Они есть любовь

Лагерь командиров нежити был застывшим. И назывался лагерем только потому, что с ними всегда путешествовали несколько живых тел, нуждавшихся в редком отдыхе и приеме пищи. Немногочисленные адепты возились около единственного костра, который было разрешено разжечь для живых. Огонь, вопреки суевериям невендаарцев, не причинял страданий нежити одним своим существованием. Просто немного резал глаза. То потаенное, магически пробужденное, что заменяло глаза неживым. Мучительнее всего было оборотням, поэтому они свили логово на другом конце лагеря, поскуливая во сне и повернувшись спинами. Сами адепты чинили одежду, читали древние труды, обменивались тихими словами и готовили еду и зелья. Салаар, Амина и Хашим стояли, не шелохнувшись, несколько часов. Взгляды, направленные в три разные стороны и движение лишь в том, как ветерок колыхал силуэт Амины, плащ Салаара и белые волосы древнего воителя. В этой стылой бездвижности Хашим наконец-то находил покой. Он провел несколько веков неподвижно, расчлененный, и мечтая о мести. Думал, что когда его тело соберут обратно воедино, он ни на секунду не остановится, размахивая вновь обретенными руками и ногами. Но с обретением плоти пришел и покой — ушло чувство раздражения и бессилия, беспомощности. Месть еще не свершилась, но он точно знал, что теперь до нее недалеко. Знал, что разорвет суку Гламриэль своими чудесными вновь приобретенными руками. Правда он вовеки не наскребет в себе столько извращенной злобы, сколько эта «светлая», живая еще эльфийка...

