Две недели

Агриппина влетела в калитку, глупо улыбаясь. С порога ее встретила мать с полотенцем на плече. - Опять ты, как шоколада наелась. Бегаешь, вся такая радостная весь день и вечером была такая же. Что случилось, выкладывай! - грузная Иванна полностью загородила проход своим мощным телом. - Я сегодня с таким парнем познакомилась, - улыбаясь, защебетала Груня. - С парнем? Ну, это хорошо. Давно уж пора жениха тебе найти, а то все в девках ходишь. Надеюсь, не фриц? - Светлана Ивановна скрестила руки на груди, а ее дочь опустила глаза, - Ясно все с тобой, смотри, не забрюхать. - Ну, мама, за кого ты меня принимаешь? - воскликнула Груша, надув губы и обиженно отвернувшись. - Кто же тебя знает, а то делов натворишь, а мне позор на всю деревню! Но Агриппина уже не слушала свою пожилую матушку. Ее сердце пело, а Иванна все читала нотации о целомудрии и скромности русской женщины, как подобает настоящей матери. Войдя в дом, девушка заметила отца, что-то рассказывающего смеющемуся Густаву Вольфу. Понаблюдав некоторое время за Виталием Петровичем, Груша осознала, что папа уже успел выпить, в то время как мама была занята приготовлением пищи. - О, доча! - язык Петровича заплетался, а сам мужчина угрожающе покачивался на лавке. Ежедневно Груня созерцала пьяную физиономию своего родителя, красную от водки, с фингалом после очередной драки. А ведь когда-то Виталий Петрович был одним из самых уважаемых людей в Александровке. Имеющий высшее педагогическое образование талантливый учитель немецкого, столь любимый учениками, постепенно пристрастился к стакану, с головой погружаясь в туманный алкогольный мир. Забывая о жене, о ребенке, Петрович (по имени и отчеству его постепенно перестали называть даже дети) находил утешение от известных лишь ему проблем и переживаний в компании собутыльников, окончательно пустивших на самотек свою и без того никчемную жизнь. Парадоксально, но всего за пару месяцев интеллигент, увлекающийся историей древнего мира, окончательно превратился в самого что ни на есть обыкновенного алкоголика, бесконечно ссорящегося с женой и потерявшего авторитет в глазах дочери, впрочем, как и прибыльную работу педагога в рай-центре, деградируя, потеряв смысл своего существование, вознеся бутылку до небес. И сегодня Агриппина не выдержала, впервые повысив голос на Виталия Петровича. Ей был противен этот опустившейся человек, именуемый ее отцом. - Да сколько можно! Отец, ты потерял рассудок. Вместо того, чтобы залатать крышу, ты опять беседуешь! - Груша, Грушенька, - начал он, растягивая слова, - Успокойся, девочка моя, Отто и Рихард все сделают. А папка пусть посидит, отдохнет немного. - Ага, где-нибудь в канаве, неподалеку от дома, - огрызнулась Груша и поспешила покинуть отца. Погрузившись в свои размышления, Груня и сама не заметила, как дошла до центра деревни, откуда слышалась музыка и аплодисменты. В кругу офицеров и солдат танцевала совсем еще маленькая девочка, лет десяти, лихо топая ножками под аккомпанимент гитары. Ее цветочное платье развивалось на ветру, а в светлых косах виднелись розовые ленты. На волшебном, словно кукольном личике, горел румянец. И тут чудесное создание запело. Наша героиня не вдавалась в слова, а, как и все собравшиеся, наслажадалась мелодичным голосом. Словно соловушка снизошел до простых людей, дабы исполнить свою песнь. Присмотревшись, Агриппина узнала в девочке Катю Шевцову, дочь Минской певички, ставшей никому не нужной, в силу возраста, покинув звездный Олимп и вернувшись в родную деревню. "Ах, не дай Бог и Катеньке мамину судьбу" - размышляла Груша. Юной артисткой и ее номером любовались все: солдаты вермахта, жители Александровки. Катюша выступала так, будто бы пела на сцене Большого театра, а не на сырой траве в обыкновенной белоруской деревушке. И, вот, музыка затихла, дитя театрально поклонилось и бросилось в объятия матери. Зрители аплодировали стоя. Но вдруг Груня с