Граф Монте-Кристо (Первый том)

Джен
PG-13
В процессе
2
автор
Размер:
планируется Макси, написано 49 страниц, 6 частей
Описание:
-Средиземное море -такое красивое , загадочное и манящее . В нем дельфины плавают как люди , а люди как рыбы ….. - так что-то я замечтался … Меня зовут Франц де Кенель, барон д'Эпине , мне 13 и сегодня я отправляюсь в приключения , кхм , ладно в Рим на встречу со своим другом , но интуиция подсказывает что без приключений наши каникулы не обойдутся .
Посвящение:
-Всем подросткам которые не хотят взрослеть ибо они умны
-Всем детям которые читают книги ибо за ними будущие
-Всем юношам которые борются с несправедливостью ибо справедливость восторжествует
-Всем девушкам которые ждут своих парней ибо они дождутся
-Всем фантазерам которые ищут приключения ибо они их найдут
-Всем людям делающим добро ибо они некогда не будут во тьме
-Всем душам которые заблудились по дороге жизни ибо они найдутся
-Александру Дюме и вам дорогие читатели .
Примечания автора:
Я немного не согласен с некоторыми вещами в книги (да и в аниме ) поэтому я и решил написать свое виденья этой истории . Вообще мне 13 лет и я не сильно грамотный ( я не учу русский язык в школе , и я даже не из России ) поэтому ПБ включена и я буду рад всем тем кто решится исправлять мою работу ( заранее благодарен ) . Я не знаю со скольким промежутком времени будут выходить главы (попытаюсь хотя бы раз в неделю ) , но я точно не заброшу этот фанфик . В первом томе еще не появятся многие персонажи ( все уже будут во втором ) но они уже есть в пэйрингах . Также первый том будет исходить из уст Франца . Всем приятного прочтения !
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
2 Нравится 1 Отзывы 1 В сборник Скачать

Том первый "Римские каникулы " часть третья "Рим"

Настройки текста
Когда я очнулся, окружающие его предметы показались ему продолжением сна; мне мерещилось, что я в могильном склепе, куда, словно сострадательный взгляд, едва проникает луч солнца; я протянул руку и нащупал голый камень; я приподнялся и увидел, что лежит в своем плаще на ложе из сухого вереска, очень мягком и пахучем. Видения исчезли, и статуи, словно это были призраки, вышедшие из могил, пока я спал, скрылись при моем пробуждении. Я сделал несколько шагов по направлению к лучу света; бурное сновидение сменилось спокойной действительностью. Я понял, что он в пещере, подошел к полукруглому выходу и увидел голубое небо и лазурное море. Лучи утреннего солнца пронизывали волны и воздух; на берегу сидели матросы, они разговаривали и смеялись; шагах в десяти от берега лодка плавно покачивалась на якоре. Несколько минут я наслаждался прохладным ветром, овевавшим его лоб; слушал слабый плеск волн, разбивавшихся о берег и оставлявших на утесах кружево пены, белой, как серебро; безотчетно, бездумно отдался он божественной прелести утра, которую особенно живо чувствуешь после фантастического сновидения; мало-помалу, глядя на открывшуюся его взорам жизнь природы, такую спокойную, чистую, величавую, он ощутил неправдоподобие своих снов, и память вернула его к действительности. Я вспомнил свое прибытие на остров, посещение атамана контрабандистов, подземный дворец, полный роскоши, превосходный ужин и ложку гашиша. Но в ясном дневном свете мне показалось, что прошел по крайней мере год со времени всех этих приключений, настолько живо было в моем уме сновидение и настолько оно поглощало мои мысли. Временами мне чудились – то среди матросов, то мелькающими по скалам, то качающимися в лодке – те призраки, которые услаждали мою ночь своими ласками. Впрочем, голова у меня была свежая, тело отлично отдохнуло; ни малейшей тяжести, напротив, я чувствовал себя превосходно и с особенной радостью вдыхал свежий воздух и подставлял лицо под теплые лучи солнца. Я бодрым шагом направился к матросам. Завидев меня, они встали, а хозяин лодки подошел ко мне. – Его милость Синдбад-мореход, – сказал он, – велел кланяться вашей милости и передать вам, что он крайне сожалеет, что не мог проститься с вами; он надеется, что