Полночь в меланхолии

Слэш
NC-17
Завершён
7
автор
Размер:
25 страниц, 1 часть
Описание:
Любовь – это выбор.
Посвящение:
Чуе 🧡
Клоду 💙
Примечания автора:
В целом это сахарная стекловата. Наконец я написала, за что не люблю Сакуноске, радует, что такая не я одна.

Ханахаки-АУ, где исцеление страдающего от контакта не наступает, если объект чувств не желает ему избавления/не согласен разделить болезнь (даже если сам любит). Возможно, история покажется похожей на зарисовку, но она была спонтанной и надолго заброшенной.

Опустим, что «chuu» может использоваться в обозначении компаньона, поцелуя, кого-то предыдущего или алкоголя (если верить словарю на вокабуле или EJLookup), но записанный как 中夜 («chuuya») омофон переводится как «день и ночь; круглые сутки; полночь».
一 по нанори может читаться как «осаму».
Таким образом, в названии зашифровано два имени.
一憂の中夜 (Ichiyuu no naka yoru; итю: но нака ёру), «Полночная печаль», «Полночь в меланхолии» («Грусть Осаму, принадлежащая Чуе», можно шагнуть и так). На него меня вдохновила уже знакомая моим реборновцам японская пословица «一喜一憂 (икки итю:). Буквально "Одна радость - одна печаль"».
Также упоминание печали можно считать отсылкой к произведению поэта Накахары «Смутная печаль», если вы вдруг хотите =)

№ 12/14; июль-август 2020
Под нумерацию попадают истории, которые в чём-то между собой перекликаются. Так, здесь Чуя эмоционально выделяет одну дату, но почему конкретно, можно понять, дочитав №4, на данный момент находящийся в стадии доработки. Для понимания сюжета он не потребуется.

ООС хотя бы потому, что мой Чуя умеет врать.
ДазаЧу на фоне ОдаЧу и ОДазай
Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки
Награды от читателей:
7 Нравится 0 Отзывы 4 В сборник Скачать

Настройки текста
Невыпущенная, бесправная любовь душит. Это чувство такое, что хочется залезть пальцами до глотки и проверить, что за ком образовался там и не пропускает воздух, вынуждая задыхаться. Чуя думает порой: а, может, не такая придумка эта сказочная болезнь с цветами. Ему так забавно услышать о ней, что она существует (будто бы), потому что собственные ощущения сравнивал именно с желанием проблеваться, именно цветами. Его мучило отсутствие представлений о том, какими. И тогда, сложив миф и реальность, он выбрал самые романтичные, самые грустные и прекрасные цветы на этой земле. Не пресловутые розы, символ любви, чувственности, нежности, эротизма и чего только не (а ведь по легендам она произошла из крови, мнения лишь расходятся, чьей, но не было ли это от ханахаки?) Он как раз думал об этом, давясь душной горечью, когда заметил воочию причину своего состояния, и желание почесать язык бранным словом разом очистило трахею. Чуя ругается, бухтит, ворчит, злится, видя, что тот всё ближе, неся ему паническую вибрацию потрохов. Но не бежать же ему? (Бежать, подсказывает инстинкт самосохранения, и бежать следовало давно и безоглядно.) Дазай ни о чём таком не подозревает, подходит и ласково гладит его по щеке, смотрит нежно, с укором – и стыдом за не своё пьяное поведение. Чуе хочется вспыхнуть, но в этот раз что-то другое присутствует, из-за чего он берёт секунду подумать. Он вдруг вспоминает, как ему снилось, что только цветы одного дерева могут излечить его. И недоумевал, почему над ним смеются – ведь в атласе точно указано, что в мире таких существует аж два. Объяснить не сложно – его проводят в сад, и на месте, где по фотографии должно быть дерево, он находит ствол, сочащийся гнилью и кишащий насекомыми. Они вьются, пожирают и разлагают то, что могло бы спасти жизнь человека. – Это было последнее, – говорят ему, и почему-то всё ещё весело. – Давно не рождался тот, кому оно могло бы помочь; вы серьёзно? Ну да. Такой вот Чуя большой неудачник. Влюбиться по-больному в свободолюбивого и эгоистичного напарника – вот так ему не повезло. Хотя это так предсказуемо и так правильно, что за это можно ненавидеть отдельно. – Меня тошнит с тебя, – грубо скривился Чуя и отмахнулся от его руки, к которой хотелось прильнуть щекой и потереться. Хотелось настолько, что зудела и чесалась кожа. Ему стало противно от собственной слабости, тошнота подступила стократно, и он поспешил удалиться, оставляя недопитый бокал и тонкий прищур, направленный себе в спину. Вот тогда-то, в тот вечер-ночь Чуя и понял, что его поезд прибыл в ад, остановка конечная, в пекло и льды, будьте добры, своим ходом. Наутро, конечно, он не сразу вспомнил, потом подумал, что это бредовая галлюцинация посетила его. Но цветы с тех пор не стеснялись больше проявить себя. Ни одного целого. Он с грустью смотрел на их прекрасные ароматные лепестки, сплошь в обломках, и ему больше не было смешно. Кончика языка коснулся вкус отчаяния. Такого же смиренного и бессмысленного, как само его чувство. Он бы мог быть наглым. Мог бы тянуть за двоих это чувство, заставив Дазая. Мог бы обмануть себя. Но цветы уже не проведёшь. Чёрт побери, вот к чему приводит уважение чужого мнения и права выбора, а также интересов. При встрече, чтобы выяснить свои чувства, в которых ты сомневаешься, не нужно спрашивать, что-то проверять, пробовать... Достаточно заметить, с каким чувством ты ждёшь этой встречи. – Я... хотел убедиться, – на пробу подбирает слова Дазай, не сводя немигающих глаз с Накахары, потом переводит ему за плечо, на сигнальные огни крыши высотки. Сказал – и всё. Ничего не поясняет, не комментирует, даже опустил приветствие и не вынул руки из карманов. Но, внезапно, сказав это, Дазай начинает задыхаться. Сперва ему спирает дыхание, вбирать воздух становится тяжело, напрягается шея, кровь туго натягивает выступившие вены на загоревшемся от её жара лице. Он содрогается, растерянный собственной реакцией и её мощью, закрывает рот рукой, сдерживает душащую пригоршню, надеясь проглотить, не выдавать своей ситуации, к которой сам имел равнодушие. Но куда там. Воля жизни цветов неостановима, как жажда познать взаимность, они напирают, кровь течёт на рубашку сквозь руки, комки зелени забивают лёгкие... Глотать не получалось. Он начинает синеть, когда пощёчина хлёстко срывает запор, и цветы хлещут, сыпятся, смятые и искусанные, со слюной и кровью, оборванными стержнями, зреющими семенными коробочками. Сыплются на холодный бетонный пол, на грудь и колени, вырываясь в холодный, не приветливый мир. Испуганный внезапностью, Чуя на шаг отступает. – Что это, – бормочет