Эмигрантка

      Жаклин была своей. Именно своей, Том за всю жизнь не смог бы подобрать более точно описывающего ее слова. С причудливым акцентом и русскими корнями, она запивала вино огневиски и поправляла завитые белокурые локоны, достававшие ей до плеч — всегда примерно одна длина коротких светлых волос, по которым солнце струилось, вечная полуулыбка на пухлых губах и протянутая в приветственном жесте бледная рука. Жаклин замирала на бархатной тахте, и платье оголяло тонкие щиколотки, пока Том рассказывал ей о Хогвартсе со сверкающими глазами.       Он обожал волшебство, а Жаклин его. Наверное, у них было много общего.       Если Эйвери и спрашивал его во время продолжительного знакомства, как Том определил это слово и обвел образ приемной матери красным цветом с яркой подписью, ответить не получалось. Это произошло где-то между пришедшим письмом из школы магии и первой встречей в дверях приюта, когда светящаяся Жаклин переступила порог серого уголка серого Лондона, сбросила легко с плеч темную накидку на руки встретившей ее воспитательнице, и вся сияющая, сказочная, велела отвести ее к директрисе, потому что «у нас нет времени!». Она всегда вставляла в свою речь русские словечки и легко объясняла англичанам это тем, что привычка никуда не уходит.       За десять лет, проведенных с ней под одной крышей, Том уверовал в то, что ей просто нравилось: Жаклин всегда делала то, что хотела. Например, полукровной молодой девушкой с безродным приютским мальчиком на руках выходила в свет высшего общества и кружилась в отражениях хрустальных люстр. Она была, есть и будет олицетворением самой сути чудес, искристой вспышкой, мелькающей в воздухе и раззадоривающей азарт хищников.       Том не уверен, что любит ее, но точно знает, что если Жаклин попросит, прямо глядя ему в глаза и меняя чуть насмешливый надменный тон на тихий и молящий, он убьет себя. Потому что она дала ему путь в жизнь, она дала ему самого себя и своим примером показала, как можно переворошить всю закоренелую Магическую Британию ради удачного будущего для себя и близкого. Жаклин была своей. И если бы они встретились чуть раньше, Том точно бы смог назвать ее матерью.       Она была его маленьким волшебством, такой же, как он сам, пока выводила его прочь из приюта и поправляла черные кружевные перчатки. Обернувшись, мальчик мог заметить любопытные и завистливые взгляды остающихся внутри детей, но радость от того, что он покидает это грязное и гадкое место с десятками законов выживания и нулевым процентом здоровых личностей на выходе, окрыляло. Он уходил, у него появилась семья, он нужен. Он стал важен кому-то, пусть это и была пугающе-идеальная девушка с золотыми волосами и холодными прикосновениями.       А еще она умела колдовать и варить зелья. Тому кажется, она умела все, будь то чтение на французском вслух или лечение его, в очередной раз подхватившего простуду на морозе. Жаклин говорила, что он «бедный болезненный мальчик» и трепала темные волосы, заливаясь смехом, когда он отмахивался от ловкой ладони и, насупившись, шмыгал носом, понимая, что книг ему не видать ближайшую неделю как собственного затылка. Она никогда не позволяла ему читать, либо напрягать глаза во время простуд, доставала из своего сундука тяжелый меховой плед, придавливавший к постели и скрывавший юное тело полностью.       Болеть стоило хотя бы ради того, чтобы смотреть, как она быстро и уверенно создает из маленькой спальни их двухместного номера в Дырявом Котле ручную лабораторию, зажигает огонь ленивым взмахом волшебной палочки и листает задумчиво исписанные чьей-то рукой русскими буквами книги. Зелья у нее получались мерзкими на вкус, но действенными. А еще от них очень хотелось спать.       Первое время Тому снилась блистающая Жаклин, то поправляющая легкую шляпку в дубовой роще, то слетающая невесомо по белоснежным ступеням и смеющаяся с похожей на нее девушкой. Может быть, это была ее сестра, созданная живым воображением Тома по скупым рассказам: она говорила, что бежала из-за тяжелого положения страны, потеряв абсолютно все, чтобы обрести новую причину для существования.       