вы его извините, когда узнаете, что он был вынужден по очень спешному делу отправиться в Малагу. – Так неужели все это правда, сеньор Гаэтано? – сказал я . – Неужели существует человек, который по-царски принимал меня на этом острове и уехал, пока я спал? – Существует, и вот его яхта, которая уходит на всех парусах: и если вы взглянете в вашу подзорную трубу, то, по всей вероятности, найдете среди экипажа вашего хозяина. И Гаэтано указал рукой на маленькое судно, державшее курс на южную оконечность Корсики. Я достал свою подзорную трубу, наставил ее и посмотрел в указанном направлении. Гаэтано не ошибся. На палубе, обернувшись лицом к острову, стоял таинственный незнакомец и так же, как и я , держал в руке подзорную трубу; он был в том же наряде, в каком накануне предстал перед своим гостем, и махал платком в знак прощания. Я вынул платок и в ответ тоже помахал. Через секунду на яхте показалось легкое облако дыма, красиво отделилось от кормы и медленно поднялось к небу; я услышал слабый выстрел. – Слышите? – спросил Гаэтано. – Это он прощается с вами. Я взял карабин и выстрелил в воздух, не надеясь, впрочем, чтобы звук выстрела мог пробежать пространство, отделявшее его от яхты. -Кстати -заметил Гетано - господин Моррель искал вас всю ночь ю И только сейчас я вспомнил про то что мой спутник волновался за меня . -Но наверно сейчас он спит ? -Да и наверно не проснетца до обеда . Какая всё-таки я бездушная скотина . Мне следовало если не пойти в пещеру с ним так хотя бы предупредить его..... – Что теперь прикажете, ваша милость? – вывел меня из мыслей о Морреле Гаэтано. – Прежде всего зажгите факел. – А, понимаю, – сказал хозяин, – вы хотите отыскать вход в волшебный дворец. Желаю вам успеха, ваша милость, если это может вас позабавить; факел я вам сейчас достану. Мне тоже не давала покоя эта мысль, и я раза три-четыре пробовал искать, но наконец бросил. Джованни, – прибавил он, – зажги факел и подай его милости. Джованни исполнил приказание, я взял факел и вошел в подземелье; за мною следовал Гаэтано. Я узнал место, где проснулся на ложе из вереска; но тщетно освещал я стены пещеры: я видел только по дымным следам, что и до него многие принимались за те же розыски. И все же я оглядел каждую пядь гранитной стены, непроницаемой, как будущее; в малейшую щель я втыкал свой охотничий нож; на каждый выступ я нажимал в надежде, что он подастся; но все было тщетно, и я без всякой пользы потерял два часа. Наконец отказался от своего намерения; Гаэтано торжествовал. Когда я возвратился на береги и выслушал все восклицания уже проснувшегося Морреля яхта казалась уже только белой точкой на горизонте. Я прибег к помощи своей подзорной трубы, но даже и в нее невозможно было что-нибудь различить. Гаэтано напомнил нам , что мы приехал сюда охотиться на диких коз; я совершенно забыл об этом. Я взял ружье и пошел бродить за Моррелем по острову с видом человека, скорее исполняющего обязанность, чем забавляющегося, и в четверть мы убили козу и двух козлят. Но эти козы, столь же дикие и ловкие, как серны, были так похожи на наших домашних коз, что Млррель не считал их дичью. А на обратном пути мне даже удалось словить голыми руками птичку . Восклицаниям Морреля не было предела : -Как ты это заделал , мальчик мой !? -Все просто - сказал я осмотрев птичку и местность вокруг - она пяна . -Как это ? -Видите это растение - показал я на траву вокруг - оно содержит алкоголь . а птицы его пьют . И поетому паймать ее было проще простого -Вотена , незнал что птицы любят алкоголь -Ага . Ладно , отпушю ее - и я со скучаюшим видом опустил ее на землю . Охота мне порядком начала надоедать . Кроме того, меня занимали совсем другие мысли. Со вчерашнего вечера я стал героем сказки из «Тысячи и одной ночи», и мои думы непрестанно возвращались к пещере. Несмотря на неудачу первых поисков, я возобновил их, приказав тем временем Гаэтано изжарить одного козленка. Эти вторичные поиски продолжались так долго, что, когда я возвратился, козленок был уже изжарен и завтрак готов. Я