он. – Какой дряни ты опять нажрался, ублюдок? Зачем ты нажрался цветов? Хотел меня впечатлить, хаа? – голос нервно даёт петуха. – С какой целью твоя показуха? – он кричит, испуганный, не желая признавать очевидное. Не приближается, но и не находит мужества бросить с этим наедине того, кто сам изъел ему внутренности. Дазай вдумчиво разглядывал потёки на ладонях, вычертившие линии, проложившие свои. – Я люблю тебя, – попробовал невыразительные слова на вкус. – Что? – Ошеломленный, Накахара охрип до немоты. Он покачнулся, мотнул головой, сгоняя оглушение. – Всё-таки это ты, – подвёл итог Дазай и медленно поднял глаза на него. – Я люблю тебя, Чуя. – Скорбно поджал уголки кровавого рта: – Прости. Я не хотел этого. – Не пытайся сыграть на чувстве вины или долга, – угрожающе рыкнул Чуя. Он не понимал, злился, отказывался принять и поверить. – Вовсе нет, – Осаму оглядел себя, брезгливо поморщился, смахнул и сбрызнул сгустки сворачивающейся крови, полез за платком. – Ты же видишь. Я не собирался искать того, кто наградил меня этим. Мне не... нужны отношения, чувство ответственности и всё такое. Я слишком устал для этого и ненавижу. Только с Одой... я мог быть собой. Позволить себе свободу, слабость, человечность. Кто бы ещё меня так опекал? – Я знаю. Но ему не нужны были отношения. – Чуя? – «Ты смеешь судить о ком не знаешь», ты это хочешь сказать? – Да, это то, чем занимаешься сейчас ты. – Выкуси, Дазай. Мы встречались с ним, пока не поняли, что его чувство гиперопеки мешает нам. Дазай побледнел. – Ты лжёшь, – оборвал он жёстко. Глаза его злобно сузились, выступили желваки, ноздри хищно затрепетали. Накахара дерзко вздёрнул подбородок наискось. – Завидуешь? Смотри, как быстро ты забыл кашлять будто бы от любви. Давишься ревностью. Ты хоть раз целовал его? Знаешь вкус его кожи? – Замолчи! – бросился на него Дазай. Чуя возвёл руки, давая их перехватить, едва не переламывая, стойко терпя боль с закушенной губой. – А теперь скажи мне, Осаму... – шепнул он, приближаясь лицом, – с кем бы ты хотел разделить свой рассадник? Тактичная грубость рыжего слегка охладила его. – Ты лжёшь, – уже спокойнее повторил Дазай. – Откуда такая уверенность? – Чуя приподнял бровь. – Я бы знал об этом. Я всегда знал, с кем и когда он проводит своё время. – Он предвидел будущее. Тебе не приходило в голову, что он позволял тебе знать? Влюблённые сталкеры хуже киллера, тебе ли говорить об этом. – Чуя, нет... – бывший напарник умоляюще понизил голос, пытаясь приблизиться к нему, одновременно удержать руки и своими же взять его лицо в ладони. – Почему я должен согласиться разделить это с тобой, Осаму? Пожалеть тебя? Какая мне выгода подцепить эту хрень? Не смей угрожать мне, отодвинься! Всё же сумев воспользоваться слабостью его во время эмоций, Дазай насильно прильнул к его сжатым губам. Он шумно дышал через нос, царапая горло и лёгкие обжигающим воздухом по подсыхающим ранам. И ждал чего угодно. Через минуту, когда с его разодранных когтями Накахары предплечий частыми ручьями заструилась кровь, тело его содрогнулось, разом, всё, до основания. Нестерпимо сильная боль неожиданно резанула внутренности, Дазай со вскриком упал, складываясь в три погибели, захрипел, корчась, царапая крошку бетона и ломая ногти, обдирая до мяса. С желчью, со слизью, с ошмётками крови литрами выплёскивались цветы – прекрасные, свежие, сочные, будто срезанные поутру для букета. Он выблевал всё, до последнего лепестка, после чего обессиленно затих, удерживаясь в сознании только попыткой держать дыхание. Взмокшие волосы потемнели и испачкались в пыли. Присев на корточки, Чуя перчаткой стёр крепкий пот с его лба, глаз, щёк. – Любовь – худшая отрава, правда, Осаму? Теперь ты знаешь это. Лёгкая улыбка трогает мёртвенные губы. Дазай дотягивается до них пальцами – окровавленными к кровавым, хмельно-счастливо шепчет: – Так ты всё же хотел этого, Чу~уя... Безумным, пьяным смехом заходится в пароксизме истерики. Его конвульсии выглядят нелепо и смешно. Бывший мафиози, ныне детектив, отныне любовник Накахары падает на спину, раскидываясь в стороны, плачет от переполняющего счастья, какого он никогда не хотел, но не смог избежать. Осматривает, высоко подняв руку, как по ней струится кровь, приблизив к себе, пробует на вкус – изменилась ли? Дазай любит свою кровь и радуется, что из той наконец-то ушёл привкус. Губы и кончики пальцев колет, подводит живот, оживает всё изнутри, излечиваясь. Сквозь влагу в глазах он видит склонённое над ним лицо Чуи – обречённо-усталое, но счастливое. Свет дробится в слезах, повисает осколками на стрелках ресниц. Сквозь эту толщу воды на него смотрят любопытные звёзды. Живые. Радуются. Любопытные. – Почему ты пришёл на встречу, Чуя? – Осаму заглядывает в его перевёрнутое лицо. Пальцы перчаток стирают мазок грязи с его щеки, и касание сменяет иголочки возбуждения на иголочки теплоты и радости, недоступные прежде. – Я сегодня хотел поговорить кое с кем. Не знаю, на что я рассчитывал. Просто в этот раз мне было плохо, и я захотел поговорить хотя бы с ним. Он бы не понял меня. Он не рассказывал мне о своих слабостях, никогда не просил помощи, и это не было чувством заботы – это были обыкновенная ненужность, недоверие, неверие в меня и мои силы. Пренебрежение мной. Собственно говоря, он не ждал от меня ничего и не стал бы, даже пообещай я, такой вот он человек. – Я... полагал, что не должен говорить тебе что-то плохое. Зачем говорить тебе это? Я не хотел расстраивать, тебе и так выпало многое. Ты бы... не понял меня. Я не умею жалеть. И не умею жаловаться. Мой смех – смех висельника, только это... – Я знаю, – Чуя останавливает его, накрывая поперёк пальцами. Морщится от неловкости, когда после паузы Дазай начинает трогать их, ловя контуры сквозь тонкую замшу. – Но... А... кому? «Кому, если не самому близкому?» – бьётся в ушах неозвученный вопрос. Чуя читает его насмешкой в карих глазах, пустых, больных, обречённых, но знающих, что такое любовь. – Вот и я подумал: я не могу ему рассказать, попросить его помощи. Но тут написал и пригласил прийти ты. – О чём рассказать, Чибикко? – с придыханием шепчет Осаму, увлекаясь поцелуями пассивных пальцев. – О желании покончить с собой. Прежде, чем меня убьёшь «ты». Видишь ли, я тоже люблю тебя. Теперь я убедился, что ты знаешь, как это больно. Любить тебя – худший ад. – Чуя… – Но... – с его лица срываются нежданные