Жаклин была своей, притворяя тихо дверь и легкой походкой спускаясь на первый этаж к чистящему прозрачные стаканы владельцу. Она была своей, барабаня причудливый ритм по столешнице аккуратными ногтями и глядя на дымящийся чай, приготовленный улыбчивым мужчиной для нее по доброте душевной. Она была своей, устало закрывая глаза и давя слезы от потерянной старой жизни и другом времени, о страницах мира, в котором она была, перелистываемых когда-то с немой мечтой очутиться внутри.       Она была своей, отзываясь ленивым «здравствуйте» на приветствие подошедшего к ней мужчины, в последнее время часто заглядывавшего за разными рода сделками в теплое помещение, поспешно переходя на английский и пряча смешинки, мелькнувшие в глазах. Бездумный поворот головы, скользнувшая по лицу игривая тень и притворное удивление от протянутой руки мага. Она щурится, явно не до конца осознавая его действие, сравнивает в голове странные иностранные обычаи и неуверенно подает свою. Ладошка оказывается легко сжата пальцами, закутанными в кожаную перчатку.       — Лука Эйвери.       Том не помнит, как этот мужчина появился в его жизни. Детские воспоминания часто смешивались и менялись, скапливаясь в дальнем углу и освобождая как можно больше места для образа Жаклин: сиятельной Жаклин, близкой Жаклин, родной Жаклин с воодушевленными глазами и заливистым смехом. Уцепить искры веселья на ее лице было сравни придуманной нечаянно игре.       Тебе нравится мистер Эйвери, ты выйдешь за мистера Эйвери, ты убьешь его и заберешь себе все наследство? Коварство игралось между ними в прятки и притворялось лишней главой в ее книгах. Она задумчиво листала страницы, закусывая нижнюю губу с левой стороны (Том точно запомнил) и веля приносить ей разные ингредиенты. Не имея в распоряжении ребенка волшебной палочки и помня о сводке предоставленных ей правил, когда волшебница переступила порог Министерства с целью заявить, что усыновила полукровного мага и выяснила его корни, добродушная, но подозрительная женщина предоставила ей целый список, длинным пергаментом свесившийся со стола.       Том помнит, как бумага горела в огне, и Жаклин лениво качала бокал, наполненный вином. «Они ничего не понимают в воспитании детей». Если она о чем-то заявляла, тем более с такой уверенностью, он принимал это за чистую монету, ведь, как показывал опыт, она всегда была права.       Жаклин была его жизнью и самой яркой краской на белоснежном холсте. Ее цвет влезал в разнообразные композиции существования Тома и без зазрения совести менял сюжет писавшейся картины. Один недовольный взгляд, и он смотрит под другим углом на способы добиться признания и выделенных намерений.       — Если ты хочешь получить что-то, не лезь с самого начала в драку, пусть ты и на двести процентов уверен в своей силе и правоте, — прикладывая пушистую ватку, пропитанную спиртом, к разбитой коленке, спокойно и четко произносила Жаклин в воспитательной манере. Рана наливалась багровым, и кровь никак не останавливалась, но девушка наотрез отказывалась использовать магию, велев терпеть и сполна отвечать за свои поступки. Том поджимал тонкие губы, насупившись и обидевшись на ее нежелание колдовать: то, что принадлежало им, то, что выделяло их среди остальных, отбрасывалось часто в повседневной жизни ненужным мусором.       Она так легко отказывалась от волшебства, вновь приравнивая Тома к маггловским детям, что становилось противно. Жаклин такими простыми действиями словно старалась показать — ты не выше других. Ты такой же человек.       С теми мальчишками, смеявшимися над ней и решившими, что имеют право строить гипотезы насчет одиночества Жаклин с ребенком на руках, Том после нравоучений, вернувшийся из драки победителем, решил войти в долгую конфронтацию, почти не используя собственную силу. Напрямую уж точно. А вот интерес в том, чтобы подстроить неудачные падения, разорвавшуюся резко одежку или напавшую обезумевшую змейку из подворотни, брал верх, смешиваясь с азартом и завлекая мальчишку в долгую игру. Жаркое лето путалось в волосах и зноем растекалось под кожей, обувь пылилась от многочисленных дней, проведенных на свежем воздухе.       