Дети Франции

      Ещё девять лет назад в один тёплый летний день, когда солнце багровыми лучами разгуливало по городским улицам, просачивалось сквозь стрельчатый портал собора и мягко освещал лики святых и побитые временем карикатуры, у Парижа появилось дитя. Маленький мальчик-сирота, который как будто с небес свалился прямо у ног Богоматери, отчего той пришлось его приютить в своих старых крепких сводах. Малыш оказался в ложе для подкидышей, где до него почти что каждый день лежали брошенные дети и громко рыдали без материнских тёплых рук.       Младенец был довольно мил и красив: немного бледные черты лица, аккуратный чуть заострённый носик и тёмно-карие, почти что чёрные глаза. Монахини неустанно любовались сиротой, улюлюкали и щекотали, чтобы он хоть немного улыбнулся своей красивой улыбкой. Многие ожидали, что за такое чудо женщины, которые желают стать матерями, будут долго бороться и врываться в собор, чтобы забрать ребёнка под своё материнское крыло. Однако к мальчику почему-то относились холодно и не испытывали ни капли интереса.       В итоге мальчика пришлось оставить жить среди священников и монахинь. Его поселили в отдельной маленькой келье, так как ложе для подкидышей было вновь занято очередным младенцем, после чего он каждый день гулял по расписным коридорам с неровными постройками не стенах и по винтовой узкой лестнице, по которой взбирался до той самой большой башни, где находились колокола. Он с видной гордостью носил имя Моно, которое выбрал себе сам, когда нашёл толстый латинский словарь в священной библиотеке. Хоть слово и означало цифру один, для него оно было привлекательным, необычным, и веяло своей таинственностью.       Однако Моно больше не смог находиться вечно внутри собора. Иконы давили на него тоской и унынием, стены душили своей тяжестью, и келья навевала только тесноту, в которой было трудно развернуться и стояла жёсткая старая кровать; ему наскучили монахини и священники, что опекали и учили всему, что только могли вбить в маленькую головушку семилетнего ребёнка. Смотря через слуховое оконце на оживлённый запутанный лабиринт улиц, где ходили горожане, на Торговой улице стояли ларьки и на Сен-Менял собирались люди в День Благоговения, чтобы послушать перезвон колоколов собора, Моно понял, что ему хочется свободы. Париж как будто звал его жить в своих больших улочках, манил далёкими лесочками, загороженными кровлями домов, и серебристыми волнами реки Сены под мостом Нотр-Дама.       В конце концов Моно поддался соблазну города и одной глубокой ночью, когда собор пустовал, и в нём царил холодный густой туман мрака, максимально тихо спустился по скрипучей винтовой лестнице, на цыпочках пробежал запутанные коридоры, словно чёрный кот крадётся в дремучем лесу, и вышел через найденную им небольшую щель в стене, ибо сами дубовые ворота были закрыты на массивный железный засов, который Моно поднять точно не сможет.       Как только босые ноги ступили на холодный парапет, Моно носом втянул ночной свежий воздух, набрав им лёгкие, и также плавно выдохнул. Тёмные глаза вмиг устремились на рассыпанные по чёрно-синему куполу звёзды, обвели по кругу белоснежный диск луны и переместились на почерневшую на фоне лунного сияния заострённую верхушку собора. Ветер застревал в лохматых русых волосах и забирался под искусно сшитый сюртук, заставляя Моно немного поёжиться и впервые искренне улыбнуться, и влажный запах с реки щекотал чувствительные ноздри.       Моно с безудержным смехом перепрыгнул мраморные ступени, помахал маленькой ладошкой Богоматери на прощание, отчего, Моно показалось, что огромное око приветливо ему блеснуло холодным светом от луны, и в припрыжку побежал по мостовой прямиком в сторону спящих пустых улиц. Душа его ликовала после сброшенного груза, ощущение лёгкости и неописуемое чувство полёта теплились в районе быстро бьющегося сердца. Ветер игрался вместе с ним, окутывал худое тело в невидимые холодные объятия и как будто помогал взлететь подобно молодому соловью.       