Never Tell

Чина душистая (горошек душистый) — прощание, расставание.

Ликорис лучистый (красная паучья лилия, или хиганбана) — символ смерти, потому что его традиционно высаживают вокруг кладбищ.

Белая хризантема — правда, траур; похоронный цветок.

Душистая чина с красной паучьей лилией. Шоджи позволил им спланировать вниз. Лазоревые лепестки горошка и карминовые ликориса — всполохи тех же цветов, которыми Шоджи любовался в волосах и глазах Ииды. Он умрёт. Осознание этого пришло резко, но Шоджи принял это вполне спокойно. Он выбрался на уединённую площадку позади здания общежития. У него не было никаких сил тащиться обратно. Он не был даже уверен, что у него остались силы позвать на помощь. Вместо этого он наблюдал за вылетавшими изо рта лепестками, что вихрились у ног, и отметил, что они начали пачкаться кровью, которой он стал харкать. Значит, осталось немного. — Шоджи! Он развернулся и увидел перепрыгивающего через ограду Ииду, который молнией метнулся к нему. От скорости Ииду немного занесло, он панической мельницей махал руками.  — Шоджи! Ты…! — тут он с замешательством заметил цветы у ног. — Что за-! — Иида, — Шоджи поперхнулся напичканными во рту лепестками. Нет, он не хотел этого. Он совершенно не хотел в такой момент встречаться с ним лицом к лицу. Он не мог, он не мог- Иида сделал шаг навстречу, неуверенность вперемешку с болью читались на его лице:  — Нужно тебе помочь, — прохрипел он. — Я донесу тебя до… — начал Иида и запнулся. Он не знал, куда именно его стоило отнести, и от расстройства и отчаяния глаза начали слезиться. Шоджи начал падать в его сторону. Зрение помутилось. Нет. Только не так. Он не мог дышать, он не мог говорить, все созданные им рты давились и плевались лепестками, и потому он использовал жестовый язык. Прости меня. Он рвано вздохнул. Брови Ииды озадаченно нахмурились. Шоджи закрыл глаза и подрагивающими пальцами изобразил следующие несколько слов. Я люблю тебя. Он слышал, как Иида резко втянул воздух, но не посмел открыть глаза, чтобы увидеть его реакцию. Вместо этого он поддался слабости, еле державшие ноги подкосились, и всё его тело рухнуло на землю. Всё казалось таким лёгким и неопределённым, он едва различал каменистое крошево, впившееся ему в лицо. Зато он слышал крики Ииды и осязал крепкую ладонь, что лихорадочно трясла его за плечо. — Шоджи! Шоджи, ты меня слышишь?! — Пусти, — мысли Шоджи перемешались между собой. — Отпусти меня раз и навсегда, — он чувствовал, как Иида хватает его за плечи и переворачивает на спину, чтобы после пальцами подцепить маску. Глаза Шоджи сразу широко распахнулись и он попытался уклониться от касания: — Нет, — неразборчиво пробурчал он сквозь цветы, захлёбываясь. — Шоджи, Шоджи, — голос Ииды, от страха давший петуха, ножом вонзился в него, позволив стянуть с себя маску. — Мне так жаль, но мне необходимо-, — Иида устроил руки на грудную клетку Шоджи, одну поверх другой, и с силой нажал. Воздух из лёгких Шоджи был вырван наружу вместе с ворохом разных цветов, и ему пришлось повернуть голову, чтобы выкашлять всё. — Продолжай дышать, — голос Ииды, тонко-высокий, слишком дрожал, чтобы быть приказом: это была скорее мольба. Он вновь нажал, исторгая целое облако лепестков. — Нам нужно прочистить твои дыхательные пути. Продолжай кашлять, если можешь, — Иида тараторил заученные инструкции, вручную выгребая лепестки из глотки. — Только дыши, Шоджи, дыши. Старайся дышать. Не останавливайся, Шоджи… Шоджи! Шоджи больше не кашлял. Он не дышал. Всё, на что он был способен — это пялиться на Ииду над ним, пока тот продолжал яростно делать компрессии и звал его сквозь толщу воды снова, и снова, и снова. Иида продолжал делать непрямой массаж разбитого органа. Кружились лепестки слепящими кляксами, и сквозь них Шоджи различал Ииду, что безостановочно надавливал на грудь, и губы его шевелились, но Шоджи не мог различить ни единого слова. И тут Шоджи почувствовал что-то. Что-то тёплое и мокрое капнуло на щёку. — Шоджи, пожалуйста, — шептал Иида, всхлипывая, а в испуганных глазах его собирались солёные слёзы. Его пальцы немилостиво колотили по груди Шоджи, пока не стиснулись крепко на майке. — Не делай этого. Не оставляй меня. Не сейчас, никогда. Мягкие снежные осколки падали на лицо Шоджи. Хризантемы, белые, как волосы Шоджи, вылетали с губ Ииды. Иида зажмурился и сильно нажал. На этот раз вместо лепестков по бó‎льшей части выплеснулась кровь. Веки Шоджи устало опустились. Последнее, что он почувствовал — горячие ладони Ииды, что обожгли своим жаром щёку и подбородок.

***

Айзава перемахнул через изгородь и, не сбавляя скорости, подбежал к тому месту, где Иида сидел подле Шоджи. При его приближении Иида поднял голову, стирая подтёки крови с губ. — Айзава-сэнсэй, — сказал он. Взгляд у него был утомлённый, словно он не спал несколько дней. Плечи опустились, и его немного покачивало на ветру. — Твою мать, — проворчал Айзава, тормозя. — Он- — Он-, — вырвалось из Ииды, — -жив. Дышит, — его рука провела над ртом Шоджи, будто боясь, что на секунду могло показаться, что течение воздуха остановилось. — Хорошо, — это слово не передавало и доли облегчения, что пронеслось через всё тело Айзавы, но ничто в мире по-настоящему не могло описать его состояние, поэтому зачем даже пытаться? Он использовал свои ленты, чтобы поднять Шоджи и закинуть за спину. — Теперь надо отнести его в лазарет, чтобы удостовериться, что с ним всё будет в порядке. Давай, идём.