Жаклин, пропадавшая на работе и полагавшаяся на рассудок приемного сына, лишь улыбалась слабо, замирая вечерами на ступеньках гостиницы и складывая руки на груди. Безжизненный взгляд блуждал по полупустым улочкам, сердце предательски щемило, и горячий камень чувствовался даже сквозь легкую ткань, окутывавшую плечико. Происходящее она раньше никогда всерьез не планировала. И мысль, что стоит лишь ущипнуть себя посильнее, чтобы проснуться в привычном сером мире, наполненном многоэтажками, сигаретным дымом и постоянной спешкой, преследовала в беспокойных снах.       Ее водоворотом утянуло в магию. Подбегающий Том со сверкающими темными глазами стал единственным якорем, мешающим опробовать теорию смерти: закончив жизнь здесь, вернется ли она обратно?       — Вы сегодня необычайно задумчивы, — голос мистера Эйвери она узнает сразу, оборачиваясь и поднимая светлые брови в удивлении. Алеющий закат возгорается пламенем на аккуратно уложенных золотистых прядях, и она в вопросе склоняет голову к плечу, протягивая ему руку. Мужчина осторожно пожимает ее, избегая всех норм этикета и пристально разглядывая женское лицо.       — А вы забываете поздороваться, прежде чем начать разговор. Это новая манера общения волшебников в Британии? — тут же отзывается она с проскакивающим нагло акцентом. Том, приближавшийся к ней, заметив замершую Жаклин болезненным светлым образом на лестнице, выделяющуюся и обращающую на себя внимание, останавливается чуть позади, ни капельки не смущаясь изучать взглядом подошедшего мага.       Лука Эйвери усмехается.       — В качестве искупления за эту сильнейшую ошибку, могу я попросить вас, — мимолетный взор на Тома. — И вашего сына составить мне компанию в посещении открывающегося Ботанического сада? Говорят, там будут представлены интереснейшие экземпляры растений.       Том удивленно приоткрывает рот: в газете, в очередное утро стащенной у Жаклин, пока та восседала величественно за туалетным столиком и ловко наносила на себя душистый лосьон и чертила стрелки, было написано, что посещения этого места после открытия удостаивались лишь чистокровные волшебники высшего общества, имевшие в распоряжении состояния, готовые спуститься на прогулку. Видите ли, привезенные виды плохо взаимодействовали с человеческой магией, так что лишь избранные имели честь оказаться среды пахнущей и цветущей фауны.       Не принять столь щедрое предложение Жаклин могла и вполне ответила бы уклончивым отказом, но, как на зло, она увидела, чуть повернув голову, просиявшее лицо Тома. Тот аж светился, уже предвкушая развитие увлечения ботаникой, и волшебница обреченно вздохнула, соглашаясь. Представь ей кто-то недалекое будущее в этот момент, она отказалась бы от уступки и решительно захлопнула дверь, навсегда отрекаясь от общества Луки, но мальчик непонятным образом внедрился в сердце и плотно засел там.       Именно в то посещение Ботанического сада, о котором говорили в светских кругах столько же, сколько о погоде, Том был официально представлен мистеру Эйвери и познакомлен с его сыном такого же возраста. Маленький маг держался гордо и молчаливо, вертел бледной головой в попытках скрыть увлечение происходящим и был совершенно немногословен. Они друг другу явно понравились, идя чуть впереди старших и бросая в сторону друг друга скрытые и подразумеваемые колкости, при этом, оставаясь в восторге от встречи.       — Этот мальчишка просто ужасен, — доверительно поделился Том с Жаклин поздним вечером, пока та стягивала с лица вуаль и отбрасывала перчатки на постель, устало падая в полюбившееся кресло и взмахивая палочкой. Бокал вина услужливо бросился к ней, влетая в руку аккуратно, и волшебница наградила сына слабой понимающей улыбкой.       — Его отец точно такой же.       На несколько минут они замолчали: постучавшись и получив разрешение, в гостиничный номер зашел домовой эльф, левитируя перед собой поднос с их ужином. Под внимательным, чуть изучающим женским взглядом Том поднялся и помог расставить все на столе, после чего поблагодарил существо: у бедняги аж задрожали уши. Жаклин фыркнула, взмахнув тонкой ладонью: от присутствия эльфа не осталось и следа.       — Они оба изъявили желание прогуляться по Косому переулку в подготовке к вашему отправлению в Хогвартс. Мне согласиться?       