сел на то самое место, где накануне к нему явились с приглашением отужинать у таинственного хозяина, и снова увидел, словно чайку на гребне волны, маленькую яхту, продолжавшую двигаться по направлению к Корсике. – Как же это? – обратился я к Гаэтано. – Ведь вы сказали мне, что господин Синдбад отплыл в Малагу, а по-моему, он держит путь прямо на Порто-Веккио. – Разве вы забыли, – возразил хозяин лодки, – что среди его экипажа сейчас два корсиканских разбойника? – Верно! Он хочет высадить их на берег? – сказал я . – Вот именно. Этот человек, говорят, ни бога, ни черта не боится и готов дать пятьдесят миль крюку, чтобы оказать услугу бедному малому! – Но такие услуги могут поссорить его с властями той страны, где он занимается такого рода благотворительностью, – заметил я . – Ну так что же! – ответил, смеясь, Гаэтано. – Какое ему дело до властей? Ни в грош он их не ставит! Пусть попробуют погнаться за ним! Во-первых, его яхта не корабль, а птица, и любому фрегату даст вперед три узла на двенадцать; а во-вторых, стоит ему только сойти на берег, он повсюду найдет друзей. Из всего этого было ясно, что Синдбад имел честь состоять в сношениях с контрабандистами и разбойниками всего побережья Средиземного моря, что рисовало его с несколько странной стороны. Меня и Морреля ничто уже не удерживало на Монте-Кристо; я потерял всякую надежду открыть тайну пещеры и поэтому поспешил заняться завтраком. А Моррель сказал матросам приготовить лодку. Через полчаса мы были уже в лодке. Я бросил последний взгляд на яхту; она скрывалась из глаз в заливе Порто-Веккио. Моррель подал знак к отплытию. Яхта исчезла в ту самую минуту, когда лодка тронулась в путь. Вместе с яхтой исчез последний след минувшей ночи: ужин, Синдбад, гашиш и статуи – все потонуло для меня в едином сновидении. Лодка шла весь день и всю ночь, и на следующее утро, когда взошло солнце, исчез и остров Монте-Кристо. Как только Моррель сошел на берег, он на время по крайней мере забыл о своих похождениях и поспешил покончить с последними светскими обязанностями во Флоренции, чтобы отправиться в Рим, где нас ждал Альбер де Морсер. Затем мы пустился в путь и в субботу вечером прибыли в почтовой карете на площадь Таможни. Моррель накинув на меня чемодани и сославшыйсь на дела исчес сразуже оставив меня одного искать гостиницу Комнаты, как я уже сказали, были для нах приготовлены; оставалось только добраться до гостиницы маэстро Пастрини, но это было не так-то просто, потому что на улицах теснилась толпа и Рим уже был охвачен глухим и тревожным волнением – предвестником великих событий. А в Риме ежегодно бывает четыре великих события: карнавал, страстная неделя, праздник тела господня и праздник св. Петра. В остальное время года город погружается в спячку и пребывает в состоянии, промежуточном между жизнью и смертью, что делает его похожим на привал между этим и тем светом – привал поразительно прекрасный, полный поэзии и своеобразия, который я посещал уже раз шесть и который я с каждым разом находил все более волшебным и пленительным. Наконец я пробрался сквозь все возраставшую и все более волновавшуюся толпу и достиг гостиницы. На первый мой вопрос мне ответили с грубостью, присущей занятым извозчикам и содержателям переполненных гостиниц, что в гостинице «Лондон» для меня помещения нет. Тогда я послал свою визитную карточку маэстро Пастрини и сослался на Альбера де Морсера. Это подействовало. Маэстро Пастрини сам выбежал ко мне , извинился, что заставил его милость дожидаться, разбранил слуг, выхватил подсвечник из рук чичероне, успевшего завладеть приезжим, и собирался уже проводить меня к Альберу, но тот сам вышел к нему навстречу. Пожалуй мне стоит рассказать вам немного о друге чтобы вы понимали с кем я имею дело : Альбер де Морсер на вид худощавый юноша моих лет невысокого роста с волосами цвета соломы и гордо поднятой головой . Юный француз совершено не похож на своих родителей корсиканцев . Госпожа де Морсер молодая , нежная девушка с длинными темными как ночь волосами ; небольшими морщинами ; длинными ресницами и красивыми темными глазами , только они да еще и большая любовь к окружавшим передались Альберту от матери .