***

Сколько не (не)живи — не устаешь удивляться лицемерию живых. Когда он владел этими землями, не давая ни людям, ни самой природе скинуть гнет чумы и порчи, его называли чудовищем. Не ее, убившую о стены Хашимаата бесчисленные эльфийские отряды, а его — не пытавшегося забрать больше, чем велела ему богиня. Смерть берет только то, что ей положено, не прикасаясь к основному циклу жизни. Спорить со Смертью глупо. Пытаться отнять у нее то, что она уже взяла, то, что уже обречено — глупо вдвойне. Мортис нужен был Хашимаат и его земли. Единственное разумное, что могли сделать живые, это уйти. Им давали уйти. Но Гламриэль, преисполненная святой ненависти к богине, которую ее народ предал и покинул, решила, что в ее силах выжечь порчу и «очистить» земли. Она развлекала Хашима своими набегами и нападками несколько лет, успешно поставляя в его армию новые тела. С каждым новым воином, лицо которого узнавала, пусть искаженное тлением, но все же родное, клановое, дорогое, она безумела все больше. А уж когда он убил ее любовника, которого она сама же послала в атаку, в голове эльфийки что-то переключилось. Высокомерная дрянь преисполнилась воистину живой жестокости. Ни один немертвый не был способен на такую ненависть. Он не знал. До самого конца он не понимал, что с ней стало, — она была просто очередной помехой, тем, с чем нужно мириться. Боем, который нужно терпеливо выиграть. Жизнью, которую медленно подтачивает болезнь. Только когда его отряд, почти скучая в том бою, попал в ее ловушку, он увидел ее. Когда деревья разрывали его тело, он увидел ее удовлетворенную улыбку и безумие, скрывавшееся за ней. Никто из ее соратников не видел. И никто из них на протяжении веков не сопровождал свою «пресветлую» начальницу и командиршу в ее паломничествах. Раз в десятилетие она обходила места захоронений. Конечно, Хашим не «видел» и не «слышал», что происходило около алтарей, где лежали его туловище, руки и ноги. Он просто каким-то образом знал, что она там побывала. Знал, что она там что-то делала. Потом она приходила и к его голове. Раз в десятилетие передышка от ворона, который ежедневно клевал его темя, посланный безумной бабой. Но ему к чертям собачьим не нужна была такая передышка, коли взамен приходилось слушать ее. Гламриэль злорадствовала, рассказывая о каждой новой почке, распустившейся на развалинах Хашимаата. С безумной радостью вещала о новой жизни. О ветвях и побегах, что подтачивают древние камни. О прозрачных реках и ручьях, очистившихся от Порчи. В которых рыба радостно плещется, а не всплывает брюхом кверху. О птицах, вьющих гнезда и срущих на древние алтари Мортис. Это балабольство можно было пережить. Эльфы все такие — лишь бы чирикать мелодично о каждой новой личинке. Готовы даже барсучьи какашки и жабьи икринки нацеловывать от восторга. Но эта, не меняя нежности в улыбке, принималась мучить его плоть. Знала, что он ничего не чувствует, кроме, конечно, беспомощной злости от унизительности ситуации. Хашим полагал, что она все делала только потому, что это удовлетворяло какие-то ее потребности. Она с тем же успехом могла бы стать одним из адептов Мортис, завороженная тайнами мертвых тел не слабее, чем они. Разница была в том, что ее завораживали не мертвые тела. Только одно — его — мертвое тело. Она остригала ему волосы клоками, зная, что те вновь отрастут и будут такими же, как в момент его смерти. Выковыривала сжавшиеся и усохшие горошины, которые остались в его глазницах от бывших глаз. Давала своему ворону склевывать их. Сдирала с его щек сухой пергамент давно мумивицировавшейся кожи, делала надрезы на застывших в окоченении мышцах его лица и играла с языком — единственным упругим и выглядящим почти живым органом в его голове. Только однажды прервала свое развлечение раньше времени, сбежав от него в возмущении. Когда он велел поцеловать его. Она крутила в своих теплых и нежных руках его голову, измываясь над мертвой плотью. Пристроила его меж колен, зажав ему уши бедрами, и намеревалась начать снимать кожу — в который раз! — а Хашим, почему-то пребывавший в веселом расположении духа, присоветовал ей: — Эй, красавица! Может поцелуемся сначала? Пока ты не сорвала с моего черепа губы? А то в следующий раз только через десять лет увидимся. Ты будешь скучать, я знаю. Хоть поцелуем на память тебя одарю. Она вскрикнула, взмахнув ножом так, что отхватила его торчащий нос и даже саму себя полоснула по коленке. Брызги эльфийской крови попали на его лицо, на щеку, но достаточно близко ото рта, чтобы он смог слизнуть их языком: — Сссладкая. Ну, с носом на пару лет, считай, попрощались. Но я не понял твоего возмущения? Ты с таким сладостным прищуром меня режешь, что я не удивлюсь, если каждый раз, когда ты меня оставляешь, ты останавливаешься за ближайшим кустом, чтобы ублажить себя. Пока не видят твои родичи. Пока не знают, как ты... жаждешь меня. Не можешь от меня оторваться, так? На склоненном над ним лице эльфийки мелькнул ужас, но какой-то... вызванный не его издевательскими речами, а скорее тем, что речи били четко и в нужные места. Будто он говорил правду, которую она сама страшилась признать. Потому что для такой как она — для эльфа — такая правда была подобна даже не смерти, она была бы хуже, чем попасть в плен к демонам, хуже, чем потерять в аду душу. Это значило бы, что сама ее эльфийская суть сгнила. Хашим тогда захохотал, щедро предложив: — Просто раздвинь ноги пошире и придвинь мой рот к лону. Я знаю, чем тебе помочь. Пусть не теплый, но и не мокрый. А уж ты его быстро и согреешь, и намочишь. Он вытянул язык, недвусмысленно пошевелив кончиком. Гламриэль вскрикнула, рукой отбрасывая его голову, с выражением гадливости на лице. Убежала, хлестнув длинными, черными волосами, за которыми он не разглядел выражения ее глаз. Но в том вскрике ему послышались слезы. Ах-ха-ха! Какое глупое, глупое дитя.

***

Была. Рожденная намного позже падения Алкмаара, не знавшая истинной эльфийской богини, строившая свои глупые алтари... Теперь послужит Мортис, как сумеет. Хашим шевельнулся, оглядывая армию. Очередной лагерь был аккуратно свернут, а костры погашены. Салаар и Амина так же «ожили» рядом с ним, двигаясь вперед, к их общей цели. Трупы, которые они вели за собой и сваленные накануне в одну кучу, попадавшие, где шли, вновь поднялись велением Салаара. Уж не на себе же их тащить — дойдут своими ногами до последнего творения Гламриэли — кощунственного «Алтаря любви», посвященного неблагодарному Галлеану. Сама Гламриэль вышагивала так же, как остальные, — в смерти она была такой же нежной и красивой. Тление лишь немного раздуло ее плоский живот, по белоснежным, почти синим от бескровия бедрам текло что-то сгнившее, происходящее из ранее живой плоти, да глаза сочились черной кровью. Почти как у него самого. Она одеревенело повернула в его сторону лицо, с трудом ворочая языком: — Я думала, ты разорвешь меня, как я тебя когда-то. — Да-да, и буду таскать за собой твою голову, веками над ней издеваясь? Я не ты, моя маленькая извращенная ведьма. Я таков, каков есть. И при жизни, и после смерти самого себя знал и ни в чем себе не врал. А ты — врала. От того и не могла оставить меня в покое. Если бы в этих землях появились демоны, то они с легкостью совратили бы твою душу. Столько в ней ненависти и лжи. А моя душа чиста. Она молча шагала рядом с его конем. Шагала неловко, оступаясь и падая. Пока ее душа удерживалась здесь, она частично оставалась собой. Могла обдумывать то, что сделала. Могла жалеть о том, кем была и кем не стала. Наконец, она нарушила молчание: — Мне страшно. В голове. Сердце уже ничего не чувствует, не ускоряет пульс. Но мне страшно. Если ты прав... то Галлеан не примет меня? — Отчего же не принять? Один сумасшедший другому только рад. К тому же вы все такими будете спустя время. Ты еще не поняла? Каков бог, таковы и сердца его подданных. Мортис — воплощение скорби по преданной любви. Воплощение самопожертвования ради любви. Все, что она есть и все, что есть мы — это о любви. А Галлеан предал ту, которую любил. Погиб из-за нее, предал ее еще раз, когда возродился и обезумел в своей новой жизни. Значит и вы теперь таковы — предатели с зерном безумия в сердцах. Весь эльфийский род. Гламриэль замотала головой, заставляя кожу на шее, потерявшую эластичность за четыре дня смерти, натягиваться и почти трескаться. Не могла она принять такой правды. Не могла никак понять, что за грубостью речей воителя, Хашим был бесконечно древним существом, рыцарем Орадеи, потом веками генералом Мортис, потом веками терпевший пытки Гламриэль. Мудрое, проницательное существо, для которого сердце эльфийки не было тайной. Сколько бы веков не исполнилось Гламриэли — для Хашима она всегда лишь дитя. И дитя это шагало со страхом к будущему, которого не знало. Хашим решил разозлить ее, чтобы отвлечь. Он знал, что у зомби есть такой недостаток — они зацикливаются на одной идее, и им очень трудно втолковать что-то иное. Поэтому он напомнил ей о самом болезненном, самом сердящем ее эпизоде: — Эх, надо было все же заткнуть мне рот, когда я подсказал тебе как. Когда ты еще могла. Да, красавица? Теперь это уже без толку, ты ничего не почувствуешь. А жаль. Живая, ты пахла чудно. Я любил бывать у тебя меж ног. — Хашим! Окрик Салаара заставил его лишь расхохотаться и принести скорые извинения единственной настоящей леди среди них. Той, о нежных ушках которой Салаар и заботился. Амина, как леди и подобает, сделала вид, что ничего не слышала. А Гламриэль, как и ожидалось, даже зашагала быстрее от сжигавшего ее душу беспомощного, злого исступления. Но хотя бы не из страха. Любовь — она о прощении. И сострадании. И все дети Мортис, по сути, существа любви. Вот и Хашим таков. Едет, мало того что не разорвавший на части свою мучительницу, но и спасающий ее душу от страха. Зовите меня Сердобольной наседкой, называется. Зовите их всех Любовью — от нее по пятам ползет чума и порча в долине Альфгард.