горькие и горячие, крупные слёзы, прорезают лицо и частично теряются в скорбно-счастливой улыбке, – даже так я... счастлив!.. Чувства берут над ним верх, Чуя прячет лицо в сгибе руки, дышит размеренно по внутреннему счёту, возвращая контроль. – Это были ирисы, ты знаешь? Хрупкие, дивно ароматные, вянущие при свете дня в течение часа, склизкие и гниющие к ночи. Мой дом провонял ими, словно в «Князе цветов*». Отвратительно! Я ненавижу тебя, Дазай… – Повтори это. Дазай сел к нему, бережно взял за запястья и мягко развёл руки, заглядывая в сморщенное лицо. Так вот каким Чуя представлял его? Вот каким было его чувство? Оказывается... Оказывается, он ассоциировал Накахару со своими любыми камелиями – красными, скромно-страстными, непревзойдённо изящными... Но Чуя нашёл их чувству более характерный цветок. Цветок, что нельзя тревожить, если хочешь, чтобы он был. – Я ненавижу, слышишь? – повторил Чуя ему в лицо. Сам невероятно красивый в своей изъедающей муке, слезах, неверии в возможность поверить в счастье и свободу своих желаний. – Почему ты не рассказал мне раньше? Я убью себя, если ты сейчас вздумаешь передумать. Я так устал... Было так больно и холодно... А ты был так близко... Чужой. Не мой. Я мог коснуться тебя, но ты бы ни за что не принял эту слабость во мне! – Чуя... – с сожалением отозвался его любимый. Чуя подался вперёд, и Дазай укрыл его лицом у себя на груди, обвивая кольцами рук, ныряя лицом в нежно-щекотные кудри. Сиплый голос прервался икотой, не засмеяться не получилось, такой Чуя в этом был милый. Наконец, устав вилять от его кулаков, Дазай поднял к себе его лицо. – Не дыши. И накрыл его губы своими. Приятная дрожь сотрясла тело. Чуя снова икнул, Дазай улыбнулся. Он раздвинул его мягкую плоть и соединил их рты, стал его лёгкими. Дышал и целовал, забавляясь с икоты, пока нервное напряжение не сошло под мерным поглаживанием его рук. Обняв Чую, он баюкал его, укачивал и мурлыкал в податливые губы, чья покорность будила в нём много самых разных желаний. С ним захотелось попробовать невообразимое множество вещей, приходящих на ум одна следом за другой. И Чуя, сдаётся, не был бы против. – Я их любил в себе, – уютно вздыхает Накахара, ютясь на его груди. – Это нежное шевеление, прикосновения, их рост. Это больно, но это был ты. Ты всё это время был со мной, внутри меня. Я дорожу этим. Спасибо, – «клюёт» в щёку. – Дазай, не в обиду, но есть то, за что я никогда не прощу Оду. Он – крайне эгоистичный хитрец, поступил так подло, что тошнит до сих пор, как вспомню. – Он что-то сделал тебе? – Опосредованно, но напрямую. Посуди сам. У него была мечта, мы оба знаем, какая. Ты принял его оправдание, я – нет. Он не смог написать желаемое сам, и отдал эту обязанность тебе, заставляя проживать наяву историю героя книги, которого так и не сумел понять. Ты ищешь то, что не смог найти он. Он уцепился за тебя, потому что видел в тебе сходство с тем, о ком он так много мыслил, кто пытал его ум, надеясь, что это поможет ему понять. И даже последние вдохи он потратил на это. Чёртов манипулятор, я ненавижу его, аргх! – Чуя взмахнул в пустоту кулаком. Дазай поражённо молчал. А ведь Ода говорил что-то такое. Только Дазай очарованно смотрел ему в рот и пропускал всё, что говорил «друг». Чуя не ошибается. Отчасти Осаму понимает, что не так он и удивлён и что, возможно, если бы он не упал в Чую, он бы с лёгкостью простил Одасаку его каприз. – Так что же было между вами? Насколько вы были близки, Чуя? – Я долго водил его за нос, уходя от обещаний и его интереса. Полагаю, он заодно нашёл способ и мне отомстить. – А как... Когда?.. Как ты понял, что влюбился в него? в меня? Когда и как это произошло? – Тц... – Ну Чууууя~ – Умеешь ты задавать неудобные вопросы. Ты был первым, Дазай. Давно. Ещё до того, как увидел, наверное, так мне показалось. Меня взволновало ощущение тебя спинным мозгом, и с тех пор я был лишён покоя. Один факт существования тебя выводил меня из равновесия. – Я помню, – улыбка Дазая едва не выходит за его лицо, от приторной слащавости сводит скулы и чешутся кулаки. – Ты та~ак мило приходил в бешенство~, – тянет он любовно, прищуриваясь сыто и самодовольно. – Увянь, – Чуе кисло с того, как он вдруг легко радушный, хотя буквально вот только был ходячей клумбой. Накахара неуверенно трогает свою грудь, слушает – не зашевелится ли? Но то, что Дазай снова идиотски чудачится, вселяет уверенность и в Чую – просто... теперь всё выглядит обыкновенно, это расслабляет и одурманивает память. – Ода знал об этом. Ты нас и сблизил. Ты, и его гигантская любовь к тому, чтобы выращивать детей, словно цветы, наблюдая за их характерами. Изрядно лет он потратил на то, что искал, но так и не смог разглядеть. Либо… Либо – ему этого было недостаточно. То, чего хватает другим. Возможно, он тоже не мог это чувствовать, и именно в поиске возможности испытать нужные чувства он проводил свою жизнь. Ведь мы не можем рассказать о том, чего не знаем, так, чтобы нам поверили, правда? Я ещё думал, Дазай, что – если третий том Сосэки и есть та книга, которую ищет Достоевский? Что, если страницы из неё вырваны, чтобы её нельзя было дописать? Что, если твоя жизнь такая, потому что её написал он? И только ты можешь завершить этот рассказ? Или он считал её отвратительной за счёт её универсальности, а не того, что меняла судьбу или создала тебя? Что, если он не знал ответа? Но ненавидел за то, как все, кто её видел, пытались найти свой? Что, если затем она и была создана? Он грязный манипулятор, как и положено мафиозному боссу. Я рад, что Ода не знал об этом – он определённо замечал за собой что-то такое, во что его превратило стремление опровергнуть чужие слова. Он не из тех, кто не сломался бы. Сам такой же наивный, как дети. Осаму. Где сейчас третий том? Дазай сухо сглотнул. – Для маленькой рыжули ты проявляешь большую сообразительность. Ты точно мой Чуя? – Под угрожающим взглядом осёкся, примирительно поднял руки. – Иначе ты же в меня обратно все цветы запихнёшь, – пояснил он. – Точно не настроен поговорить о нас? Про Оду… я бы хотел поговорить тоже, но мне нужно переосмыслить твои слова. Чуя из вредности подпрыгивает на его ногах, давая прочувствовать каждый выступ костей. – Куда ты от меня денешься теперь? И правда. Излечившиеся от цветочной болезни, не могли разлучаться на длительное время или расстояние, за которым просыпалась тоска. Наверное, отчасти