В некотором смысли именно она заменила мне маму . Господин Морсер был внешне на нее похож .Черные , по вискам тронутые сединой волосы ; смуглая с красноват оттенком кожа; темные как бездна глаза и грубоватый голос . По моему он был грубым , жёстким и не очень для меня приятным человеком . Не , возможно он был отличным солдатом , неплохим лидером но очень некомпетентным отцом и никудышным человеком . Никто не знал откуда они , достоверно было известно то что переехали они в Париж за военные заслуги господина Мореля , когда Альбер был еще совсем маленьким .Сам Альбер сначала мог вам показаться дурачком . Но так решали только те люди которые не видели как легко он щелкает задачи по алгебре .Также он был очень спортивным , лучшим по бегу и гимнастике в классе . Он романтик . Да безусловно , он романтик .Но не такой как я мечтающий о путешествиях , кораблях , морях и далеких странах а другим , подставлявшим себя в лекарских доспехах , со шлемом на голове и с мечем в руках ю Он даже однажды притащил что то на подобие меча в лицей и устроил там масштабное посвящение в рыцари . Да он был еще тем шутником и часто делал разные грандиозные пакости и постоянно втягивал в них и меня . Вот посудите сами : сорвать сходку вещего парижского общества випустив туда сову - я и Альбер ; подвесить штаны Данглара на Нотер-Дам де Пари - я и Альбер ; сбежать в Индию на корабле прикинувшись юнгой - я и Альбер ; Прокапать туннель между особняками Морсеров и Дангларов - я и Альбер ; перед всем лицеем признаться в любви к Эжени Данглар , ну тут Альбер без меня справился . Мы часто из-за него попадали в разные неприятности , но всегда выходили сухими из води . А также он очень упрямый человек . Не желая показывать отцу то он по настоящему любит точные науки он что бы тот не видел возился с болтиками , винтиками и железяками только в нашей штаб квартире (но надо отдать ему должное , у него золотые руки) . Также из-за своей упрямости он сменил кучу гувернанток . Хотя тут виновато не только упрямство . Дело в том что у Альберта плохая память . Он трудно засваивает информацию , долго запоминает даты , эму не даютьса такие предметы как : литература , история , химия , иностранные языки . Но еще он не очень воспитанный юноша . Поэтому когда нам исполнилось лет десять наши родители решили что я буду помогать ему с учёбой и сопровождать его на всех мероприятиях , что бы он не наделал глупостей . Родители называли это компромиссом (что бы мы меньше времени тратили на баловство ( как же они ошибались )), Альбер называл это сотрудничеством , а я синергией . Пошел прогресс влутшею или худшею сторону считайте сами но за это время я успел привить ему любовь к книге про рыцарей и разбойников а он вместе со мной исполнил наши самые коварные шутки . Но мы и до этого часто ночевали друг у друга и чаще всего именно мы из всей нашей "банды" как называл это Альбер ночевали в нашей штаб квартире . Но в последний год родители послали меня учиться в Флоренцию и мы не виделись уже месяца три (!) поэтому мы и решили встретиться в Риме на зимних каникулах . Заказанный номер состоял из двух небольших спален и приемной. Спальни выходили окнами на улицу – обстоятельство, отмеченное маэстро Пастрини как неоценимое преимущество. Все остальные комнаты в этом этаже снял какой-то богач, не то сицилианец, не то мальтиец, – хозяин точно не знал. – Все это очень хорошо, маэстро Пастрини, – сказал я , – но нам желательно сейчас же поужинать, а на завтра и на следующие дни нам нужна коляска. – Что касается ужина, – отвечал хозяин гостиницы, – то вам его подадут немедля, но коляску… – Но? – воскликнул Альбер. – Стойте, стойте, маэстро Пастрини, что это за шутки? Нам нужна коляска. – Ваша милость, – сказал хозяин гостиницы, – будет сделано все возможное, чтобы вам ее доставить. Это все, что я могу вам обещать. – А когда мы получим ответ? – спросил я . – Завтра утром, – отвечал