется на весь зал Шакал. — Ваша честь. Мы слышали стоны. Я был в соседней камере. Этот ублюдок избил сам себя. Я, выходя из-за кафедры, подхожу медленно к судебному столу: — Разве я мог себя бить? Я же представитель этого государства. Я не мог себя избить. Такое поведение позорит мою страну. Я кладу руки на стол, поднимаюсь на носочках и шепчу: — Вы же мне верите? Судья ударяет молотком. Я чуть не падаю. — Встаньте на место! Прекратите вводить суд в заблуждение! Отвечайте по данному делу! — женщина в числе присяжных хватается за сердце. Я в ответ тоже хватаюсь за него. Предоставлю справки о том, что болен. Умираю. Что шестеро детей. Вдовец. Они люди. Сжалятся. Судья молодая. Такие ещё не подкованы. У блюстителя закона должны быть холодная голова, горячее сердце и чистые руки. Так говорил еще Дзержинский. Коль у них горячее сердце, то они обязательно сжалятся надо мной. — Как вы попали в этот дом? Никто не обращает внимание на то, что я еле стою и держусь за сердце. — Халтура! — выкрикивает Шакал. Судья призывает к порядку. Тогда я говорю: — Я много работаю. И работаю я, конечно, на благо людей. У нас большая и светлая страна. Посмотрите. И я хочу её сделать ещё лучше. Поэтому такие люди, как я, работают днями и ночами. Я действительно работаю. Но работа моя заключается в малом. Мне лишь нужно ездить на встречи, быть на совещаниях, жать руку мэру, пару раз в год видеть президента. Это я судье не говорю. Вместо этого я говорю: — Я часто бываю на встречах с иностранными представителями. С мэром мы решаем очень серьезные проблемы. Город у нас большой, сами понимаете. Помогаю, как могу. И деньги, мы смотрим, какие выделить. Госбюджет — это вам не фигли-мигли! — я кашляю, как бы извиняясь за свою фамильярность. — Всё нужно распределить. То на больницы, то на школы, то на дороги. Люди делают. А мы этими людьми управляем, даем, так сказать, толчок! Нихера и половины этого не делается. Ничего не говорят и не делают эти люди. Они простые рабочие. Мы им даже не даем денег. Нет, подсовываем для виду. Те говорят, что мало. Ничего этими деньгами не изменишь. А чего добру пропадать? Забирают всё себе. Такой круговорот валюты в природе. Мэр вообще пялит телок. И мы с ним часто видимся в одном заведении. У простого люда денег не хватит туда сходить. А я что, не человек, что ли? Имею право на женщину. Это я тоже не говорю судье. Вместо этого я говорю: — Очень сложно. Порой от зарплаты отказаться своей хочется. Уж больно большая. Все бы деньги отдал людям! Ни одной больницы, школы, университета не было построено за последние двадцать лет. — Как я могу брать? Если чиновник, то сразу вор?! Это клевета! Я не отдал ни единой копейки людям. Зал взрывается от таких слов. Судят невиновного. — Я, разумеется, тоже человек, — вытираю лоб платком. — Я тоже хочу отдыхать. Вот и взял отпуск, — мы самые продажные люди. Мы, отдав души Сатане, собрали деньги с людей, раздали своим. Люди часто орут на эту власть. Сами её выбирают и орут. Вина, наверное, в наших предках. Всё пошло с них. Русские люди просили варяг править ими, теперь тоже просят не пойми кого взять их несчастные душонки в свои руки. Сатана проглотит их всех. Сатана стоит выше нас. Мы лишь бегаем пешками. Нам ссыпают пару монет. Всё по принципу пирамиды. Самое жирное, Сатана, сидит на верху. Конечно, он не один. Но держит под своим руководством многое. Он держит своих министров. Те, разумеется, забирают от той вершины, где он сидит, кучки денег. Эти кучки они копят годами. И в итоге их кучки чуть меньше кучки Сатаны. От этих кучек гребут депутаты. Те, сказать честно, вовсе составляют большое количество. Я как-то был среди них. Но покинул пост. Уж больно они скучные. Дают им закон. Они его рассматривают. Спорят. В соц. сети под фотографией, бывает, устроят какой-то базар. Начнут ругать, хвалить, болтать, вмешиваться. Вот так и тут. Депутаты, будучи людьми с грамотной речью, рассматривают предложенный законопроект. Потом, насмотревшись, начинают спорить. И такой же базар, как под фотографией. Посмотрите на этого замечательного артиста! Он такой хороший! Давайте же сделаем его депутатом! И делают. Только артист поднялся, помахал хвостом, да улетел на гастроли. А кто с народом будет? Вот этот артист выбежит и кричит: — Я певец, писатель, на гармошке играю и в опере