Вздернувший нос и не скрывший довольства от того, что она интересуется его мнением, Том кивнул. Девушка рассмеялась изменившемуся выражению глаз мальчика и подозвала его к себе, растрепав черные волосы. Сбрасывать ее руку больше не хотелось.       Привыкший к жизни в Косом переулке за время их пребывания и изучивший многочисленные ходы, Том быстро утянул нового знакомого куда-то в подворотню, собираясь то ли поглядеть с затаенным ехидством на лицо избалованного волшебника от вида бедных дорожек и домов, то ли просто почувствовать себя более взрослым, самостоятельно делая часть закупок, пока Жаклин с мистером Эйвери посещают книжный, выбирают ингредиенты для зелий и делают максимальный сбор предметов по списку, где не нужно присутствие мальчиков.       Несколько раз Лука старался взять ее под локоть, либо дотронуться до ладони, но Жаклин ловко избегала этих касаний, со слабой улыбкой цокая языком, либо бросая ему что-то колкое в ответ. Словно не желая наседать, он в конце концов приподнял руки в сдающемся жесте и рассмеялся, магичка закатила глаза, захлопывая перед его носом дверь и растворяясь в толпе родителей и малолетних сорванцов, пришедших в дом книг и собраний магии.       Один-единственный раз Том спрашивал, влюблена ли она в мистера Эйвери. Перед своим отъездом, готовясь припомнить его сыну дрогнувшее в испуге лицо от пробежавшей мимо крысы, путаясь в мягких белоснежных клубах пара и ощущая трепетное волнение в груди. Жаклин поправляла фетровую шляпку, глядя на свое искаженное отражение в стекле одного из купе, мальчик придерживал тележку с их покупками к школе и любовался ею — она была очень красивой. И своей. Засела глубоко внутри, навсегда отпечатываясь их душевной близостью.       — Не думаю, — наконец удостоила она ответа уже не ожидавшего его получить приемного сына. — Он увлечен мной, тебе приятно общество его ребенка. Пока это не мешает, отказываться не стоит.       Она улыбнулась и развернулась к нему, наклоняясь. Флер ее сладких духов защекотал ноздри, мягкие ладони обхватили бледное лицо, и она звонко чмокнула Тома в лоб. Расправила воротничок, пряча за падающей на глаза тенью расстройство от предвкушаемой разлуки, провела нежно пальцами по волосам, растрепав их и переложив несколько прядей набок. Ей так нравилось, хотя Тому и приходилось изредка сдувать спадавшие волосинки, морщась.       — Будь осторожен.       — Всегда.       Том не уверен, заставляла ли она его делать что-то. Скорей нет, лишь заманивала и упоминала завесу плюсов, если он пойдет тем путем, который она посоветует. Жаклин любила разносторонними путями добиваться своих целей — становиться одной из первых леди Магической Британии, получать образование в сфере темных проклятий и создавать новые пункты правил для них, при этом оставляя шанс на законное использование. Эмигрантка всего через несколько лет, сияя идеальной улыбкой, превратилась в отражение аристократии и влилась в их поток, затянув в эту бурлящую реку Тома.       Вернувшийся на зимние каникулы и удостоившийся ее пристального осмотра, жарких объятий, которые она не смогла сдержать на публике, и счастливого взгляда, он сразу понял по мелькнувшим хитрым искоркам, что многое изменилось в их общем маленьком быту с последней встречи. Жаклин слушала курсы у знаменитого немецкого профессора, переехавшего в Магическую Британию, чертила ловко формулы на шершавых пергаментах, усыпавших ее стол, и равнодушно наблюдала постоянные споры Тома с мальчишкой Эйвери. Они наелись обществом друг друга еще в Хогвартсе, но из-за частых встреч не могли оставаться равнодушными к высказываниям и мнениям.       Жаклин сказала однажды, что они друг друга обожают. Том не мог не согласиться.       — У тебя ужасно получается танцевать, «мальчик мой»! Возьми себя в руки и расчерти фигуры в голове, это не настолько сложно, как зелье, что мы варили на прошлой неделе.       Сама Жаклин знала лишь два танца и довольствовалась этим, ведь несколько выходов на блестящий паркет становились ее сиятельным дополнением. Показ и внедрение в память, она отпечатывалась на подкорке и манила зелеными рощами забытой России. Колдовстворец в ней пел народные песни, и в ее крови бежала другая магия, истинная. Глоток свежего воздуха для консервативного общества, приоткрывшееся окно, и две полукровки в центре внимания.       