хозяин. – Да что там! – сказал Альбер. – Заплатим подороже, вот и все. Дело известное: у Дрэка и Арона берут двадцать пять франков в обыкновенные дни и тридцать или тридцать пять по воскресеньям и праздникам; прибавьте пять франков куртажа, выйдет сорок – есть о чем разговаривать. – Я сомневаюсь, чтобы ваша милость даже за двойную цену могли что-нибудь достать. – Так пусть запрягут лошадей в мою дорожную коляску. Она немного поистрепалась в дороге, но это не беда. – Лошадей не найти. Альбер посмотрел на меня, как человек, не понимающий, что ему говорят. – Как тебе это нравится, Франц? Нет лошадей, – сказал он, – но разве нельзя достать хотя бы почтовых? – Они все уже разобраны недели две тому назад и теперь остались те, которые необходимы для почты. – Что ты на это скажеш? – спросил я . – Скажу, что, когда что-нибудь выше моего понимания, я имею обыкновение не останавливаться на этом предмете и перехожу к другому. Как обстоит дело с ужином, маэстро Пастрини? – Ужин готов, ваша милость. – Так начнем с того, что поужинаем. – А коляска и лошади? – спросил я . – Не беспокойтесь, друг мой. Они найдутся; не надо только скупиться. И Морсер с удивительной философией человека, который все считает возможным, пока у него тугой кошелек или набитый бумажник, поужинал, лег в постель, спал, как сурок, и видел во сне, что катается на карнавале в коляске шестерней. *** На другой день я проснулся первый ( что было странно) и тотчас же позвонил. Колокольчик еще не успел умолкнуть, как вошел сам маэстро Пастрини. – Вот видите, – торжествующе сказал хозяин, не ожидая даже моего вопроса , – я вчера угадал, ваша милость, когда не решился ничего обещать вам; вы слишком поздно спохватились, и во всем Риме нет ни одной коляски, то есть на последние три дня, разумеется. – Ну, конечно! – отвечал я . – Именно на те дни, когда она больше всего нужна. – О чем это? – спросил Альбер, входя. – Нет коляски? – Ты угадали, мой друг, – отвечал я - Моррель вернулся вчера поздно и уже уехал так что сегодняшним "парадом" командовать буду я . Но увы для этого "парада" нету коляски . – Нечего сказать, хорош городишко, ваш вечный город! – Я хочу сказать, ваша милость, – возразил маэстро Пастрини, желая поддержать достоинство столицы христианского мира в глазах приезжих, – я хочу сказать, что нет коляски с воскресенья утром до вторника вечером; но до воскресенья вы, если пожелаете, найдете хоть пятьдесят. – Это уже лучше! – сказал Альбер. – Сегодня у нас четверг – кто знает, что может случиться до воскресенья? – Случится только то, что понаедет еще тысяч десять – двенадцать народу, – отвечал я , – и положение станет еще более затруднительным. – Любезный гик , – отвечал Морсер, – давайте наслаждаться настоящим и не думать мрачно о будущем. – По крайней мере окно у нас будет? – спросил я. – Окно? Куда? – На Корсо, разумеется! – Вы шутите! Окно! – воскликнул маэстро Пастрини. – Невозможно! Совершенно невозможно! Было одно незанятое, в шестом этаже палаццо Дориа, да и то отдали русскому князю за двадцать цехинов в день. Молодые люди с изумлением переглянулись. – Знаешь, дорогой amiche, – сказал я Альберу, – что нам остается делать? Проведем карнавал в Венеции; там если нет колясок, то по крайней мере есть гондолы. – Ни в коем случае! – воскликнул Альбер. – Я решил увидеть римский карнавал и увижу его хоть на ходулях. – Превосходная мысль, – подхватил я, – особенно чтобы гасить мокколетти; мы нарядимся полишинелями, вампирами или обитателями Ландов и будем иметь головокружительный успех. – Ваши милости все-таки желают получить экипаж хотя бы до воскресенья? – Разумеется! – сказал Альбер. – Неужели вы думаете, что мы будем ходить по улицам Рима пешком, как какие-нибудь писари? – Приказание ваших милостей будет исполнено, – сказал маэстро Пастрини. – Только предупреждаю, что экипаж будет вам стоить шесть пиастров в день. – А я, любезный синьор Пастрини, – подхватил я , – не будучи нашим соседом миллионером, предупреждаю вас, что я четвертый раз в Риме и знаю цену экипажам в будни, в