Сумасшедшая

Ами всегда знала, что является грехопадением матери, ее расплатой за короткое женское счастье. И Тсури Мицуно никогда не простила дочери того, что она похожа на своего отца, когда-то вскружившего молоденькой девчонке голову, пообещавшего жениться и не вернувшегося из поездки на заработок. А потом пошел слух, что легкомысленный жених взял замуж другую и живет припеваючи, не вспоминая ни о беременной возлюбленной, ни о ребенке. В Ами Тсури всегда видела его. И всегда помнила свою ошибку. Покинув навсегда родню, она переехала в другой район, устроилась швеей, выносила и родила девочку. И никогда больше не верила мужчинам. К двадцати трем годам она выглядела, как взрослая женщина, которой не для кого наряжаться и не для кого быть красивой. В строгом постном лице появился отпечаток отчужденной суровости и закрытости, такой же нелюдимой становилась и ее дочка. Девочке не покупали игрушек и сладостей, красивой одежды; Ами не разрешалось гулять с другими детьми, а если девочка каким-то образом и показывалась ребятам на глаза, они гнали и дразнили ее. — У тебя не мать, а пугало! — смеялись они, тыча пальцем на ни в чем не повинного ребенка. — И сама ты — странная! Даже в школе Ами была чем-то вроде изгоя. Сначала над ней издевались. Потом — перестали обращать внимание. Даже учителя как будто сторонились ее, хотя девочка отличалась незаурядными способностями в разных сферах. Ами не понимала такой жестокости к себе, такой несправедливости, но что она могла поделать? А на выпускной бал Ами не пошла: у нее не было денег на какое-то кафе, заказанное по этому случаю. Конечно, Ами сшила себе ярко-синий сарафан с красивой вышивкой по подолу, но ей так и не пришлось его надеть. Только дома, пока мама не видит. Она смотрела на своих сверстников, уже повзрослевших ребят, на влюбленные парочки, сидящие на скамейках, и понимала, что никогда не сможет стать частью всего этого. Никто никогда не смотрел на нее с интересом, никто не признавался в любви, никто не звал куда-то. И Ами отчетливо понимала, что до нее нет никому дела. Она часто смотрела в окно на собиравшуюся на детской площадке компанию, на раскрепощенных, красивых девушек, одетых модно и броско, спокойно разговаривающих с молодыми людьми, на парней, веселых, дерзких, открытых. Она видела ненависть в их глазах, отвращение, непонимание и отчетливо осознавала свою обособленность. И тогда в сердце поселилась мечта — хотя бы родить ребенка. Пусть никто и никогда не признается ей в любви. Пусть не будет цветов. Пусть никто с обожанием не посмотрит в ее сторону. И не пожелает от нее детей. Пусть… Она стерпит, она привыкла. Но не останется одна, выносит и вырастит крошку, воспитает, отдаст ему всю свою нерастраченную нежность, никому не нужную любовь, ласку материнства!.. Да, придется потерпеть, унизиться, чтобы кто-то помог зачать малыша, но в противовес — маленькие пухлые ручонки, добрые глазенки, мягкий лен младенческих волос… Стоит потерпеть. Мысль эта почти не покидала Мицуно в последнее время, особенно когда состояние матери ухудшилось. Ами смотрела на всю ту же компанию молодежи и не могла решиться, к кому и как подойти. Близнецы, которые особенно изощренно издевались над девушкой, казались Ами уж слишком отвратительными, жестокими и мерзкими. Кудрявый шатен всегда обнимал одну и ту же девчонку, поэтому Мицуно не брала его в расчет. Два блондина вечно не выпускали из рук бутылки с алкоголем. Ами по-настоящему обратила внимание только на одного юношу, кажется, меньше всех обращавшего на нее свои шуточки и ехидный взгляд. У него были рыжие-рыжие кудрявые локоны, чуть стянутые резинкой у самых кончиков, веснушчатое лицо и зеленые глаза. И хотя он не делал ничего, чтобы защитить ее от нападок друзей, Ами казалось, что у него добрый взгляд. Быть может, ей просто хотелось в это верить, слишком хотелось, чтобы видеть правду. Но Мицуно решила, что хочет ребенка именно от него, такого же солнечно-рыжего и зеленоглазого. А еще… он все-таки принес тот злосчастный апельсин. Именно он, какие бы мотивы им ни двигали. О, как бы, наверное, громко и зло Зойсайт смеялся, если