365 дней тоски.

День сто шестьдесят девятый. «Добро пожаловать! Вас встречает фруктовая столица!» прочёл я на знаке на границе нового города, и, если ветер дул мне в лицо, то я чувствовал удивительный цветочный запах, смешанный с ароматами спелых фруктов, иногда, с алкогольными нотками... Если же ветер толкал меня в спину, мне приходилось доставать противогаз и натягивать на гладкую кожу головы, разъедаемую экземой. «Смогу ли я поесть? — вот, о чем думал я, предвкушая оживлённый город и приготавливая те деньги, которые лежали в аккуратном целлофановом свёртке. — Смогу ли я найти дешёвый ночлег и лекарства... Выживу ли я?» «Двигай!» «...своими!» «...поршнями!» Кричал психоз. Он вновь спасал мне... нам... жизнь своим присутствием. Он вновь пинал меня под задницу, не давая остановиться, не позволяя мне провалиться в мир Морфея, помогая избегать ворот царства мертвых. «А ты ничё так! — поддерживал меня мой разум, которому также не улыбалась перспектива упокоиться перед новой контрольной точкой. — Главное — не останавливайся... Сквозь свои печали продолжай идти», — без устали, пробиваясь сквозь голоса психоза, мне твердит мой рассудок. Вот так, еле двигаясь, периодически переламываясь в рвотном позыве, я захожу на новую точку своего многострадального пути. На моей внезапно облысевшей голове противогаз. Я одет в лохмотья от той одежды, что порвалась и порезалась во время моего бегства. У меня на поясе оторванная голова киборга. — Здравствуй! Город Фруктов! — охрипшим голосом произношу я. День сто семидесятый. Здесь. Никого. Нет. Меня встретил пустой город. Город затхлости и тишины. Город гуляющих ветров и зелени на подоконниках. Город будущего. Город, сердце которого больше не бьётся. «Мне кажется, я прекрасно понимаю тех, кто решил оставить это место... Жить под гнётом мусорного царства... не-реаль-но! Этот запах, он способен свести с ума. Под плавящим ультрафиолетом жижа помоев испаряется и поднимается в небо. Думаю, опустел даже рай, раскинувшийся над этим местом. Думаю, даже ад не способен справиться с отравой человечества, проникающей сквозь грунт, глубоко вниз», — вот, о чём думаю я, пробираясь по поросшим пылью улицам. Домики контрастируют. Встречаются как одноэтажные, так и стеклобетонные высотки, от которых что-то щенячье скулит внутри воспоминанием о моём родном городе Грусти. Я чувствую свои шаги. Я ощущаю их так, будто бы я сам стал той дорогой, по которой иду. Я стал своим собственным проспектом в «сам не знаю куда»... Я чувствую то, как дышит асфальт. Чувствую то, как он отдаёт тепло, принятое от солнца. Чувствую свежесть воздуха, пока она не сменяется смердящей какофонией, бьющей мне в затылок тяжёлым камнем. Я чувствую... непреодолимые: болезнь, обезвоживание и голод. Мой рассудок ведёт меня в ближайшее отделение больницы... в ближайшую аптеку. Мой рассудок, молча стиснув общие зубы до боли в скулах, повторяет названия нескольких сильно-действующий препаратов типа «антибиотик». Я, психоз, мои самые сильные самые плохие черты — мы вместе сражаемся за дальнейшее выживание. «Получится?...» «...возможно...» День сто семьдесят первый. Я нашёл аптеку. К моему удивлению, множество препаратов осталось нетронутыми, аккуратно сложёнными в свои упаковки, будто бы люди не сознательно уезжали отсюда, а экстренно эвакуировались по какой-то не до конца ясной причине. Я нашёл то, что искал... во всяком случае, нашёл то, что считал нужным. Это было тем вторым, что сильно меня удивило: пенициллин в таблетках. Я закинул в рот сначала одну... потом ещё одну... затем третью таблетку и начал методично прожёвывать и, не даст мне соврать всевышний, если бы не пустота желудка, я уделал бы эту аккуратно оставленную аптеку. «Так быстрее рассосётся», — думал или, скорее, убеждал сам себя. Затем, справившись с этим самоназначенным заданием по самолечению, я дал себе ещё одно. Для его выполнения понадобилось найти воды. Почему-то я был уверен, что город отрублен от водоснабжения, а если и не отрублен, я не рискнул бы прикоснуться к проточной воде... просто не рискнул бы. Всё в той же аптеке я нашёл бутылку минеральной воды в стеклянной бутылке. На стойке, донышком, я раздавил несколько таблеток пенициллина. Получившийся порошок высыпал в «булку для гамбургера» из двух пластов ваты, затем обернул все бинтом, приложил к одному порезу. Соорудил ещё один компресс и