праздники и по воскресеньям; мы вам дадим двенадцать пиастров за три дня, сегодняшний, завтрашний и послезавтрашний, и вы еще недурно на этом наживетесь. – Позвольте, ваша милость!.. – попытался возражать маэстро Пастрини. – Как хотите, дорогой хозяин, как хотите, – сказал Франц, – или я сам сторгуюсь с вашим abettatore, которого я хорошо знаю, это мой старый приятель, он уже немало поживился от меня, и в надежде и впредь поживиться он возьмет с меня меньше, чем я вам предлагаю; вы потеряете разницу по своей собственной вине. – Зачем вам беспокоиться, ваша милость? – сказал маэстро Пастрини с улыбкой итальянского обиралы, признающего себя побежденным. – Постараюсь услужить вам и надеюсь, что вы будете довольны. – Вот и чудесно! Давно бы так. – Когда вам угодно коляску? – Через час. – Через час она будет у ворот. И действительно, через час экипаж ждал нас ; то была обыкновенная извозчичья пролетка, ввиду торжественного случая возведенная в чин коляски. Но, несмотря на ее более чем скромный вид, мы почли бы за счастье иметь ее в своем распоряжении на последние три дня карнавала. – Ваша светлость! – крикнул чичероне высунувшемуся в окно мне . – Подать карету ко дворцу? Хотя я и привык к напыщенным выражениям итальянцев, он все же бросил взгляд вокруг себя; но слова чичероне явно относились к нему. Его светлостью был он сам, под каретой подразумевалась пролетка, а дворцом именовалась гостиница «Лондон». Вся удивительная склонность итальянцев к преувеличению сказалась в этой фразе. Я и Альбер сошли вниз. Карета подкатила ко дворцу. Их светлости развалились в экипаже, а чичероне вскочил на запятки. – Куда угодно ехать вашим светлостям? – Сначала к храму Святого Петра, а потом к Колизею, – как истый парижанин сказал Альбер. Но Альбер не знал, что требуется целый день на осмотр Св. Петра и целый месяц на его изучение. Весь день прошел только в осмотре храма Св. Петра. Вдруг друзья заметили, что день склоняется к вечеру. Я посмотрел на часы: было уже половина пятого. Пришлось отправиться домой. Выходя из экипажа, я велел кучеру быть у подъезда в восемь часов. Я хотел показать Альберу Колизей при лунном свете, как показал ему храм Св. Петра при лучах солнца. Когда показываешь приятелю город, в котором сам уже бывал, то вкладываешь в это столько же кокетства, как когда знакомишь его с женщиной, любовником которой когда-то был. Поэтому я сам указал кучеру маршрут. Он должен был миновать ворота дель-Пополо, ехать вдоль наружной стелы и въехать в ворота Сан-Джованни. Таким образом, Колизей сразу вырастет перед нами и величие его не будет умалено ни Капитолием, ни Форумом, ни аркою Септимия Севера, ни храмом Антонина и Фаустины на виа Сакра, которые мы могли бы увидеть на пути к нему. Сели обедать. Маэстро Пастрини обещал нам превосходный обед; обед оказался сносным, придраться было не к чему. К концу обеда явился хозяин; я подумал, что он пришел выслушать одобрение, и готовился польстить ему, но Пастрини с первых же слов прервал его. – Ваша милость, – сказал он, – я весьма польщен вашими похвалами; но я пришел не за этим. – Может быть, вы пришли сказать, что нашли для нас экипаж? – спросил Альбер, с полным ртом . – Еще того менее; и я советую вашей милости бросить думать об этом и примириться с положением. В Риме вещи возможны или невозможны. Когда вам говорят, что невозможно, то дело кончено. – В Париже много удобнее: когда вам говорят, что это невозможно, вы платите вдвое и тотчас же получаете то, что вам нужно. – Так говорят все французы, – отвечал задетый за живое маэстро Пастрини, – и я, право, не понимаю, зачем они путешествуют? – Поэтому, – сказал Альбер, флегматически пуская дым в потолок и раскачиваясь в кресле, – поэтому путешествуют только такие безумцы и дураки, как мы; умные люди предпочитают свой особняк на улице Эльдер, Гантский бульвар и Кафе-де-Пари. Не приходится объяснять, что Альбер жил на названной улице, каждый день прогуливался по фешенебельному бульвару и обедал в том единственном кафе, где подают обед, и то лишь при условии