Париж явно рад видеть своё дитя после нескольких лет его проживания за хмурыми стенами собора. Бледное лицо освещалось молочно-белёсым светом, бездонные чёрные глаза, похожие на два омута, ярко блестели и отражали в себе звёзды, словно чистая смола в двух небольших бочонках. Моно бежал вперёд, внимательно осматривая небольшие домишки и закрытые до утра магазинчики, в тёмных витринах которых красовались всякая одежда, детские игрушки и аппетитные пирожные с тортами. Сам он не знал, куда бежит, просто следовал неизвестному безмолвному зову, который низким гудением стоял в ушах и невидимыми руками толкал в спину.       Моно мерещилось, что всё в городе его приветствовало, радовалось и развилось вместе с ним: деревья громко шуршали молодой листвой от сильных порывов ветра, река звонко журчала и весело плескалась, звёзды сияли ярче с каждым шагом детской ноги, и гамма ароматов некой вьющиеся девичьей косой пропитывала его кожу и волосы природными эфирами и испарениями после изнуряющего летного дня. Всё превратилось в какой-то тихий праздник, который видел только Моно и не слышал спящий народ. Он понимал, что город испытывает счастье от его присутствия, чувствовал, как от каждого уголка дома и мрачного закоулка веяло материнским теплом, как будто Париж ожидал его в своих объятиях.       Со стороны это казалось бредом сумасшедшего и игрой детской фантазии, но Моно воспринимал подобное как что-то очень серьёзное. Может для кого-то Париж обычный город со своими домами, храмами и мостам; без души, холодный и какой-то даже серый в последние дни, так как его постепенно заполняет бедность и нищета. Но для Моно Париж теперь являлся его большим родным родителем, который отдал на попечение и воспитание матушки Богоматери до того момента, пока его сын не подрастёт и не осознает, где его настоящий дом.       И Моно осознал. Услышал зов большущего города, его тоскливый стон, похожий на вой волчицы, потерявшего волчонка, и вернулся в родительское родное гнездо.

***

      У леса есть маленькая шумная птичка, которая беззаботно чирикает весь день и добывает себе пропитание любыми способами. Этой птичкой является бурый воробей. И у Парижа тоже есть своё дитя, ничем не отличающееся от воробья, – гамен¹.       Моно спустя два года, как он сбежал из Богоматери и начал свою бродячую жизнь без крыши над головой, получил прозвище гамена. Вместо прежнего красивого сюртука была оборванная старая рубаха, больше самого Моно в два раза; суконные поношенные штаны с заплатками на коленях и кожаным ремнём, на котором блестели медная бляшка с гербом Франции, чем была опоясана рубаха; серо-зеленое потрёпанное и истёртое до дыр в некоторых местах пальто с такими же заплатками на локтях и карманах, хранивших несколько медных монет. Голову его скрывал квадратный пережитый все времена года мешок из грубой ткани с двумя неровными прорезями, что пропускали дерзкий блеск тёмных глаз. Перебинтованные старыми грязными тряпками босые испачканные ступни, прошедшие различные поверхности, по которым удосуживалось проходить.       Воспитанный и выращенный улицей, Моно жил по своим правилам и вёл себя иногда так, как считал нужным. От бродяг и бандитов он набрался всяких нехороших словечек, которыми теперь любил разбрасываться по случаю. Игрался с другими детьми из бедных семей, так как они часто придумывали интересные развлечения и могли угостить Моно ломтиком хлеба в тайне от родителей. Во время прогулок по улицам он подбирал медные монеты на дорогах, носящие название “локи” и очень ценные среди детей. Бывало такое, что удача резко улыбалась Моно изо облаков и подкидывало ему одно су на сладкое лакомство, на которое он целыми днями смотрел через окна булочной и глотал выступающую слюну. В крайних случаях, когда карманы его пальтишка были пусты, Моно выбирал путь воровства и тихо выхватывал пару хлебных кусочков из пекарни месье Палма и месье Грена.       