бы знал ее глупые мысли! Как бы потешались над ней его товарищи! Но Ами получила свой шанс и использовала его, прекрасно понимая, что, возможно, никогда уже больше не увидит этого юношу и станет ненавистна ему окончательно. И все-таки пошла на это. Сердце ее наполнилось надеждой на осуществление своей мечты. А компания куда-то скрылась из дворов и больше не собиралась на детской площадке. Но Зойсайт появлялся там вновь в совершенном одиночестве, долго сидел и, как ей казалось, смотрел на ее окна. Однажды Ами даже вышла к нему, снова привела домой, немножко рассказала о себе. Ей не хотелось выглядеть перед ним лучше, чем все есть на самом деле, но одновременно показать хоть чуть-чуть, что у нее тоже есть сердце, есть душа, есть свои мысли. Пусть они совсем не похожи на его, пусть их жизни не имеют пересечения ни в чем, кроме того единственного раза (который Ами не считала грешным и опрометчивым), однако, она не какая-то сумасшедшая, совершенно спятившая от одиночества и замкнутости. Просто она совсем другая. Совсем. И у нее — иные ценности и взгляды на этот мир. Правда, Ами не поняла, почувствовал ли это Зой до конца или просто задумался над кое-какими словами. А уж в последнем она была уверена. И почему-то ей казалось, даже когда Като вот так вот безмолвно ушел во второй раз, что он еще вернется. Обязательно вернется. *** — Может, займешься чем-нибудь? — хмуро спросил друга Нефрит, когда Зой пришел с очередной одинокой гулянки. — Можешь на меня обидеться, но я не вижу смысла в размазывании соплей и вечной хандре. Зой уже несколько дней чувствовал нависшее в доме друзей напряжение и понимал его природу. Что ж, наверное, ему пора. — Неф! — шикнула на него Мако, раскладывающая по тарелкам рис. Все уселись за стол. — Перестань! — А что, я неправ? — едко спросил шатен. — От того, что ты вот так вот будешь слоняться и терзать себя, легче не станет. — Мне уйти? — спокойно спросил Като, даже не притронувшись к еде. — Кажется, я слишком долго пользуюсь вашим гостеприимством. — Нет, ты не так понял… — начала Мако, но Зой все также спокойно перебил ее, прекрасно понимая друзей: — Наверное, меня бы тоже вскоре стал раздражать замкнутый и вечно недовольный бездельник, висящий на моей шее. Я понимаю и не виню. Пора и честь знать. Вам и без меня тяжело, приходится вертеться. Тогда я лучше навещу вас как-нибудь потом, — он поднялся из-за стола и одернул футболку, мысленно радуясь, что сегодня надел свою и не придется переодеваться. — Усядься! — гаркнул на него Нефрит, но Като ничуть не смутился и даже не дрогнул: — Неф, только не надо вот этих неловкостей! Я не в обиде. Честно. Надеюсь, и вы тоже на меня зла не держите. Вы устали, я понимаю. Созвонимся позже. — Зой, ну куда ты пойдешь? — простонала Мако, хватаясь за голову. — Никто тебя не гнал. — Естественно, вы бы никогда меня не выгнали, терпели бы, сколько пришлось. Но я не хочу, чтобы наша дружба сошла на нет. Наши отношения таким темпом испортятся. А я… не пропаду, к родителям вернусь, — соврал Зой и снова попрощался, позабыв о том, что голоден. — Приходи, Зой, не пугай нас, — хмуро и с каплей вины в голосе сказал Неф. Оказавшись на улице, молодой человек недоуменно оглянулся, совершенно не зная, куда теперь денется. Ему казалось, что он потерял дом во второй раз. И хотя зла на друзей он не держал, появилось какое-то по-детски обидчивое ощущение одиночества. Родители бы приняли его без всяких проблем, Като знал это. Но он боялся, что все пойдет по старому сценарию. Зачем ему что-то делать, если и так можно жить на всем готовом? Зойсайт понимал, что если сейчас придет к ним, то снова опустится к прошлому времяпрепровождению, окутанный вниманием, заботой и с кредиткой в руках. У Зойя и сейчас был пластиковый носитель, с которым можно прожить припеваючи неделю, а то и две, но он не трогал его. Но все-таки… куда же пойти?.. Немного поразмыслив, он решил, что выбор у него небольшой. Можно снова скоротать время на уже такой родной детской площадке, а потом забиться куда-нибудь поспать, как это было в первую ночь. Так он и поступил. Зой спокойно дошел до дворов, сел на