приложил к другому повреждённому месту, и так ещё несколько раз. А потом я методично начал поливать минеральной водой свои наспех изготовленные аптечки. «Надеюсь, это спасает меня... и через несколько дней я не почую запах... разлагающийся плоти», — подумал я, плотнее прижимая к коже компресс. День сто семьдесят второй. Собрав себе необходимый запас пенициллина, ибупрофена и ещё черт знает чего, я отправился на поиски крупиц информации о том, почему столь замечательное место было оставлено. Я шёл по пустым улицам и поглощал то, о чём мечтал на подъезде к свалке после обильного выплеска собственной крови из желудка на бочину автобусной многоножки. Я шёл и ел, пускай сильно просроченный, но гематоген, и надеялся на, пускай не столь ярко выраженную, но силу препаратов с давно истёкшим сроком годности. Здесь, в этом городе, было зелено. Вкраплениями были маленькие цветочки высоко в небе. Они смотрели вниз, с деревьев. В некоторых местах душистое соцветие уже воплотилось в прекрасных бабочек-плодов. Цвета радуги играли со всех сторон, будучи подсвеченными яркими лучами солнца. «Что могло смутить здешних жителей? — думал я. « Да... конечно, запах мусорки, время от времени приносимый сюда со свалки, опасен для жизни, но... — в моей голове возникла ещё одна догадка, которую я не стал оглашать вслух. — ...но ведь это не повод, чтобы бросить город Фруктов?» Покинув аптеку, я поймал себя на мысли о том, что голод уже давно прошёл, оставив после себя лишь нужду в потреблении продуктов. Мой организм теперь нуждался лишь в углеводах, жирах и белках. Именно в таком порядке, мое тело было готово потреблять и растворять в себе основные пищевые компоненты. При этом, концентрация в моём состоянии была одна: крайне большое количество, не меньше. «А ты точно хочешь знать причину?» «Тебе точно необходимо это лишнее знание?» «Посоветуйся с нерешительностью перед окончательным выбором!» Мой психоз был откровенно против того, чтобы я лез своим любопытным носом в очередной пласт культурно-исторического наследия нашего крайне несовершенного мира. «Найди что-нибудь, чтобы огородить себя от дальнейших проблем», — твердило сознание, вставшее на путь рационального мышления и предчувствовавшее внезапный удар в спину даже не от безразличной жизни, а от вредной, по всем понятиям, судьбы. День сто семьдесят третий. Я нашёл несколько упоминаний о произошедшем. Все оказалось достаточно просто и ожидаемо. Люди были в срочном порядке выселены... эвакуированы из города из-за отравлений воды и воздуха. Оказалось, очистные сооружения совершенно вышли из строя. Там произошла серьёзная авария, упоминаний о которой было слишком мало, чтобы сделать вывод о масштабах того происшествия, но оно повлекло за собой полный запрет на проживание в этом прекрасном, цветущем городе. «Вот тебе вечная проблема баланса нашего мира, — хмыкнул рассудок. — Всё либо слишком хорошо, либо слишком плохо. А мы находимся по центру этих «слишком» и стараемся не завалиться на бок». «В этом что-то есть!» «Да, точно есть!» «Это практически и есть настоящая правда!» Мой психоз восторженно заскулил в поддержку мудрости от моего рассудка. Я сам оценил глубину высказывания, но решил остаться в нейтралитете. В этот момент я сидел в парке, на лавке, проверяя свои резаные раны на наличие загнивания и проверяя температуру. Рядом я поставил голову своего молчаливого друга. Мне хотелось заговорить, но я понимал, что ничем хорошим это не закончится, поэтому я старался насладится тишиной в компании оторванной от тела головы киборга. На этот момент я уже несколько дней успел провести в городе Фруктов. Мне повезло, что бежавшие отсюда люди побросали вещи. Сетевые магазины вывезли не все товары, а маленькие, частные ларьки были забиты разными бессрочными продуктами. Ещё мне повезло, что я не соблазнился и не попробовал ни единой ягодки, ни единого фрукта и для себя решил пить воду только из пластиковой тары. Возможно, благодаря этому решению и огромным дозам пенициллина, я сделал несколько шагов вперёд, отдалившись от своей смерти. День сто семьдесят четвёртый. Несколько дней мне было плохо... Я, откровенно, был при смерти. Все это время, я остервенело потреблял пенициллин, найденный, дико просроченный нимесил и его аналог под названием «нимесулид». Я пил эту дрянь как воду, как компот, как лютую бодягу, как самую настоящую дрянь из