Чуя был раздражён тем, что теперь его свобода ограничена, что уж говорить про Дазая, который виться мог только за Одой, и то не всегда. – Что ты хочешь сказать или услышать? – Что я не рассчитывал на такой поворот. Потому что в мои планы входило перейти на сторону Достоевского и заполучить страницу, что имеется у него. – А потом? Дазай печально улыбнулся. – Ты хотел исчезнуть? Переписать будущее или прошлое? Вернуть Оду? Что, Дазай? – По настроению? Быть может, я бы пожелал испытывать на себе новые способы самоубийства до тех пор, пока не пресыщусь? Знаешь, умереть – здорово, но никогда не поздно. Просто ходить по краю – тоже забавно. Каждый раз сюрприз. – Как ты ещё инвалидом не стал, прости господи, у... – Чуя подавился воздухом, на смену попытке вдохнуть и кашлю пришёл страх, потому что он не мог – воздух не шёл ни в одну сторону. Он стукнул себя по груди, чтобы прочистить трахею, и лишь когда выбил свежий бутон, смог задышать вновь. Ещё одно неприятное последствие крепнущей связи – он не мог обругать Дазая даже мысленно, если не захотел бы снова посинеть, а то и навсегда, ведь в этом случае болезнь просыпалась остро. Дазай смотрел на него снисходительно ласково. Чую перекосило, он бросил в него цветок. – Зато, поди, и ты меня теперь не назовёшь коротышкой! Выкуси, – он показал язык. – Уверен, что смогу, – Дазай взял его лицо в ладонь, повернул к себе. – Потому что это является уменьшительно-ласкательным и делает тебя в моих глазах чрезвычайно милым. – Что-то я это не ощущаю. – Чибикко, – Осаму довольно осклабился. – Ты можешь ругать меня, если ты уверен, что я тебя тут же поцелую, Чуя. Но я бы не советовал на это рассчитывать. – Но... – Чуя взволнованно облизнул губы, – Дазай... Это ты первым поцеловал меня. – Я подумал, – чуть хмурится, – вдруг и ты тоже? Я хотел убедиться. И ещё, если ты не был болен, то пусть я заражу тебя и я же излечу. Мне бы не хотелось, чтобы однажды ты пришёл к кому-то таким же, как я сегодня. Это больно, Чуя. – Больно? – отклоняя голову вбок и вверх, Чуя смотрит из-под ресниц, поддевая пальчиками лицо Осаму. – Что ты, они меня рвали нежно. Корни только ужасные, опутали всего плетями. Ирисы – не герберы и бессмертники, Дазай, не душные камелии. Как видишь, – он трогает его поцелуями, – я не ошибся… – Ужасная болезнь, – Дазай подцепляет его, отвечая и увлекаясь, ощущая тление в груди всё жарче. – Как хорошо, что это ты, Чуя. Я предпочёл бы её муки, чем взаимность кого-то, кого придётся узнавать, любить, свыкаться с ним. С тобой мы давно, – он усмехается, – срослись. Она пленила нас, правда? Ответить он возможности не даёт. Тогда руки Чуи взмывают белыми лилиями к его голове, овивают и держат, и сладость возбуждённой дрожи на этот раз не перебивается цветочным соком. – Дазай. – М? – Ода... Возможно, знал правду об этой Книге. Либо... – Чуя опустил взгляд, пожевал губы в нерешительности, – верил, что ты справишься без неё. Чуя снова поразил его. И снова постучался вопрос – а насколько Чуя и Ода были действительно близки? Накахара ведь… ни разу не пришёл на могилу. Ода точно мёртв? Точно он умер тогда? Точно, с сожалением сникает Дазай. Ода бы не оставил его одного. «Но ведь я сейчас и не один?..» Отрешаясь от мыслей, он нырнул лицом в рыжую макушку. Камелия – цветок без аромата. Дазай любил их, но никак не мог поверить, что Чуя – невыразительный. Именно это вводило в смятение, Дазай никогда не знал наверняка, какими цветами будет кашлять сегодня. Чем чаще пробивались золотисто-рыжие, тем чаще он приходил к предположению, о ком они. Камелия и ирис. Необычайные, нежные, хрупкие. Неполноценный цветок без аромата – и одуряюще глубокий аромат, без дна. Камелия – цветок, умеющий говорить без аромата. И как же на самом деле это о Чуе. Они встречаются. Встречаются каждый день, и вместо слов у них поцелуи и объятья. Нестерпимо дожидаться перерыва в разлуке. Приходится срываться среди дня или ночи, чтобы заглушить безумствующий голод. Первый сезон после цветения у всех так. Сростись теперь желают их тела, свиться в один тугой стебель. Их не то чтобы подозревают – скрываться не всегда есть возможность. – Это кошмар, – отпыхивается Чуя, – во что ты меня превратил. – Но тебе же нравится, – мурлычет Дазай и норовит увлечь его снова. – Не то чтоб я мечтал об этом. Так... странно. Хочется всякого, и я такой чувствительный становлюсь, что не способен, кажется, вовсе думать. – Поддайся мне, – вновь предлагает Дазай. – Дазай, нет. – Ты не сможешь отказывать бесконечно, Чуя. Нам придётся лечь вместе. В итоге Дазай его заламывает прежде, чем к этому принуждает болезнь, попервоначалу имеющая столь сильный контроль. Глядя, как увлечённо Чуя поглощает шоколадный торт, Дазай шутит, мол, неужели он так восполняет за то время, когда и шоколад-то любил только белый. Чуя, удивлённый его наблюдениями, на пару секунд мило растерянный, перестаёт жевать, и, пользуясь этим, не сводя с него глаз, подпирая свою щёку кулаком, Осаму протягивает руку и пальцем развозит след шоколадной глазури от уголка у рта до скулы. Размашистый штрих. Он демонстрирует испачканный палец (какой ты хрюшка, Чуя) и прижимает им губы Чуи, прося впустить. В итоге по позвоночнику стекает ветвистый разряд, когда он притесняет Чую вплотную к себе, лижет ему лицо, как собака, высунув язык, возит им и пальцами в мягкой каше в его полости рта. Чуя слушает его обрывистое дыхание, и его сердце почти не бьётся, так он взволнован. Он аккуратно дожёвывает и глотает порциями, давится слюной, вылизывает изнутри щёки, зубы, наглые пальцы. Дазай уже просто шумно дышит ему на ухо, держа под спину, где-то на уровне лопаток прижимая его к себе и чуть вверх. – Трахнуть тебя языком, – хрипло обжигает он. И вдруг понимает, что он имел в виду не только в поцелуе. – Набить тебя этой «Прагой» с обеих сторон и – словно войти в торт. – Ого, как он тебя возбуждает, – картаво выговаривает рыжий. – Так он всё-таки вкусный, м? Такой сочный, влажный... У меня неплохой вкус, верно? Стонет, противясь, потому что пальцы начинают ласкать корень языка, оглаживая и потирая, и Чую вот-вот может стошнить. Одновременно с этим ему омывает жаром изнанку бёдер, и он неловко сводит их, жмёт друг к другу. – Именно у тебя лично? Дазай наконец заглядывает в его влажные, кроличьи глаза. Чуя боится этого чувства в себе. Оно стыдное, грязное, похотливое. Мерцающее и отталкивающее. Но