Сам по себе Моно был буквально покрыт уличной грязью. От него пахло старыми лохмотьями, сожжёнными лучами летнего солнца и холодными каплями дождя, улицами Парижа и древесной лесной смолы. Адреналин и энергия Парижа струились пыльным шлейфом хлебных крошек и кусков ткани от иссохшего пальто. Мешок он носил на голове, чтобы скрыться от людей, особенно от монахинь и священников из Нотр-Дама: хоть они и могли забыть лицо Моно из-за череды младенцев в ложе для подкидышей, лишний раз спрятать отличающиеся черты от посторонних глаз ему не помешает. Тем более он иногда снимает мешок с головы, когда находится один или в компании детей во время беззаботных игр.       Несмотря на то, что Моно покинул собор и сделал решение никогда к нему не возвращаться, всё же посещал его, медленно взбирался по парапетным ступеням к каменным аркам и долго, пронзительно смотрел на устойчивый фасад и на стрельчатые своды, возвышающиеся над ним таким маленьким и беззащитным в этом мире. До слуха иногда доходил звон колоколов из верхней купольной башни, из зала по ту сторону ворот раздавались молитвы священников и изредка плач младенца из ложа для подкидышей. Перед глазами приносились фрагменты детства: белобородые старики в шёлковых мантиях и миловидные девицы в чёрным платьях с белыми накидками. Можно предположить, что он скучает по этому всему, однако даже малейшей тоски он не ощущал: слишком утомился от четырёх замкнутых стен, поэтому предпочитал находиться вне Богоматери и любоваться её внешними красотами.       Сегодня Моно весело и бодро вышагивал по Торговой улице, держа курс к воротам Сен-Дени, чтобы через них выйти в лесок. По бокам от него располагались бедные ларьки с кричащими торговцами, приманивая людей к собственным товарам. По углам располагались нищие люди и ослабевшей рукой просили милостыню. Дети в потрёпанных, но более менее приличных одёжках с шумным смехом бегали мимо ларьков, пытались стащить со стоек лакомые кусочки и с визгом убегали от разгневанных торговцев, что бранились им в след. Моно спокойно обходил проходивших мимо горожан, сочувственно качал головой нищим, говоря этим, что у него самого в кармане пусто, и тихонько посмеивался над бегающими ребятишками. Запахи выпечки в ларьках и жалких нищенских отрепьев ударяли в нос, заставляя Моно с сожалением осматривать улицу и качать головой. Он понимал, что Париж скоро полностью потонет в нищете и что с этим нужно что-то делать – точнее применять уже более радикальные меры…       Вскоре Моно дошёл до ворот и вышел в пышный лес, обходя ряды деревьев знакомой протоптанной тропинкой. На деревьях и кустах запели птицы, на клёне задолбил дятел и с берега слышался шум морских волн. Трава шелестела под ногами, щекотала голые чёрные пятки; низкая листва дубов гладила Моно по макушке, и с сосен рядом с дорогой падали созревшие шишки. Моно шёл не очень долго – через некоторое время он вышел на небольшую поляну, где стоял маленький фургончик с треснутым колесом и обшарпанной краской на подбитых деревянных стенах. Моно резко подскочил к фургону, встал одной ногой на хлипкую подставку, отчего та прогнулась под лишний весом, и высунул нос в квадратное окошко.       – Номер Семь, выходи из своей норы и пошли добывать хлеб! – громко прокричал Моно и хлопнул ладонью по двери.       Фургон отворился, и на пороге показался мальчик с старой шалью, закрывающей нижнюю часть лица; в большом наспех накинутом синем камзоле с вырванными в некоторых местах заклёпками, что неопрятно висел на худеньких плечиках поверх рубашонки, и в пыльных разодранных штанах. За спиной его стояла темнота, развевающаяся лучами солнца, в которых летали маленькие пылинки, и мимо мальчика, громко тяфкая и игриво виляя хвостом, выпрыгнул из фургона, словно шерстяной мячик, грязный с колтунами на брюхе бурый щенок и подбежал к Моно, маленьким зубами вцепившись его изорванную штанину и тряся головой.       Гамен загоготал и осторожно вырвал ногу из зубов “опасного зверя”, оставив в его пасти кусок от штанины.       – Ты чего это на своих кидаешься? Не узнал поди али забыл? – рассмеялся Моно и потрепал мозолистой ладонью щенка меж ушей.       “Номер Семь”, прищурив глаза, подошёл к взбудораженному гамену и поднял на руки щенка.       – Успокойся, Ном, это наши, – хриплым голосом произнёс он и потом обратился к Моно: – Доброе утро.       – Эгей, да какое доброе утро? Скоро время обеда будет, Стивен! Ты что, только проснулся? – продолжал хорохориться Моно.       Стивен не разделил его бодрости, его веки на секунду смежились, и шаль на лице немного дрогнула, что свидетельствовало о сонном зевании. Этим он немо ответил на вопрос гамена, кулаком растирая замутнённые глаза.       – Мы с тобой вчера до двух часов ночи гуляли у моря и ловили мальков неизвестно для чего, и ты теперь спрашиваешь, почему я так долго сплю, – недовольно проворчал Стивен, трепля пальцами ухо Нома.       – Подумаешь, – фыркнул Моно. – Пошли в пекарню себе что-нибудь своруем, а то я с утра ничего ни ел, и в кармане ни одного локи.       – У меня пара су, так что мы можем спокойно купить два кусочка хлеба. Давай сегодня без грабежей обойдёмся, – ответил Стивен и поставил щенка обратно на землю.       – Да без проблем, – отмахнулся Моно и резко стянул шаль с лица Стивена.       – Моно, я же просил этого не делать! – взвыл Стивен и грозно стрельнул глазами на гамена, но тот только вновь рассмеялся.       На лице Стивена, уходя от самых уголков губ и разрезая щеки почти до самых ушей, шли криво зашитые красные порезы, изображающие что-то на подобие улыбки. Всё его лицо было изуродовано в вечном ужасающем смехе, и Стивен не мог его просто подавить или убрать. Конечно, если приложить максимум усилий, то смех пропадает и на его место встаёт жуткое озлобленное лицо, которое отражало пережитые мучения и страдания ребёнка, отчего у любого кровь застынет в жилах и на лбу выступит холодный пот. Но Стивену это очень редко удавалось, и долго держать гримасу ужаса было трудно и почти невозможно.       Стивен год назад стал жертвой компрачикосов, которые изуродовали, сделали из него на подобие шута и хотели продать королю для потехи в скучные дни, почему-то дав ему седьмой номер (эта цифра даже была выжжена на коже запястья). Стивена собирались увезти из Парижа одной поздней ночью на корабле в Англию, чтобы там совершить сделку с королём, однако Стивен смог оттуда сбежать и скрыться от моряков.       Маска смеха на вечно осталась на его лице, из-за чего многие либо боялись к нему подходить, либо громко смеялись, тыкая пальцами, либо просто отвращено морщили нос и по скорее поворачивались к нему спиной. Стивен не находил себе места в городе, убегал от противного смеха и закрывал ладонями увечья на щеках, со стыдом замечая презрение в чужих глазах. Но вскорем времени он познакомился с местным шаманом Моно, который подал руку помощи и щедро подарил истлевшую слабо связанную шаль, найденную на одной из свалках гоода, дабы Стивен мог прятань под ней шрамы, а потом завёл себе голодного бродячего щенка, дав ему имя Ном. Моно для Стивена стал лучшим другом и надёжным товарищем, потому что он единственный, кто не испугался его внешности, и помог ему выжить и адаптироваться к обществу парижан. Тем не менее реакция Моно на маску смеха была необычная: какой-то интерес пробудился в его тёмных глазах, и его руки долго касались до шероховатых шрамов, оглаживая неровности на нежной коже.       Стивен сначала думал, что Моно тоже сбежал от компрачикосов, так как он носил на голове старый мешок, скрывающий в какой-то мере личность его друга, но тот однажды спокойно снял головной убор и открыл вид на бледное миловидное и испачканное лицо, которому Стивен мог только молча завидовать. Хоть лицо Моно было в местах измазано грязью, а долго немытые волосы склеены смолой и спутаны от отсутствия гребня, оно оставалось выразительным и по-детски милым. Точно драгоценный жемчуг, окроплённый морским илом.       – Зато ты взбодрился, – хохотнул Моно, пока Стивен угрюмо натянул колючую шаль обратно. – Ладно, не злись, пошли, пообедаем – точнее позавтракаем – и поиграем с нашими друзьями.       – Пойдём, – чуть успокоившись, выдохнул Стивен и поманил за собой щенка, который был отвлечён кузнечиком в траве: – Ном, рядом!       Друзья побежали в сторону города, перепрыгивая лежащие на дороге камни и брёвна. Моно находился впереди и каждый раз запрыгивал на толстые ветки дерева, бегая на них, как непоседливый слёток воробья. Ном всё путался у него в ногах, пронзительно лаял на гамена и опять пытался схватиться за штанину. Моно на это только больше веселился и старался держать ноги над землёй, перепрыгивая раздражённый комочек и увёртывая лодыжки прямо из под собачьего носа. Стивен смеялся над ними и иногда осаживал Нома, когда он всё-таки цеплялся за Моно и играючи вырывал очередной кусок от штанины.       Так ребята пробежали торговую улицу, слыша за своей спиной ругань людей, которых они нечаянно растолкали, и забежали в их знакомую булочную, где сидел добродушный пухлый пекарь. Завидев знакомых мальчишек, пекарь радостно всплеснул руками и встал на короткие толстые ножки со стула.       – Уважаемый, не найдётся ли для нас что-нибудь съедобное на два су? – громко спросил Моно и подскочил к стойке, любопытно выглядывая изо неё.       – Конечно найдётся, – ответил пекарь и ушёл на кухню за буханкой хлеба.       Вернувшись, он отрезал от хлеба два приличных ломтика и дал голодным мальчикам, и Стивен отдал в замен обещанные су.       – Приходите ещё, малыши.       – Спасибо, месье! – хором ответили друзья и вышли из жаркой булочный на свежий воздух.       Моно отломил от ломтика кусок, который мигом съел, насытив свой пустой желудок, а Стивен поделился с Номом, небольшой ржаной кусочек оставил себе и остатки спрятал в дырявом кармане толстого большого камзола.       У ребят каждый день словно расписан по плану, которому они безоговорочно следуют: с утра поесть свежеиспечённого хлеба из булочной доброго пекаря, потом прийти в одну из жилых улиц, где они громогласно созывали ребятишек, чтобы вместе с ними поплести венки из цветов, что росли под расшатанными заборами, и поиграть до вечера в горелки или прятки; когда детей звали родители домой, мальчишки уходили на берег Сены: там они гуляли по серой гальке до самого захода солнца, рассматривали в воде еле заметных рыбёшек.       Постепенно день сменился холодной ночью. На место летнего пылающего солнца встала луна, усевшись на самую верхушку Нотр-Дама. Звёзды сверкали на небе, закрываемые пробегающими мимо чёрными тучами. Город начал уходить на ночной покой: торговцы сворачивали лавочки и магазины, бедные люди засыпали под дырявыми крышами домов, и бродяги прогуливались по тёмным безлюдным улицам.       Мальчишки всё ещё находились у Сены. Стивен мирно сидел на берегу у самого мелководья, прижав ноги к груди и положив голову на колени, и рукой поглаживал рядом лежащего Нома. Стивен пристально наблюдал за гаменом, что стоял на самом дальнем большом булыжнике над блестящей чёрной водой и внимательно что-то высматривал. В руках Моно находилась длинная палка с заострённым концом, которую он держал наготове и в нетерпении сжимал её пальцами.       Вода легонько журчала и пускала мелкие ряби, отражающих яркую луну. Слабый ветер гудел над берегом, колыхая подол пальтишка гамена и обдувая неподвижное тело Стивена. Моно замёрзшей статуей возвышался на выступающем камне, его маленький силуэт устрашающе чернел в прозрачном голубоватым свете – если бы Стивен не знал Моно, то точно бы до смерти испугался, будь он один на берегу среди ночи.       Где-то пять минут Моно не двигался с затаившимся дыханием, а после резким движением руки вогнал острый конец палки в воду, поднимая в воздух искрящиеся брызги. Стивен даже испуганно вздрогнул и немного приподнялся со своего места; вместе с ним подскочил и задремавшийся Ном, который поднялся на лапы и подбежал к краю берега с поднятыми от интереса ушами. От Моно послышался разочарованный вздох и вылетевшая с языка ругань.       – Что, не поймал? – крикнул ему Стивен, понимая, что теперь можно подавать голос.       – Ну да, конечно, этот пустоголовый карась оказался умнее, чем я думал! – продолжал громко ругаться Моно и, перепрыгивая булыжники, вернулся на берег.       – Я же говорил, что ты не сможешь его поймать, – заумной интонацией произнёс Стивен.       – Ну ничего, в следующий раз он от меня не улизнёт, – процедил сквозь зубы Моно и со всей силы швырнул палку в Сену.       – Ты это уже пятьдесят раз говоришь, а тебя рыбы всё равно обводят вокруг пальца.       – Умный больно? – зло воскликнул Моно. – Раз так, то иди и сам лови.       – Нет, – отрицательно качнул головой Стивен. – Мне рыба не нужна, чтобы её ловить.       Моно не смог найтись ответом, поэтому лишь обиженно фыркнул и хмуро посмотрел на металлическую гладь реки. Стивен тяжко вздохнул и утешающе положил руку на плечо разозлившегося гамена, мол: “Не переживай, когда-нибудь удача окажется на твоей стороне”.       Тут Стивен почувствовал, как ему в лицо полетели с неба брызги, и свет скрылся за навесом грозовых туч. Вдалеке со стороны леса слабо прогремело и эхом разлетелось по всему городу. Ном панически заскулил, прижимаясь к ноге хозяина в поисках его защиты, отчего тот взял щенка на руки и крепко его обнял. Моно настороженно посмотрел на сгустившиеся над головой тучи, слыша, как по верхушке его мешка забарабанили мелкие капли.       – Кажется, гроза надвигается, – глухо произнёс гамен. – Нам пора уходить.       – Согласен, – кивнул Стивен.       Мальчишки поднялись с берега на мост и там разбежались в разные стороны: Стивен к воротам Сен-Дени, а Моно – к Нотр-Даму. Тот сам не знал, почему, но сердце его тянуло заглянуть на парапет собора, словно там что-то или кто-то есть, хотя идти ему было можно и другой дорогой. Дождь усиливался, превращался с сильнейший ливень, и гром во всю бушевал на потемневшем небе. Однако Моно упрямо шёл к собору, не обращая внимания на ледяные капли и на лужи, в которых тонули его босые ноги.       Гамен дошёл до собора, вновь оглядывая его снизу до верху и не замечая в нём ничего нового. Однако резко глаза его подцепили что-то бледно-жёлтое у подножия статуи богини, чего он раньше не видел. Моно, порабощённый детским любопытством, медленным шагом поднялся по скользким ступеням и подошёл к статуе, рассматривая дрожащий насквозь промокший жёлтый плащ. Подойдя ближе, гамен смог разглядеть худое тело девочки, сжимающееся в комок от холода и, кажется, голода. Вдруг девочка с натугой повернулась на спину, и Моно увидел измученное и искажённое в боли лицо. Он наклонился над девочкой и увидел её серые глаза с уставшей дымкой и намокшие волосы, прилипающие к бледному лицу.       Молния сверкнула с неба, освещая скорчившееся в муках тело, и девочка распахнула глаза при виде нависшего над ней лица, скрытого под мешком. Она что-то попыталась сказать, но Моно услышал только лишь неразборчивое мычание, приглушённое гулом дождя, после чего девочка закрыла глаза и потеряла сознание.       Гамен опустился перед ослабевшим телом на колени, снял с себя мокрое пальто, продрогнув от нахлынувшего на него ветра с дождём, накрыл им девочку, после чего поднял её на руки, прижимая к своей груди в попытках согреть, и быстрым шагом понёс её в противоположную сторону от Богоматери. На удивление девочка была довольно лёгкой, поэтому нести на руках было не тяжело, и хоть он впервые видел данную особу в лицо, у гамена не хватало равнодушия бросить её в холодных лапах смерти, и он не смог пожалеть для неё своё пальто, в котором сейчас сильно нуждался сам. Пусть он и вырос довольно грубым и нахальным ребёнком с знанием неприличной брани – сочувствие, сострадание и бескорыстная доброта остались в его душе, поэтому теперь он несёт новую подругу в своё тёплое укромное местечко, где он обычно прятался от непогоды.