легендарного города А. Несколько дней я палил свою печень и свои почки для одной успешной попытки выжить. Я нашёл удобную каморку в одном из гипермаркетов. Здесь было все: консервированная еда, чистая вода в бутылках и препараты. Соорудив здесь небольшую стойку, я поставил голову своего друга и направил застывший, обезличенный лик в сторону двери. Провода, трубки и шланги раскинулись на поверхности подобно тому, как может растянуться моллюск или осьминог. Со стороны это зрелище холодило сознание, сотрясаемое высокой температурой предполагаемого абсцесса... во всяком случае, мне так казалось... во всяком случае, я был счастлив отсутствию возможности выйти в сеть и посмотреть свой диагноз, заложив в подсознание идею о... «Не-е-ет... — думаю я. — Любая озвученная мысль на полпути к реальности... Лучше молчать... лучше вообще избегать попадания в этот капкан, в эту ловушку, подготовленную... кем бы то ни было». «Не плохо...» «...правильно!» «Ты... прогрессируешь в своём восприятии?» Мой психоз хлопает в ладошки с выражением лица «very well». Он по достоинству оценил сказанное мной. К личностному расстройству присоединились рассудок и мои сильные слабости. Они вместе посмотрели на меня с уважением. Даже несмотря на то, что я лежал, укутываясь в дешёвые пледы и цепляясь своими уставшими, исполосованными порезами и ссадинами испещрёнными руками за свою никчемную жизнь. День сто семьдесят пятый. — Не навреди, — сказал я, ухмыляясь самому себе. Моё самоубийственное самолечение из слоновьих порций жёстких антибиотиков смогло вытащить меня со дна ямы. «Клин клином... так сказать, — усмехнулся мой рассудок. — Смерть из организма можно выбить только смертью». «Философы...» «Хватит размазывать...» «Собираемся и валим дальше!» Психоз был не в восторге от моего согласия с рассудком. Моё психическое отклонение нервничало и дёргалось, вставляя кислотные комментарии в любое рассуждение, в любой ответ на любой вопрос. Препятствуя красноречивому молчанию. Несмотря на этот постоянный щелочной галдёж моего сдвинувшегося в сторону безумия разума, я неустанно работаю последние несколько дней. Сейчас, просматривая полки гипермаркетов, я ищу самые неопасные продукты. Обшаривая центры продаж фармакологии, я отыскиваю то, что может пригодиться в будущем. Всё, что проходит мой персональный фильтр допустимого, я складываю на собственноручно сделанную двухколёсную повозку. Там уже лежит большая туристическая палатка, дождевик, некоторые тёплые и летние вещи. Там есть медикаменты и минимальный запас продовольствия на ближайшие пару недель. К огромному сожалению, повозка получилась крайне тяжелой, а жилет, которым я крепил себя к оглоблям, сильно впивался в плечи и трапецию. Чтобы снизить давление, я сделал своеобразные подушечки-подкладки на жилете и удобные ручки на оглоблях, которые можно было поворачивать и либо нести вслед за собой весь свой груз, либо толкать его вперёд, давая отдых одним группам мышц и давая нагрузку на другие. День сто семьдесят шестой. Меня вновь увлекает дорога. Она возникает под моими ногами и выглядит, как змея, кусающая свой хвост. А я иду по чешуйчатой поверхности, переходя с одной части замысловатого рисунка на другую. Чередуя текстуры, тона и оттенки. Оставляя на коже этой змеи свои следы и две тонкие колеи от колёс моей повозки. Если идёт дождь, я надеваю специальную одежду. Если великая звезда исчезает за изгибом змеиного тела, я ставлю палатку, аккуратно втыкая штыри в небольшие отверстия стыков между чешуйками. Если я устаю, то останавливаюсь на отдых. Если есть силы и упряжь не впивается в кожу, я стараюсь пройти как можно дальше. «Эй!» «Как думаешь?» «Сколько нам ещё идти?» Время от времени мой психоз разбавляет тишину. Он задаёт максимально тривиальные вопросы, дабы не находиться в беспроглядной немоте. Ведь для моего психического отклонения слова являются формой осязания и существования, а я его всего этого лишаю. «Не молчи... рассуждай... делай хоть что-нибудь в своих мыслях! — Мой рассудок тоже не испытывает особого восторга от моего молчания. — Мы не можем постоянно находиться в вязкой смеси бездумной физической работы! Мы здесь погибаем!» — рассудок мерзко стонет от боли. Рассудок также страдает от безмолвия. А я лишь постигаю природу тишины, продолжая идти и орошая шаги каплями пота. Мне даже не интересно то, когда я куда-нибудь