он не против осязать его с ним. Медленно вынув пальцы, испачкав слюной губы и подбородок, Осаму сначала облизывает их, а потом накрывает рот Чуи своим. Мягкий, перепуганный, всхлипнувший его имя. И пальцы на его плечах уже совершенно точно его не остановят. Чуя почти ещё против – он помнит, что после сексуального контакта они обходиться не смогут и без него. А если сейчас они словно подростки под кайфом, то после и вовсе гормоны их зажарят, как кроликов. – Как мы другим объясним? – взывает он к разуму; речь чудом даётся. Его ведёт, изматывает, вытягивает жилы огненной похотью. – А зачем? – Дазай его уже не слушает. Глодает шею, лижет косточки, истекает слюной. Чуя раздражён на него: конечно, ему вновинку отвлечься от бесцветной депрессии. Он и не жил, наверное, с желаниями такой силы прежде. – Кому-то что-то доказывать. Но – как есть. Запоздало приходит догадка, что что-то не рецептурное было помешано в торт. Чуя бесится, злится, но толку-то? Он просил его только доставить, даже не излепить на заказ, кто же знал, что Дазай и тут похлопочет? Чуя скулит жалобно, потому как стоит у него так, что уже наверняка никакие руки или губы не спасут. Хочется грубого, долгого, животного траха, чтобы выбить мозги, дойти до беспамятства, извиваться в неиссякаемом вожделении, позорно, теряя честь и достоинство, умоляя не оставлять его без внимания. Чтобы его раскатало, чтобы яйца опустошили досуха. – Дазай... Чтоб ты себе до мозолей натёр, бессовестная ты псина, нельзя так со мной поступать! – плачет он голосом, ноги по-изнутри сводит спазмами. К ним пробирается большая ладонь, втискивается между, гладит и мнёт, без капли процента к отступлению. – Я и так чувствую себя, словно течная сука, куда ж ещё хуже-то? Боже, ты мог хотя бы предупредить?! Я не прощу тебя, если смогу стоять, слышишь? – шипит, хватая за грудки и душа. Откидывается на руки, отдаётся в их власть. Бессильные, злые слёзы обжигают щёки. – Чуя? Неужели всё настолько плохо, Чибикко? – Ооо, заткнись, просто заткнись! И не смей сожалеть! – Ты сожалеешь? – Чёрт возьми, да! Не смотри... так... – Как? – в голос просочилась улыбка облегчения. – Какого чёрта ты решаешь за двоих в деле, которое не касается одного?! – Как, Чуя? Рыжий смутился до крайности. Он отказывался говорить, упрятав красное лицо за руками, что-то неразборчиво буркнув. – Как, Чуя? Тот вздохнул. Ему потребовалось дышать, когда плут коснулся горящего сводящей болью низа живота. Уронил мокрый лоб ему на плечо, цепляясь до впивающихся ногтей в руки. – Осаму... – жалостливо выдохнул Чуя. – Я помогу тебе, – по-доброму чмокнул в висок с влажными завитками колечек. – Если ты скажешь. – Чудовище... Вс! Ох, будь нежнее! – Прости, – он не отдалялся от его виска, извинение вышло смазанным, поспешным и немного рассеянным – Дазай уже был не совсем здесь, строя планы развития событий. – Бархатно... – Что? – Я не повторю это! Идём... в комнату, я не могу сидеть. Он действительно крупно дрожал. – У тебя не аллергия? – Лечится постелью, – хмыкнул Чуя и смутился собственной развязности. – Ручаюсь, ему с тобой было интересно, ведь он не мог тебя предсказать, – речь об Оде нет-нет, да всплывает меж ними периодически. – Лишённый оригинального дара, ты всё же носишь особенный, ставящий многих в равное с тобой положение, а то и вовсе в уязвимое. С тобой он был обычным мужчиной и оттачивал свои навыки в общении и наблюдении, потому что с другими людьми ему было... скучно. Он мог увидеть их, каждого, и меня тоже. Мы были юны, и мне мешала гордость и непринятие, а ты всем существом просил его внимания. И ты... был более взрослый, нежели я, лишённый этапа детства, заложившего бы мою личность. Я был занят тем, чтобы наверстать это время, а ты познавал проблески первого трепета влюблённой радости. Ода многое мог дать. Он видел за свою жизнь больше, чем мог кто-либо. Скажи... – Чуя смотрит в пол, и по его виду можно сказать, что он не очень жаждет получить положительный ответ, хотя практически знает, что так и было: – Тебе он тоже... целовал колени?.. Ты... Ты сможешь... это повторить со мной? – теперь он смотрит в упор, исподлобья, упрямо, сгорая от стыда и кусая голодные губы. А Дазая всё-таки колет внутри ревность, причём ревнует он Чую, такого нежного, робкого, смущённого; и злится на друга, посмевшего сорвать такой цветок, ставший бы в своей невинности со временем невероятно соблазнительным. Дазай буквально чувствует, что его обокрали, когда садится перед Чуей на пятки, мягко обнимает его за пояс и побудительно давит, прося опуститься вниз. Чуя каменеет, дрожит; начинает задыхаться в панике. Дазай слишком зол, чтобы его успокаивать. Он гладит кромку пояса его замшевых брюк, трётся о бёдра лицом; на ощупь так нежно, хоть вой. Отдаляется, изгибается, толкается с поцелуями между стиснутых ног с нервными поджилками. В носу густой запах тела мешается с кровяным, Дазай вжимается лицом, стискивая пальцы до болезненного шипа. Он отпускает таз, поглаживает маленький, но нравящийся ему зад, худые, но крепкие ноги, кружит на коленных чашечках и по суставам, чуть нажимает, обняв, изнутри сзади, и ловит Чую, в падении направляя к дивану, чтобы смягчить удар, сдёргивает к себе на ковёр за лодыжки, прокладывая ноги по сторонам от себя, сгибает в коленях и обнимается с одним, приникая телом и лицом, гладит бархатистый живот, играется с ворсом, медным мазком спускающимся в пах, остриём ногтя проводит по складке между ним и ногой, так, чтобы тело подбросило от щекотки, рождающей стыд. Так делал бы Ода, так думает Дазай. – А ведь ты почти обманул меня, Чуя. Ты не был с ним. Ты видел нас, но не всё. Думал, я проявлю к тебе особое внимание, если ты скажешь, что ты спал с Одасаку? Или – что меня это разозлит? Зная, что в жертвах я убиваю себя, ты рискнул ради собственной боли? Ты никогда не был с мужчиной, вот почему ты столько раз мне отказывал и вот почему наш первый раз вышел настолько неловким. – Или – я захотел тебя, потому что ты был под ним. Ты был с ним, а я нет, и он мёртв, но ты жив, и это хоть какая-то возможность ощутить его рядом с собой. Дазай, ты не можешь быть ни в чём уверен, если ты думаешь, что я хочу обмануть тебя, потому что ты сам себя можешь обмануть. Ты хочешь услышать и знать то, что ты хочешь, даже если это не будет истиной. – Чуя кашлянул, смеясь, накрыл предплечьем рот. Смотрел в потолок с мёртвенным выражением