скамейку, нахохлившись, словно воробей. То и дело он ловил себя на мысли, что машинально смотрит на знакомые окна. И смотрел он на них до тех пор, пока свет в них не потух, и сидеть стало совершенно невозможно от желания уснуть и хоть немного размять затекшее тело. Окончательно устав, Зойсайт отошел в соседний двор, привычно забрался в домик и заснул. *** Глядя на свое отражение в витрине магазина, Зой подумал, что совершенно не создан для бродячей жизни. На лице появилась рыжая щетина, волосы вообще, наверное, невозможно будет расчесать, одежда мятая и попачканная. Нет, он никогда не позволял себе чего-то подобного раньше. Он купил себе на оставшуюся в кармане мелочь пару пирожков, жадно съел их в переулке, ужасаясь собственного поведения и того, как тряслись его руки, боясь уронить лишнюю крошку. Собственно, неужели что-то изменится, если он станет бомжем? Разве такая жизнь лучше прежней? Зой даже почувствовал брезгливость к самому себе и стыд за подобный вид и поведение. Причем, стыдно было не только то, что он буквально превратился в бродягу, но и стыдно вернуться домой с немым доказательством того, что сам он не способен выжить без поддержки и помощи. И как унизительно возвратиться в таком паршивом виде! Однако податься ему больше некуда. Зой как всегда пришел на свою площадку, но сидеть там долго не стал. Немного потоптавшись и справившись с нерешительностью, он поднялся на третий этаж, позвонил в знакомую деревянную дверь. «В конце концов, — рассудил он, — можно умыться, немножко привести себя в порядок и идти домой». Ами открыла через минуту, и снова у нее был такой вид, словно она ему совсем не удивилась. — Извини… — смутился Зой. — Не пустишь? Девушка, одетая в тонкий желтый халат, отошла с прохода, сразу подала ему уже знакомые синие тапки: — Здравствуй, — ее удивленный взгляд пробежался по небрежному виду молодого человека. — Кушать будешь? — Не откажусь, — смущенно кивнул Зой. Было неловко, но голод не хотел отпускать. — И еще… можно у тебя умыться? — Конечно, — Ами совсем не задавала вопросов. — Если хочешь, намойся полностью, я дам тебе полотенце и покрывало, чтобы ты завернулся после ванны. А пока кину в машинку твою одежду и согрею ужин. Зой снова кивнул. Наверное, вид у него был действительно фееричным, раз Ами тут же предложила и еду, и ванну, и стирку. Мицуно на минуту пропала в своей комнате, а потом вернулась с обещанным покрывалом и полотенцем. — Разденься и кинь одежду за дверью, я подберу. Вот тут шампуни, вот мочалки и мыло. Чистый станок на верхней полочке в мыльнице. Зой чувствовал неимоверное облегчение, когда струи теплой воды скользили по его телу, унося с собой усталость и грязь. Наверное, хуже всего был не голод, а невозможность принять ванну, нормально побриться и причесаться. Вытершись пушистым банным полотенцем, молодой человек закутался в шерстяное покрывало и вышел из ванной. Из кухни доносился звон и запах чего-то жареного. У Като даже подвело живот от запаха снеди. — Садись и кушай, — Ами подала ему горячее, какой-то салат и выпечку. Зой тщетно пытался найти на ее лице отпечаток недовольства, но Мицуно была спокойна и радушна. За весь ужин, во время которого парень с аппетитом уплетал все предложенное, не испытывая больше ни смущения, ни скованности, она едва ли проронила пару фраз. И только под конец спросила: — Скажи честно, тебе есть, куда идти? Зой покачал головой. И даже не понял, врет или нет. Ведь, по сути, ему было, куда идти… Или все-таки нет? — Если хочешь, я могу постелить тебе в гостиной, — робко предложила она. — Спасибо. Ами встала из-за стола, а потом проводила Зойя на разобранный старый диван. Он был застелен чистой простынкой и одеялом в цветастом пододеяльнике, а венчала все перьевая подушка. — Ложись спать. Если захочешь уйти ночью, лучше разбуди меня и предупреди, хорошо? Но как только Зой лег в кровать, он почти тут же заснул. Разомлев от тепла и сытости, парень лишь успел подумать, что совсем не поблагодарил свою спасительницу. А Ами дождалась, пока машинка закончит стирать, развесила одежду Зойсайта, намыла посуду и легла за полночь. Занимался новый день…