ужасом осознала, что на ее плече покоилась чья-то рука. К счастью, закричать она не успела. Обернувшись, девушка заметила улыбающегося Петера. Агриппина буквально сверлила его взглядом, кипя от злости, а юноша только мягко засмеялся. Но долго злиться на немца у Груши не было сил, ведь лишь кинув короткий взгляд в его прекрасные очи, она замирала, утопая в морской пучине его голубых глаз, манящих, туманящих рассудок славянки. - Komm mit mir*, - ласково позвал молодой человек, увлекая Агриппину за собой к краю деревни. - Куда мы идем? - с недоумением спросила Груня, парень лишь пожал плечами. - Was?* - он остановился и удивленно посмотрел на Грушу. Девушка попыталась подтолкнуть немца вперед, но Петер отказывался двигаться с места, весело смеясь. "Значит, все играешь, да? Ну, и играй!" - со злостью подумала Агриппина и уже было собралась уходить, но сильные руки молодого человека остановили ее. - Bitte, gehst weg nicht!* - немец с мольбою уставился на Груню, в его глазах читалось искреннее раскаяние. Девушка опустила глаза, а он все сжимал ее ладонь. В этот момент между ними будто бы что-то произошло, словно разгорелась некая искра, перестающая в буйное пламя. Молодые люди попросту смотрели друг на друга, не отрывая глаз, не меняя позы. Немец приблизился к Груше, протянувшись к ее талии. Движения Петера были на удивления медлительны, осторожны, страх быть отвергнутым правил парнем. Когда солдат легко коснулся щеки русской мокрыми губами, та резко отскочила и закричала: "Фашист! Фашист!", чем распугала всех лесных птиц, паривших над березовой рощей. Молодой человек пытался произнести что-то в свое оправдание, но Агриппина все сыпала и сыпала оскорблениями в его адрес. "Я-то думала, что ты порядочный, а ты целоваться сразу лезть" - чуть не плача восклицала девушка. - Verzeihen*... - прошептал Петер, опустив глаза. А Груня тем временем отправилась к дубу с мощным стволом и могучими ветвями. Облокотившись на дерево, Груша решила обдумать произошедшее сегодня. С одной стороны, она пропиталась симпатией к прелестному юноше, а с другой, как никак он немец, нацист, да еще и самый настоящий наглец. Но постепенно одна мысль славянки сменилась другой. А что, собственно, совершил Петер? Поддался мимолетной нежности, попытавшись всего лишь поцеловать ее. На что Агриппина ответила грубостью и криком, еще больше смутив молодого человека. "Какая же ты глупая, Груша" - мелькнула четкая мысль в голове Груни. Но к счастью, судьба с детства была благосклонна к вспыльчивой Груше. Всего через пятнадцать минут близлежащие кусты зашуршали и оттуда появился Петер, одежду которого покрывал многочисленный репейник. Груша засмеялась от вида печального немца. Его лицо украшали многочисленные царапины, полученные в ожесточенных сражениях с кустом шиповника! Заметив улыбку на лице Агриппины, солдат оживился и опустился прямо напротив девушки, начав некую речь. Он говорил и говорил, а Груня с замиранием сердца слушала, абсолютно не понимая воодушевленных фраз, параллельно освобождая цветок ромашки от лепестков, приговаривая: "Любит? Не любит? Плюнет? Поцелует? К сердцу прижмет? К черту пошлет?". Наконец, когда остался всего один лепесток, Груша произнесла заветное "любит" и будто бы засияла, звонко засмеявшись. - Льюбит, - попытался повторить Петер. - Да нет же. Лю-бит! - Любит! - Ты меня любишь... - едва слышно произнесла Агриппина, блаженно улыбаясь, опустив глаза. - Ты меня любишь! - радостно воскликнул молодой человек, радуясь своей небольшой победе над непокорным русским языком. - Правильно. И я тебя люблю, - все продолжала в той же манере Груня. А тем временем незаметно подкрался вечер, а день забрал солнце с собою, оставив во тьме двух юных людей, представителей разных народов, говорящих на чуждых языках, но родных по духу и сердцу... *Прим.1(нем) - Пойдем со мной! Прим.2(нем.) - Что? Прим.3(нем.) - Прошу, не уходи! Прим.4(нем.) - Прости...