лица. – Я не хочу сомневаться в тебе. – Дазай обратно развёл сомкнутые колени, погладил изнутри, ласкаясь о материал. – И я хочу, чтобы ты целиком был только моим. Ты не знал, какой реакции я жду от тебя. И ты совершенно неловкий. Годы без любви не сделали бы тебя таким, если бы ты знал её прежде. – У тебя прекрасно развито чувство убеждения, Дазай. – Конечно, ты не такой невинный мальчик, как во времена нашего знакомства, – он погладил его живот, пробираясь ладонью под майку чуть выше, чем до этого, – но здесь, – надавил «лодочкой» на теплеющий пах, – и здесь, – пальцем провёл по крепнущему члену к яйцам, затем ниже, и в обратном движении, приподнимая их сквозь тонкие слои одежды, – я у тебя первый. Я первый, кого твои глаза отразили, как зеркало, над твоим телом. Нам не нужна, – Дазай через голову стянул не до конца расстёгнутую рубашку, закончил, расстёгивая манжеты и глядя Чуе в глаза: – ревность к Одасаку или любовь к нему между нами. – Эй!.. – Чуя попытался отползти. Дазай поймал его по колено и удержал, беря в захват. – Мы справимся сами, – он поднял обе ноги Чуи перед собой и связал своей рубашкой лодыжки, которые можно было охватить ладонью в полтора обхвата каждую. Согнул ноги к животу, приближая стопы к своему лицу, заглянул в бледные голубые глаза. – А на что ты рассчитывал, предлагая мне совершить прелюдию? Полагаю, – Дазай аккуратно прикусил краешек брючины, ты ещё влажный после ночи? Чуя? Чуя немо брыкнулся. – Даже не станешь использовать руки? Хороший мальчик... Будешь скулить для меня? Я постараюсь сделать тебя таким. Сдвинув узел, Дазай накрыл ртом косточку, обвёл языком и пососал её, придерживая ноги Накахары одной рукой и поглаживая другой – по длине, по изнанке, между, защипывая или сминая. Он лизал его щиколотки и щекотал языком между ними, сразу обе, бесстыже похотливо глядя в заволоченные противоречивыми страстями очи. Обсасывал пятки и пальчики, все вместе и каждый по отдельности, свод стопы, давя в нужные точки, связанные с половыми органами и стимулируя их возбуждение. О, фактически он знал, как изнасиловать рыжего, даже не раздевая его. Но, тем не менее, он хотел его тело и собирался взять его. Поэтому, когда Чуя был доведён до того, чтобы скрести когтями о пол, зовуще вскидывая узкий таз, а на паху разлилось ужасно огромное мокрое пятно с его возбуждающим запахом, Дазай продел себя в кольцо его ног, расстегнул ремень и схватил им запястья Чуи, обнажил его зад, убедился в том, что палец входит легко, и освободил себя для доступа к его телу. Растёр с головки по члену остро пахнущий предъэякулят – Чуя сжался в предвкушении, ощутив его нюхом, а потом не смог отвести глаз от того, как Дазай, сложив его, осторожливо вдавливает себя внутрь, в то трепещущее тепло, которым каждый раз встречал его Чуя (а после заламывал шею с криком наслаждения и затихал до шороха, пока не оказывался разрываем их общей жаждой изнутри). Дазай научил его принимать себя, почти приучил его получать от контакта удовольствие не меньшее, чем от ласк руками, это был лишь вопрос практики, когда острота ощущений перевесит оральные ласки, а глубина насыщения начнёт увеличиваться и Чуя подсядет на кайф от секса с ним. Врал он про любовные отношения с Одой или нет, а тело он имел девственника, и это было так прекрасно, что возбуждение Дазаю давало сразу же по затылку каждый раз, как он думал об этом. Он не ожидал, что станет испытывать счастье, обвязав себя с кем-то, тем более никогда не рассматривал в качестве компаньона своего напарника, но факт оказался таковым, что Дазай от ревнивой злости рычал, а то и травмировал одного из них или обоих. До конца не верил, что что-то имеет и силится удержать, но, видимо, так отчаянно рвался к этому в глубине своей унылой души, что та дала ему каверзный шанс. Чуя рыбкой забился под ним, впивая колени под рёбра, душа в объятии рук, стиснувших волосы, и в плече, с тычком в спину вогнал его глубже в себя, зажимая в капкан и выжимая, потому что он хотел его, даже кончая, хотел его сперму в себе и ради неё готов был стараться, даже если после та приносила ему в живот раздражение. – Чуя, – Дазай тихо позвал его по имени на ушко, так сладко, будто держал во рту тающую ириску, и тело под ним вздрогнуло ещё раз, прогоняя крепкую волну спазма. – А, знаешь, я ведь никогда не спал с Одой. – Дазай довольно мурлыкнул, ощущая, как испуганно зажалось тело Накахары, потёрся носом о чуть влажный висок. Зашептал горячо, маньячно: – Я хотел, умолял его. Да, он был передо мной на коленях, но он не воспринимал меня выше, чем ребёнка, ищущего тепла. Он не видел моего сердца. И, сравнивая нас – меня сегодня и меня в тот день, когда он обнимал мои ноги, давая лишь малость, боясь сломать что-то во мне, – право, я понимаю, о чём он говорил. Дождавшись, пока капкан ослабит свои радостные объятия, он возобновил движения, стараясь теперь так, как нравилось ему, и догоняя Чую, а перед этим успевая полюбоваться на его беззащитный и открытый вид. Держась на вытянутых руках, с властностью во взоре впечатывая его в пол, озлобленно и жёстко. Беспомощный от вины, стыдящийся себя, насилуемый. Право, видя его таким под собой, Дазай прощал себе, что упал в него. Понимал наконец, как хотел его таким прежде – из желания унизить. Чтобы никто не смотрел на этого выскочку. Ревность сыграла с ним злую шутку, и теперь Дазай ревновал уже Чую, потому что смотрел на него так часто и думал так часто, что в итоге понял причину своих юных капризов. А после – как всегда эгоистично и необдуманно – решил принять. И на этот раз – заставить Чую сделать то же. Он излился глубоко в него, вгоняя себя до стиснутых челюстей, задерживаясь внутри всё дольше с каждым ударом, толкаясь до слёз боли и терпеливо сведённых бровей и губ. – Смотри на меня. Смотри на меня! – рявкнул он, когда Чуя не послушался сразу. – Смотри, что ты сделал со мной своей ложью! Чуя, заставив себя, слегка улыбнулся. Его улыбка дрожала, с закушенных губ не сходила бледнота. Чуя ласково сощурил глаза и сказал: – Я люблю тебя, Дазай. – Что-то хрустнуло внутри. – Таким тоже люблю. – Дазай обмирал от охватившей цепени и жалости в чужих глазах. – Я с тобой, малёк. На лицо Чуи упали слёзы. С недоверием Дазай обнаружил, что плачет он сам, сломанный внутри. Эти слова… – Чуя… Эти слова... Слова, что говорил ему только Ода, когда они были только наедине... С воем он упал вниз, сгребая