дойду. Сейчас я просто получаю наслаждение от процесса. День сто семьдесят седьмой. Припасов всё меньше. Мой воз всё легче. Мои мышцы всё более устойчивы к высокой и интенсивной нагрузке. С каждым днём я наращиваю темпы своего передвижения... С каждым днём я все ближе к новому, неизведанному месту. Большое количество влажных салфеток, воды и дезинфекционного средства помогают мне оставаться человеком и избавляться от сладковатого запаха тела. Благодаря этому я знаю, что со мной будут общаться... если я встречу кого-нибудь на своём пути. Погода тоже меняется. Покидая зону палящего южного солнца, я проникаю в среднюю полосу. Ультрафиолет становится щадящим, а ночи морозными. Спать в спальнике становится всё холоднее. Запах свалки — единственное, что меня до сих пор удивляет. Он приносится сюда ветром и не желает отпускать из своих смертоносных объятий. — Как тебе такое? — спрашиваю я голову навеки выключенного киборга. — Этот ад пытается преследовать нас и идёт по пятам! «Продолжай!» «Общайся с мертвецом!» «Не останавливайся... Развивай мысль!» Все мои психические проблемы жадно впитывают любой мой порыв к общению, к мыслительному процессу. Кстати! Я научился сводить с ума собственное безумие! Это несложно... достаточно просто считать собственные шаги. Без особой цели, без смысла. Это способно свести с ума даже безумие! День сто семьдесят восьмой. Ноги скользят на каждый шаг. Кажется, я не иду, а гребу... Тяжесть моего воза не позволяет сделать шаг. Сильный дождь бьёт по материи, обработанной каким-то специальным веществом, и вода стекает и отлетает от меня. Тщетные попытки продвинуться бесят, высекая мат с моих уст. Слышу тихий смех всех моих психических отклонений. Это тоже выводит меня из состояния спокойствия, из состояния приобретённого баланса. Делаю ещё один шаг и чувствую то, как ботинок соскальзывает далеко назад. Я замираю в положении глубокого выпада, а мои психические проблемы, словно закадровые голоса аудитории в ситкоме, издают разочарованный выдох. — Вам лишь бы посмотреть на то, как я ударю лицом в грязь, — раздражение переполняет меня настолько, что я кидаю упрёк обращённый к... самому себе. Я сам вижу эту медленную, разрезанную на кадры мультипликацию того, как лицо окрашивается в цвета жирного чернозема. «Может остановиться? — проскальзывает мысль и тут же отрицание. — Нет! Этот дождь не заканчивается несколько дней и может продолжаться ещё столько же... даже дольше, учитывая плотность и расстояние до нависающих надомной облаков». Я смотрю на небо и вижу бездонную пасть, собирающуюся поглотить обитель человечества, как шарик курута. Длинные полосы, освещающие многослойную структуру, иногда упираются в землю, сопровождая контакт громким хлопком, поставленным на затухающий повтор... Я слушаю музыку штормового неба, стараясь не упасть в грязь лицом. День сто семьдесят девятый. Впереди, где-то очень далеко передо мной, тонкой линией начал вырисовываться силуэт города. Моей заинтересованности хватает на то, чтобы идти и день, и ночь. Без остановки. Без устали. Без внимания к голосам в моей голове. Кажется, своими шагами я вращаю землю под ногами. Чувство очень странное и ранее неизведанное мной треплется в клетке под рёбрами. Я мог бы назвать это счастьем, но... никогда раньше, ничего подобного я не чувствовал. Мой эмпирический опыт был очен скуден и не давал возможности сделать один точный вывод о том, что это за чувство. Тёмная ломаная города возвышалась над осью видимого пространства. Я наблюдал за тем, как угасающие лучи проходят сквозь пустые пространства между зданиями и устремляются вдоль маслянистого чернозёма прямо в мои уставшие глаза. «Слушай...» «Остановись». «Отдохни ты уже!» Причитает и ноет мой психоз. «Завтра дойдём до города. Завтра постараемся найти пристанище. Послезавтра постараемся найти хоть какую-нибудь работу», — подключился мой рассудок, и все эти голоса гудели в моей голове, как вувузела. «Да... я знаю... работа нужна... иначе мы загнёмся», — думаю я, чувствуя то, как пот скатывается по лицу, попадает в глаза вызывая резь. — Мы должны работать, если хотим жить, ведь так? — спрашиваю я у погибшего друга. Тот молчит, а я, прекрасно понимая, что оторванная голова никогда не сможет стать собеседником, только тем, с кем можно помолчать, не испытывая неудобства при этом, продолжаю вращать своими шагами тяжёлую планету.