хороших отношений с официантами. Маэстро Пастрини ничего не ответил, очевидно, обдумывая ответ Альбера, показавшийся ему не вполне ясным. – Однако, – сказал я , прерывая географические размышления хозяина, – вы все же пришли к нам с какой-нибудь целью. С какой именно? – Вы совершенно правы; речь идет вот о чем: вы велели подать коляску к восьми часам? – Да. – Вы хотите взглянуть на Колоссео? – Вы хотите сказать: на Колизей? – Это одно и то же. – Пожалуй. – Вы велели кучеру выехать в ворота дель-Пополо, проехать вдоль наружной стены и воротиться через ворота Сан-Джованни? – Совершенно верно. – Такой путь невозможен. – Невозможен? – Или, во всяком случае, очень опасен. – Опасен? Почему? – Из-за знаменитого Луиджи Вампа. – Позвольте, любезный хозяин, – сказал Альбер, – прежде всего кто такой ваш знаменитый Луиджи Вампа? Он, может быть, очень знаменит в Риме, но, уверяю вас, совершенно неизвестен в Париже. – Как! Вы его не знаете? – Не имею этой чести. – Вы никогда не слышали его имени? – Никогда. – Так знайте, что это разбойник, перед которым Дечезарис и Гаспароне – просто мальчики из церковного хора. – Внимание, Альбер! – воскликнул я . – Наконец-то на сцене появляется разбойник. – Любезный хозяин, предупреждаю вас, я не поверю ни слову. А засим можете говорить сколько вам угодно; я вас слушаю. «Жил да был…» Ну, что же, начинайте! Маэстро Пастрини повернулся ко мне , который казался ему наиболее благоразумным из приятелей. Надобно отдать справедливость честному малому. За его жизнь в его гостинице перебывало немало французов, но некоторые свойства их ума остались для него загадкой. – Ваша милость, – сказал он очень серьезно, обращаясь, как я уже сказали, ко мне, – если вы считаете меня лгуном, бесполезно говорить вам то, что я намеревался вам сообщить; однако смею уверить, что я имел в виду вашу же пользу. – Альбер не сказал, что вы лгун, дорогой синьор Пастрини, – прервал я , – он сказал, что не поверит вам, только и всего. Но я вам поверю, будьте спокойны; говорите же. – Однако, ваша милость, вы понимаете, что, если моя правдивость под сомнением… – Дорогой мой, – прервал я , – вы обидчивее Кассандры; но ведь она была пророчица, и ее никто не слушал, а вам обеспечено внимание половины вашей аудитории. Садитесь и расскажите нам, кто такой господин Вампа. – Я уже сказал вашей милости, что это разбойник, какого мы не видывали со времен знаменитого Мастрильи. – Но что общего между этим разбойником и моим приказанием кучеру выехать в ворота дель-Пополо и вернуться через ворота Сан-Джованни? – А то, – отвечал маэстро Пастрини, – что вы можете спокойно выехать в одни ворота, но я сомневаюсь, чтобы вам удалось вернуться в другие. – Почему? – спросил я . – Потому, что с наступлением темноты даже в пятидесяти шагах за воротами небезопасно. – Будто? – спросил Альбер. – Господин виконт, – отвечал маэстро Пастрини, все еще до глубины души обиженный недоверием Альбера, – я это говорю не для вас, а для вашего спутника; он бывал в Риме и знает, что такими вещами не шутят. – Друг мой, – сказал Альбер мне , – чудеснейшее приключение само плывет нам в руки. Мы набиваем коляску пистолетами, мушкетонами и двустволками. Луиджи Вампа является, но не он задерживает нас, а мы его; мы доставляем его в Рим, преподносим знаменитого разбойника его святейшеству папе, тот спрашивает, чем он может вознаградить нас за такую услугу. Мы без церемонии просим у него карету и двух лошадей из папских конюшен и смотрим карнавал из экипажа; не говоря уже о том, что благодарный римский народ, по всей вероятности, увенчает нас лаврами на Капитолии и провозгласит, как Курция и Горация Коклеса, спасителями отечества. Лицо маэстро Пастрини во время этой тирады Альбера было по моему скромному мнению достойно кисти художника. – Во-первых, – возразил я , – где ты возьмеш пистолеты, мушкетоны и двустволки, которыми ты собираешся начинить нашу коляску? – Уж, конечно, не в моем арсенале, ибо у меня в Террачине отобрали даже кинжал; а у тебя ? – Со мною поступили точно так же в