Том помнит злые языки и гадкие сплетни о матери. Еще лучше ему запомнился ее бледный образ ближе к его выпуску — хрупкая Жаклин волнующимся очертанием замерла у окна. Ее бледная кожа болезненно светилась в опускающейся на дом тьме, руки сжимали ткань дорогого платья (мистер Эйвери, кажется, готов был купить ей новую страну в качестве свадебного подарка с их первой встречи за всего один ее ответный взгляд). Она смотрела на заставшего ее врасплох ребенка, выросшего ребенка, молодого человека, и не могла вымолвить ни слова.       Потому что его кровь ползла уродливыми каплями по ее кистям.       — Ты все же поговорила с моим отцом?       Жаклин была своей. Жестокой своей, близкой своей, такой родной-родной, что глотку выдрать хотелось…       — Да. Кошмарная встреча, Том. — Она всхлипнула и прижала ладонь к груди. Только вот, глаза ее были все такими же холодными, хоть и испуганными. — О, Том, Мерлин мой.       …но перечить ей он никогда бы не осмелился.       Его Жаклин была безжалостной и продуманной стервой, его Жаклин растила маленького цербера, что очаровывал и добивал, его Жаклин была глубоко замужем за планами на будущее и каким-то учтивым джентльменом.       Наверное, в ту дождливую ночь, пока мокрые капли отбивали свой надоедливый ритм по крыше дома и ворошили гальку, рассыпанную по многочисленным дорожкам сада, Тому стоило остановиться, замереть в наступившей годовщине их встречи с пробившими курантами, задержаться. Позвать мистера Эйвери, выяснить произошедшее. Спросить, что сделала Жаклин. Что пытались сделать с ней, заставляя идти на крайние меры. Ему стоило хоть на секунду перестать безоговорочно доверять ей и выяснить произошедшее. Наверное, стоило.       Но для юноши хватило лишь насмешки сводного брата, когда ему пришли бумаги с выпиской о наследстве. Жаклин все устроила как можно лучше.       Спрашивая лишний раз себя о цели ее жизни, о значимости ее появления в своей, Том не мог точно ответить на вопрос, была ли какая-то определенная затея у этой женщины. Идти по головам, выгрызать себе место в чужой стране, забирать безродного мальчонку из приюта. Он видел связь, какую-то не лишенную смысла цепочку. Ответы мелькали в вине, что так любила она, в лунном блеске и отброшенном прочь с отвращением шитье, пока ее ключица выпирала из-под бледной кожи, и тонкие пальцы расправляли кружево бального платья.       Жаклин стала его первой учительницей и вечной привязанностью. Она сварила им зелье одно на двоих, скрепила замертво сердца, заставляя их биться в унисон. Использовала запретные знания Колдовстворца и растрепала черные волосы сына, она покорила маленький кусочек мира. Том готовился бросить ей под ноги весь.       Потому что в приходе сияющей Жаклин в приют, ее ангельском виде на фоне серого унылого окружения, была цель. Одна большая цель, подтолкнувшая ее к принятию ухаживаний мистера Эйвери и открывшая новые границы с помощью влюбленного мужчины. Корыстная, но такая своя, она показала Тому блестящие бальные залы и представила его вместе с появившимся братом-ровесником королям аристократии.       Он не был изгоем в жизни. Он стал новым правителем своей судьбы.       И его Жаклин улыбалась где-то позади, довольная своим ребенком: она не старела, и пролегшие в уголках глаз морщинки были совершенно незаметны. Потому что она была идеальной — эта сверкающая волшебница словно явилась из другого мира и переступила запретную черту связи параллельных, нарушила предначертанный ход и затушила о недовольство времени сигарету с дрянной улыбкой.       Ее рука спрятана темной перчаткой, деревья вокруг шумят в неге теплого майского ветра. У Луки Эйвери глаза синие-синие, поблескивающие восхищением и предвкушением.       — Вы выйдите за меня?       — Это наша седьмая встреча, — слабая улыбка мелькает на ее губах. Жаклин всегда так улыбалась, будто смотрела на игры маленького ребенка, заранее зная ответ и свои дальнейшие ходы.       — Я думал, вы поставите мне претензией статус вдовца.       — Мы с вами в нем коллеги.