пою. Вчера написал книгу, а сегодня я уже депутат. Сунься к этому депутату в его кабинет. — Что? На рабочем месте нету? — Отъехал. Дела. И ты смотришь газету. А у него гастроли. Концерты. А ведь человек с народом. Душевно поддерживает людей. Всё прекрасно! Им суют законопроект по защите лесов. Его тут же отвергают. Зачем? — Юбки у дам слишком короткие. Поэтому у нас и проституция, — говорит какой-то Умный человек. И все начинают кричать: — Давайте введем дресс-код! Юбки особой длинны! И вводят. Конечно, через пару лет этот строй разрушат. Придет кто-то ещё. Не похожий на монархию, социализм, демократию. Люди фантазеры. Придумают. И всё изменится. Лет так на десять. Не больше. А потом новый Сатана начнет грести себе гору. Депутаты сгребать понемногу. Ногами отбрасывать нам, мелким людям, денюжку. Тут уже мы будем обживаться, как хотим. Всю эту великую пирамиду будет держать народ. Он, открыв рот, получит золотую монетку. И как последний дурак её проглотит. — Я поехал в отпуск, — я возвращаюсь из своих рассуждений и продолжаю рассказывать: — Со своей девушкой. Но без охраны. Те уже замучили. Ходят и ходят. Я хочу нормальный отдых! На меня никто никогда не покушался. Никто. Действительно. Во всех делах я праведник. Деньги не я выделяю. Но я их беру. Про то, что беру — никто не знает. А если кто и ругается, то говорю, что человек подневольный. Что деньги дает Сатана. А я лишь передаю. Люди верят. — Отдыхали мы у себя. В нашем оздоровительном центре, — я его не называю. У нас таких центров много. Я говорю о том, в который вход стоит настолько дорого, что простой человек должен будет продать свою почку. Но все подумают, что я был в обычном. С народом. — Мы там расположились с ней. И... я помню, что пошел на охоту. И... пошел на охоту... Нет. Собирался пойти. Я пил. Что-то... Не помню. Потом я очнулся в комнате. Очень красивой. С широкой кроватью. Стены такие... Ремонт только недавно сделали. Новизной пахло. И этот потолок. Люстра. Она необычайно дорогая. У меня в кабинете такая же висит. Я мнусь, путаясь в словах. Момент, где мы на людях и там, когда оказываемся в доме — потерян. Я помню, как моя телка, купленная за деньги, вешается на меня перед отъездом. Нет. Я её не снимаю. Она порядочная сука. Отдается за подарки. Эта длинноногая брюнетка, раздвинув ноги, стонет на кровати и умоляет, чтобы я её взял. Она, спустившись на колени, берет в рот. Понимает, что я отвратителен. Что огромный живот все перебивает. Брюзглые волосатые ноги и вовсе сбивают всё. Но она, скрипя зубами, послушно садится на меня сверху. И тут уже работает она. Работа у неё одна. Ублажать меня. И награда очень хорошая. Только она не знает, что таким, как она — грош цена. Она, облачённая в красное и короткое платье, выглядит до безумия соблазнительно, сводит меня с ума. Я прижимаюсь к ней, и она, стоя на балконе, фальшиво стонет. Но кажется, что по-настоящему. Есть ведь такой типаж женщин, которым нравится вот такой типаж мужчин, как я. Только не моей малышке. Ей нравятся мои деньги. Можно ли купить художника? Нет. А картину? Да. Можно ли купить любовь? Нет. А секс? Да. Многие иллюзии, полуфабрикаты, подделки любви, восхищения и уважения, создают деньги. Всегда. — Когда я уже очнулся в комнате, то понял, что это не мой номер. Решетки на окнах были. Я перепугался и выбежал. Но зацепился за что-то и упал. И упал в ноги ему, — показываю на Шакала. Он, метра два ростом, спортивного телосложения, подает мне сильную руку. О таком теле я мечтал всегда. Но тут выбирай. Либо отказывать себе и следить за собой, либо отдаться во власть своим соблазнам. Тем более, ходить по спортзалам мне совершенно некогда. Я протягиваю ему руку, чтобы тот помог мне встать. Он, наклонившись, своими длинными, сильными пальцами хватает мою руку. На его руке аж выступают вены. Он сжимает мои пальцы, пытается тянуть на себя, но потная ладонь выскальзывает. Я сам пытаюсь встать. Я дышу ему в грудь, если не ниже. Его русые волосы растрепаны. В них есть проблески седины. По его лицу, которое выдает мелкие морщины, по его серьезному взгляду голубых глаз, понимаю, что он выглядит старше, чем мне показалось первый раз. Он щурится, морщит горбатый нос, сжимает посиневшие губы и хмыкает. Я, уставившись на его ту самую руку, замечаю что-то черное. Поправляю очки: — Слово, — тычу