Аква-Пенденте. – Знаете ли, любезный хозяин, – сказал Альбер, беря вторую порцию еды , – что такая мера весьма удобна для грабителей и, мне кажется, введена нарочно, по сговору с ними? Вероятно, такая шутка показалась хозяину рискованной, потому что он пробормотал в ответ что-то невнятное, обращаясь только ко мне как к единственному благоразумному человеку, с которым можно было столковаться. – Вашей милости, конечно, известно, что, когда на вас нападают разбойники, не принято защищаться. – Как! – воскликнул Альбер, храбрость которого восставала при мысли, что можно молча дать себя ограбить. – Как так «не принято»! – Да так. Всякое сопротивление было бы бесполезно. Что вы сделаете против десятка бандитов, которые выскакивают из канавы, из какой-нибудь лачуги или из акведука и все разом целятся в вас? – Черт возьми! Пусть меня лучше убьют! – воскликнул Альбер. Маэстро Пастрини посмотрел на меня глазами, в которых ясно читалось: «Положительно, ваша милость, ваш приятель сумасшедший». – Дорогой Альбер, – возразил Франц, – ваш ответ великолепен и стоит корнелевского «qu’il mourût»;но только там дело шло о спасении Рима, и Рим этого стоил. Что же касается нас, то речь идет всего лишь об удовлетворении пустой прихоти, а жертвовать жизнью из-за прихоти смешно. – Per Вассо! – воскликнул маэстро Пастрини. – Вот это золотые слова! Альбер налил себе стакан воды и начал пить маленькими глотками, бормоча что-то нечленораздельное. – Ну-с, маэстро Пастрини, – продолжал я , – теперь, когда приятель мой успокоился и вы убедились в моих миролюбивых наклонностях, расскажите нам, кто такой этот синьор Луиджи Вампа. Кто он, пастух или вельможа? Молод или стар? Маленький или высокий? Опишите нам его, чтобы мы могли по крайней мере его узнать, если случайно встретим в обществе, как Сбогара или Лару. – Лучше меня никто вам не расскажет о нем, ваша милость, потому что я знал Луиджи Вампа еще ребенком; и однажды, когда я сам попал в его руки по дороге из Ферентино в Алатри, он вспомнил, к величайшему моему счастью, о нашем старинном знакомстве; он отпустил меня и не только не взял выкупа, но даже подарил мне прекрасные часы и рассказал мне свою историю. – Покажите часы, – сказал Альбер. Пастрини вынул из жилетного кармана великолепный брегет с именем мастера и графской короной. – Вот они. – Черт возьми! – сказал Альбер. – Поздравляю вас! У меня почти такие же, – он вынул свои часы из жилетного кармана, – и они стоили мне три тысячи франков. – Расскажите историю, – сказал я , придвигая кресло и приглашая маэстро Пастрини сесть. – Вы разрешите? – спросил хозяин. – Помилуйте, дорогой мой, – отвечал Альбер, – ведь вы не проповедник, чтобы говорить стоя. Хозяин сел, предварительно отвесив каждому из своих слушателей по почтительному поклону, что должно было подтвердить его готовность сообщить им все сведения о Луиджи Вампа. – Постойте, – сказал я , – останавливая , уже было открывшего рот. – Вы сказали, что знали Вампа ребенком. Стало быть, он еще совсем молод? – Молод ли он? Еще бы! Ему едва исполнилось двадцать читыре года. О, этот мальчишка далеко пойдет, будьте спокойны. – Что ты на это скажеш , Альбер? Прославиться в двадцать читыре года! Это не шутка! – сказал я . – Да, и в этом возрасте Александр, Цезарь и Наполеон, хотя впоследствии о них и заговорили, успели меньше. – Итак, – продолжал я , обращаясь к хозяину, – герою вашей истории всего только двадцать четыре года? – Едва исполнилось, как я уже имел честь докладывать. – Какого он роста, большого или маленького? – Среднего – отвечал хозяин. – Рассказывайте, маэстро Пастрини, – сказал я . – А к какому классу общества он принадлежал? И маэстро Пастрини начал свой рассказ........... *** Лимерик придуманный Францом д'Эпине во время перебивания на острове : Мой стан печален, озабочен И мысли заняты не тем, Я право, думаю о море. Я не решаю всех проблем. Ведь островом я занят тем .
Примечания:
Это была филерная часть .
А вся следуйшая часть будет о прошлом Луиджи Вампы
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты