Уютное насилие

Дом. Обычно это место, где царит уют и гармония. Куда хочется возвращаться уставшим. Где можно ожидать поддержки и утешения. У Юджи тоже был дом. Но совершенно не такой. С ранних лет парень привык, что все, что его будет ждать в жалкой квартирке, — это недовольная мина старика, ругань с утра до вечера и побои по пьяни. Всего несколько комнат, а сколько негативных эмоций они таили! Это была настоящая тюрьма из призраков прошлого, спрятавшихся за ободранными обоями и кровавыми лужицами на паркете, противного запаха алкоголя, что ни за что не хотел выветриваться, и атмосферы, переполненной оскорблениями и негодованием. Все было пропитано болью. И сейчас Юджи стоял на крохотной кухоньке, предвкушая ее приближение. Он нервно оборачивался за спину и судорожно пытался пересчитать ножи на столе перед ним, чтобы убедиться, что сегодня получится избежать хотя бы кольчато-резанных ранений. А все из-за того, что его дед снова вышел из себя. Этот престарелый человек, когда-то походивший на ангела, координатно изменился за годы жизни с внуком-сорванцом и теперь стал раздражительным старикашкой, которого бесило любое неповиновение его прихотям. И эта ситуация — лишь одна из сотен вариантов того, за что Юджи мог быть наказан. Неважно: порезал бы он огурцы дольками или колечками, вовремя бы вскипятил чайник или нет — все вело к одному. Он будет наказан. Просто за то, что жил и до сих пор продолжает. Старикан приближался к юноше со стремительной скоростью для пьяного. В его глазах плясали не предвещающие ничего хорошо искорки пламени, что сейчас было готово разразиться и сжечь все вокруг. Рваный край разбитой бутылки впился в руки Юджи, что он успел поднять, чтобы защититься. Боль словно огонь разлилась по его конечностям, прожигая душу и раня сердце. Парню было больно смотреть, во что превратился его дорогой дедушка. Было невыносимо осознавать, что именно он, юнец, являлся причиной отсутствия улыбки на морщинистом лице. Было отвратно понимать, что он — колючий ветер, разжигающий пламя, а Итадори лишь запуганная зверушка, что не может тронуться с места, оставаясь в лесу, охваченном пожаром. Юджи слишком предан, чтобы сбежать. Раздался громкий крик, сотрясший комнату, будто удар грома; животный страх разлился по телу Итадори. За ним последовал звук шлепка, сопровождающийся возгласом «Да чтоб твои родаки сдохли прежде, чем родили тебя! Так же, по пьяни, недоделанные алкаши!». Пощечина, словно высекая оскорбительные слова, врезалась в кожу и простодушную доброту паренька, оглашая его и переворачивая сознание. Он всегда — всегда — прощал все своему дедуле. Но в этот раз не смог. Юджи не мог стерпеть унижения своих родителей, поэтому, озверев, нанёс ответный удар. В глазах ошеломлённого старика отразились злость и искреннее непонимание, но пуще всего в них заблистали загоревшиеся глаза Итадори, в которых читалась безграничная любовь и привязанность к родителям. Парень должен был оставаться беспомощным, не защищать свою честь, быть покорной безэмоциональной, бесчувственной марионеткой — идеальной жертвой домашнего насилия. Но сегодня этот прочный и устоявшийся шаблон рухнул, осыпаясь глыбами на старика, искажая его и без того отвратительное и перекошенное лицо. «Я не прощу тебе этого», — одна фраза, две пары агрессивных глаз. Вопрос лишь в том, кто первый сможет сорваться, уподобиться животному, окончательно потеряв остатки человечного. Первым оказался дед. Он без жалости нанёс ряд ударов в живот юноши, не поскупился ударить по голове, не обделил вниманием и ноги с руками. Юджи сопротивлялся до последнего, цеплялся за мельчайшую надежду остаться в сознании, но в борьбе с болью он проиграл. Та оставила ему силы лишь скукожиться и прикрыть руками голову. Итадори был избит. И пострадало не сколько его тело, сколько душа и сознание. Это был первый раз, когда он решил встать на защиту себя и чести родителей, и, видимо, последний. Голова кружилась, в глазах потемнело, все тело ныло — но не это было причиной, по которой юнец опустил руки. Цель. Его единственный в жизни порыв оборвали на корню, его сильное желание втоптали глубоко в паркет и прикрыли израненным телом. Его ценности и идеалы осквернили, плюнув в открытые раны так, что теперь эта гниль растекалась по венам Итадори. Тем временем старикан обезумел от вида столь беспомощного сорванца, в чьих глазах потопали огоньки сопротивления, и, празднуя победу, нанёс самый сильный удар по области брюшных органов открытого и беспомощного парня. Кровь незамедлительно вырвалась изо рта Юджи и запятнала пол кляксами, словно подписывая окончательный приговор поражения. Чувство превосходство полностью затуманило рассудок дедуле. Он продолжал пинать разбитое и вывернутое существо, окружённое собственной кровью и рвотой, у своих ног. Старик выплескивал всю ненависть к Юджи, что копилась годами и достигла пика, захлестывая и подчиняя. Старший ненавидел то, что был вынужден терпеть дни с этим приносящим беды мальцом, ненавидел невозможность проводить последнии дни в тиши и спокойствии. Он ненавидел свою жизнь за то, что та «вознаградила» его ужасным, проклятым внуком. С ударами насильника сознание то возвращалось, то вновь ускользало от Юджи, волнами принося воспоминания. Вот он в школе, сидит за партой весь в синяках и ушибах; кучка одноклассников толпится вокруг него, расспрашивая и получая в ответ лишь смешки, что это им все это показалось. Вот он бежит домой со всех ног, понимая, что опаздывает к обеду из-за задержки в школе, и улавливая грозную сгорбленную фигуру с ремнём в руках в окне свей квартиры. Вот он — вечно одинокий и никем не понятый — в уборной, сидит, сжавшись в комочек и заглушая свои всхлипы, слёзы журчанием воды из крана, вывернутого на полную. И вот к чему это привело. Глухие хрипы, обмякшее тело на полу, лужа из перемешанной с рвотой крови, дергающиеся пальцы, тянущиеся к луже из собственной крови. Юджи понимал, что умирает — холодные объятия смерти уже ласкали его кожу — поэтому он хотел изменить приговор. Он не хотел уходить в мир иной проигравшим. Пусть на эту уйдут его последние, если слышимые вздохи, но он не позволит осквернять своих родителей. Тонкий, побледневший, испачканный в свежей крови палец, дергаясь и непослушно изгибаясь, вывел на породнившемся, но нелюбимом паркете слова, адресованные людям, которых никогда не было рядом: «Мама, папа, я вас лю…» Резкая боль от сковородки пронзила затылок юноши. Следующие удары пришлись по рёбрам и рукам, вернулись к голове… Мрак. Удары продолжали сыпаться бесконечным потоком, но палец парнишки уже не дрожал, а сердце не обливалось слезами или, лучше сказать, кровью. Юджи умер. Его безжизненное тело продолжало лежать на полу, с каждым пинком принимая все более неестественную позу, ломаясь и выворачиваясь под немыслимыми углами. Черепушку размазало дно сковородки, и старикан заботливо высвободил мозги, размазав их по полу, а затем облизав пальцы. Поднявшись обратно на ноги, дедуля вальяжно и самодовольно облокотился о кухонный стол. Развернувшаяся, вернее, размозженная перед ним картина не вызвала у него ни страха, ни потрясения, а лишь одно сплошное удовольствие. Торжество. Теперь никто не сможет испортить его последние священные деньки в этом бренном мире. Не торопясь допив содержимое новой бутылки, старик решил отправиться к себе в комнату и, переступив через труп и случайно размазав неуверенной походкой покосившиеся каракули Юджи, вышел из комнаты. Он не собирался убирать труп, ведь он — главное достижение его жизни и залог будущего спокойствия. Невинный пожилой человек улыбнулся сам себе: все проблемы решены, точнее, устранены, теперь можно и пожить припеваючи.