ему пальцем. И читаю по слогам: — Ша-кал. Тут я пугаюсь. Понимаю, что он вовсе не хозяин этого дома. Спрашиваю, нет ли на мне такого же слова. Верчусь, осматривая руки. — Свинья, — строгим голосом говорит он. Голос у него приятный. Впоследствии он не раз будет срываться на бас. Громкий возглас, четкую речь. Так выглядит убийца. — Это то, что было написано на вас? — спрашивает прокурор. — Да, — киваю я. — Он всем нам раздал имена. Своим именем я был крайне недоволен. — Как вы нашли потерпевшего? — парнишка, которому досталось больше всего, сидел рядом с прокурором. Он все ещё тихо всхлипывал. Этот тощий пацан высокого роста с лицом задрота вечно тыкался лбом в стену. Прятался в угол. Когда Шакал с ним пытался говорить, то тот сбегал в свою комнату и истошно орал. Он, вероятнее всего, боялся, что его изнасилуют. Я же боялся, что Шакал меня убьет. Конечно, Господин М. не оставил острых предметов. Убивать было нечем. Только голыми руками. Холодильник был почти пуст. Там лежала палка докторской колбасы. И кочан капусты. — Шакал нашел. Он был в комнате рядом. Там, понимаете, была кухня. Пока я смыть пытался надпись. То он туда зашел и... И, в общем, Шакал все рассказал, — продолжаю я отвечать на вопросы. В тот момент я был дико голоден. Конечно, капустой не подкрепишься. Пока парень ревел в ванной, то я, стоя на кухне с этим маньяком, — Ты будешь есть это? — он, взяв в руки капусту, покидал её туда-сюда. Развернул прозрачную упаковку и принялся отрывать листок за листком. — Жри свою зелень, — рычу я, откусывая зубам фольгу и, оголив верхушку розовой колбасы, вонзаю в неё зубы. — Я хоть знаю, из чего сделана эта капуста, — он сжимает белыми, ровными зубами лист, отрывая его. Тот исчезает после того, как его губы смыкаются. — Говядина? — говорю я, читая состав. Он поднимается, хватает у меня эту колбасу и тычет ей прямо в лицо: — А как перерабатывали эту говядину, ты знаешь? Я, конечно, мотаю головой, пытаясь вырвать у него еду. — Я так и знал, — он швыряет колбасу мне. — Никто не осматривает животное, которое идет на переработку. Их помыли, вычистили, заболеваний не нашли и пустили в мясорубку. Свались ты в неё туда, так тебя покромсает на мелкие кусочки. Вот и берут, кромсают, измельчая до невозможности. - Веган, не втирай мне, как бедную коровку, которая бегала по полю, завернули в эту колбасу. Он смеется: — Я ем мясо. Дохлое, но ем. Вот лежат у меня в морозилке мышцы мертвого животного. Давай называть все своими именами? Идет? — он вновь откусывает капусту. — Отлично. Ты ешь трупак. И я ем. Но я, по крайней мере, знаю, что это было, например, бедро. Впрочем, отчасти ты прав. Я не люблю мясо. Есть животных неправильно. Они же нас слабее, верно? Слабее. А вот человек равен нам по величине силы. Справедливо? Справедливо. Но это, видите ли, аморально! — он толкает руками меня в бок, садится за стол. — Аморально есть тебя или меня. Представь, в этой колбасе было бы мясо нашего Страуса, — он заливается смехом. — А так ты ешь всё переработанное. — И что?! — Там переработан чей-то половой орган. — Это удаляют. Брось. — Нет. Ты ешь коровий член. — Заткнись! — меня выворачивает. — Брал в рот член? А вот сейчас берешь. И ешь. Представляешь, там чья-то задница. Переработанная. А вдруг ее не промыли? Я отбрасываю колбасу в холодильник. — Ха-ха-ха. Скрой дерьмо химией, и оно станет розовой палочкой колбасы. Ты и дерьмо съешь. Добавь в него ароматизатор, специальные вкусовые добавки. И ты будешь есть дерьмо. Вам докажут, что оно полезное. А теперь и вкусное. Да еще и дешевое, — он замирает. - Приятного аппетита. Я выдыхаю, вытирая веки платком. — А как вы узнали, кто он? — спрашивает судья. — Статья. Она была написана на двери у каждого. — Что было написано у вас? Прокурор, поднявшись, подходит ко мне и смотрит прямиком в глаза. Шакал, сидя неподалеку, как всегда весь в черном, выдерживая траур, смеется. Судья стучит молотком. — У меня шестеро детей! Больное сердце! Он лгал! Он пустил на меня клевету! Это статья! Разрываюсь я до хрипоты. Сзади меня сидят люди и шепчутся. Я готов лично передушить каждого шептуна. — Вас тоже за клевету привлекут. Особенно за это, — прокурор хватает меня за запястье, указывая на синяк. — У меня чистые руки! — вскрикиваю я. Но чувствую помутнение. — Достаточно. Можете сесть на место.