соперника в любви и не думая о том, насколько сильно это делает. Прямо сейчас он ощутил себя дома, печальным и одиноким маленьким, которого пригрели родные руки, но их больше нет, их больше никогда не будет, а тут вдруг… – Чуя-я, – сопливо всхлипнул он, дрожа всем телом. Правда в том, что они лгали оба. – Да, мой хороший, – Чуя утешительно гладил его по спине, целовал в волосы, и было так надрывно хорошо внутри, и больно, и одиноко, и не-одиноко, и сладко-горько, и... Правда в том, что они оба знали любовь одного человека. Трогая мягко-жёсткие влажные кудри, Чуя видел прямо из прошлого, что вот он идёт по дороге, а сзади его нагоняет Сакуноске и роняет обоих, зная, что не упадут. Он пахнет приятно, он пахнет солнцем, теплом и заботой, и ему хочется верить, что бы он ни сказал. Интересно, какие у Дазая памятные воспоминания? Он не может спросить, потому что они наверняка собираются лгать даже сейчас. О том, что не принимают Оду в своём сердце как любившего другого. О том, что эти другие теперь вдвоём. Правда была в том, что они не хотели признавать его руки друг на друге, и продолжат делать это дальше. Слишком невыносима мысль о том, что Ода любил двоих, а любил ли? Какой любовью? Проще вычеркнуть и никогда не вспоминать. – Ты прав, Дазай. Любовь всегда слишком ранит потерей – человека или самой себя. – Я бы тоже хотел быть для тебя единственным. Им это необходимо, чтобы сохранить остатки себя. Ведь, если забыть об этих ранах, то они ещё могут быть счастливыми, начиная новую жизнь с этого момента. Без лжи. Договорившись лгать о прошлом, что ничего не было. Что они не принадлежат Сакуноске, а только друг другу. – То, что я сказал, правда, Дазай. Ты всегда мне был интересен. Быть может, их разводили осознанно, с целью не потерять двоих. Ведь, в отличие от них, Ода мог предсказать ближайшее будущее наверняка. Он совершенно точно выцепил Дазая для себя как объект наблюдения и совершенно точно не хотел вмешиваться в ход эксперимента, привязывая к себе, но именно этим он и воспользовался в итоге. В Чуе он любил его несгибаемость. Дазай мог бы заразиться ей, сработал бы резонанс, они бы начали усиливать этим друг друга. Возможно, Ода был ещё одним тем, кто выбрал Накахару. Но правда так же и в том, что он его не любил (наверное). А... Чуя думает, что понимает его чувства, когда видит рядом с Дазаем других людей. Дазай такой, что его действительно хочется забрать себе и попытаться понять, как это устройство работает. Слишком неожиданный. Слишком предсказуемый при этом. Слишком... разобранный на части, нецелый, и, может, там чего-то и не достаёт, Чуе жизненно необходимо понять это и найти эту часть, вернуть её. Потому что Дазай невероятный. Став собой, настоящим, свободным, каким он покажет себя, чем ещё удивит это мир? Как скорбно, что люди смертны, и они оба не могут продолжаться вечно, восхищаясь один и умиляясь второй, и оба... они могли бы признать это? Стать друг перед другом с беззащитно открытой душой? Довериться и поверить? Дазай находит его левую руку, ласково обнимает кисть своей, подносит к лицу и целует сложенные пальцы, прикладывает ко лбу, закрывая болящие глаза. На мир смотреть больно. Но он не одинок. Трогая большим пальцем его маленькую ладонь, он с рваным вздохом отпускает себя. – Я рад, что между нами больше нет никого. – Я тоже хотел этого. Важно было не узнать истину, думает Чуя, важно было понять, что они способны её друг другу открыть. И знать, что на этом всё не закончится. – Как думаешь, почему я, Дазай? Осаму приподнялся на локте, чтобы увидеть его лицо. Он слабо улыбнулся – по привычке – и клюнул его в нос. – Потому что у тебя есть то, чего нет у многих других. То, чего никогда не может быть у меня. Ты живёшь, ощущая себя живым каждый день. Кто-то гонится за этим, прибегая к самым разным методам. В желании смерти я хотел избавиться и от чувства того, что никогда не смогу ощутить себя подобным хотя бы им. Чувство ненатуральности происходящего, отсутствие у меня адекватного восприятия его никогда не дадут мне сделать этого, и даже если меня, – ему стало смешно, – попробуют лечить, я никогда не смогу поверить себе. Это моё свойство, Чуя. Просто свойство. Менять его всё равно что менять цвет волос или тело, к примеру. Меня гнетёт знание этого, но и успокаивает одновременно. Я просто такой есть. Я не знаю, как бывает иначе, но отчаянно хочу ощутить. Точно так же, естественно, это присутствует в тебе. Когда я заметил то же рвение в своём новом воспитаннике, я очень ярко вспомнил тебя, и с тех пор не мог отделаться от воспоминаний и размышлений. Вскоре я начал подозревать и природу своего открывшегося кашля, но никак не думал, что его причина – чувства к человеку. Когда мне позвонил ты, я ощутил нечто вроде беспокойства из-за твоих слов и чистоты звука для увядшего голоса. Я не был уверен, что произошло что-то, но... Ты никогда не звонил мне просто так. Только по пьяни, ошибшись номером, ха. Я поверил в это, потому что не хотел думать об этом. Прости... Тебе было непросто. В одно время ты потерял нас двоих и свою только налаженную заново жизнь. – Твоё чувство вины настоящее? – Насколько это возможно. Грусть всегда испытывать легче. Я не обманываюсь, что когда-нибудь моё устройство изменится. Но, Чуя, цветы обмануть невозможно. Чуя тронул его лицо кончиками пальцев, внимательно смотря в глаза, повернул своё и потянулся губами, наполовину отсекая свой взор, потянул рукою к себе. – Я знаю, Дазай, я знаю. Я говорил себе точно эти же слова. Не хотел тебя беспокоить. На самом деле я хотел попрощаться, но ты бы не понял этого, пока не узнал о моей смерти. Я устал даже строить фантазии, в большинстве случаев бесполезные и губящие... – Чуя мягко сцеловывал его дыхание осторожными прикосновениями, дышал с ним одним воздухом. – Реакция нейтрализации наших болезней... Кто бы мог подумать, что ты способен на такое великодушие. Я рад, что ты признался мне. Спасибо, что я могу чувствовать эту жизнь дальше. Ты спас её, и теперь она твоя. Мх... О, я не против, сделай это снова. – Твоя регенерация не работает, пока я касаюсь тебя. – Я знаю, о чём говорю. Давай же, дай мне это чувство, Дазай! Я хочу его испытать... Пусть оно наполнит и вознесёт меня, Дазай... Оно – твоё, и я безумно хочу его... – Ты можешь быть «зеркалом» моих... «желаний». Вот оно как. – Что?.. – Наслаждайся, Чуя. Я буду с тобой. Сделай это для меня, – он с рычанием запечатал ахнувший рот, притираясь вплотную к раскалённой мокрой коже. «Вот почему ты. В тебе я вижу себя. Живого себя». «То, к каким желаниям ты толкаешь меня, даёт мне понять, что я ещё что-то чувствую». С внутренним смехом выдохнув, приподнявшись от поцелуя, Дазай откинул волосы с лица, стрельнул искрящимися глазами ниже, и в них заклубилась тьма, хотя он всё ещё оставался задорным: – В улыбке этих ключиц я вижу брошенный вызов! – Он чертит их линию, подкусывая губу, видя что-то своё, открывшееся ему только сейчас (или недавно, и он наконец нашёл возможность сказать об этом). Чуе щекотно от касания его пальца, высоко вибрирует что-то внутри, тонкое и светлое, щекочет самую душу. Любовь, думает он, наверное, это она. Эта теплота от взгляда на такого разного него. Разнообразие его фантазий велико, всегда выбивало Чую из колеи, но и восторгало тоже. Когда-нибудь и он найдёт смелость признаться в этом, не чувствуя, что восхищение другим опускает его самого в собственных глазах. – Что ж, – сглотнув, заставляет сказать себя Чуя, - со стороны виднее. Перед тобой открываются новые возможности, - подмигивает с лукавостью, умолчав о том, что мог видеть у него Дазай с высоты своего огромного роста, когда Чуя ещё ходил в свободной майке, но от догадок, что бы случилось, встреться они двое из разных времён, или когда Дазай мостился рядом с сидящим ним в прошлом, стыдливо теплеют щёки: он думает, что он бы позволил ему ненароком увидеть и больше. Он хочет, чтобы Дазай подглядывал за ним больше (но это так же будет и нервировать? стоит обдумать идею подробней); а пока же он томно манит из-под ресниц и тихим, подвижным голосом: – изучи меня, люби меня... Дыхание рвётся. Чуя изгибается изнеженно и чувственно, трётся о него, в предвкушении ахает и поскуливает - откровенно, для себя самого, просто потому, что этого хочется, так ему хорошо. Дазай с ошеломлением наблюдает, как раскрывается этот прекрасный цветок перед ним, набирает силу и цвет, а потом окунается в его нектар. По касательной подхватывая губы, дыханием говорит о себе, о том, что он здесь, если Чуя немного забылся, и о том, что его приёмы работают, даже если они неосознанные. Играясь дыханием, почти касаясь друг друга волнами тел на грани прикосновения, опутываемые жаром в один прочный кокон, они словно искушают друг друга на тот случай, если до вот этого откровения ещё не. Коротко ужалив страстным поцелуем, Дазай снова смотрит на лицо, выражающее наслаждение, на лихорадочный румянец, влажную кожу и ресницы, привычную всегда россыпь веснушек, подвижные губы. Следит за ним, слушает дыхание, когда вводит обратно только половину головки и начинает покачивать тазом, легонько вминая чувствительные стенки. – Хорошо ведь? Чуя несдержанно всхлипывает и часто кивает. – Так тоже хорошо… Чуя поскуливает с того, что приятно, но, хоть и очень, этого ему сейчас недостаточно. Ощущение острое, но его собственный орган требует приласкать себя. Наконец Чуя не выдерживает, трёт расщелину, берёт головку в кулак и сжимает до вскрика. И когда кончает – Дазай зачарованно смотрит на это, – в движении вскидывает бёдра выше. Он позволяет ему, но так, чтобы не выскользнуть. Тугое кольцо массирует головку его члена, испытывая на выдержку, горячее, по-живому мощное и неуправляемое. Кусая губы, Дазай с тихим встоном сливается в него, выскальзывает легко, по влажному. Несколько минут Чуя лежит неподвижно, истекая его спермой между раскинутых ног. – От тебя пахнет любовью. Дазай ворошит носом его висок, запах тёплый и густой, приятный – не напьёшься. Чуя в полусне неосознанно подаётся к нему, фыркает: – От меня пахнет тобой. – Крохотная пушиночка! – Вот же... Абсурдность того, как легко оборвать свою жизнь, мысль о том, в каких ограниченно узких рамках она существует и могла возникнуть, сводит меня к истерике и неверию в то, что с ней можно проститься. И, отчасти, утешает: я всегда могу совершить это с ней. Ведь тебе, Дазай, как и ему, Оде, просто дали возможность снять груз вины, сделав окончательный выбор. Ты – смог. Ода же до конца отрицал свою нерешительность взяться из опасения провалить мечту. Глупый и слабый бывший сильнейший убийца Мафии. Невозможно создать чью-то жизнь, не прожив её самому. Наблюдений со стороны для понимания – недостаточно. Боже… Почему я так много думаю об этом? Наверное, я чую за собой вину, как и Сосэки, перенаправляя ход мыслей Дазая. Им обоим просто нужно было показать что-то ещё, чтобы избавить от туннеля, из которого они хотели выбраться и где были несчастны, потому что оказаться в нём не было их самостоятельным решением. Чувствовал ли Ода вину за свои последние слова? Надеюсь, что так. Потому что я его за них ненавижу. Ему дали выбор, он же выбора не оставил, играя на чувствах живого человека. Либо, – усмешка, – он был бездарен в передаче своих желаний и чувств даже тогда. Сколько можно оправдывать того, кого жалеешь и ненавидишь одновременно? Откуда обилие мыслей о нём, Чуя? Каким крючком тебя захватило? Пазл легко складывается в картинку. Ах. Милый мальчик из прошлого. Ты так хотел, чтобы Дазай выбрал тебя. Так хотел быть кому-то поистине нужным. Но это, наверное, невозможно? Какой случайностью Дазай оказался влюблён в него? Как верить в его искренность, когда было достаточно жалости рыжего, чтобы избавить его от страданий? Дазай куда лучший актёр, чем Сакуноске. Вокруг полным полно актёров, и все убеждают, что любят Чую [за что-то]. Дазай и выбрал его, потому что Чуя понимает. Он не легковерный. Он слишком много думает и легко находит оправдание чужим поступкам. А потом – прощает. Не вытравить такую слабость из души, как не забыть, что Дазай, вероятнее всего, всего лишь привязал себя к нему. Сделал выбор. Ох, да. Да, чёрт возьми. Чуя простил его, потому что любил. Но как продолжать делать это теперь, когда нужные в прошлом объятия приносят лишь чувство тревоги, а не наполняют радостью? Дазай всё ещё жаждет смерти, он обязательно вспомнит об этом, как сойдёт эйфория от всплеска гормонов. И тогда он снова не выберет Чую. Невозможно не думать об этом. Он хочет быть счастлив, но не хочет терять. Он хочет убить себя от грызущего отчаяния знания. Знания того, что он всего лишь удобный, потому что его легко обмануть. Ацуши на него смотрит с жалостью, замечая такие глаза под полой шляпы. Мелкий выродок, слишком близкий к Дазаю, вот бы его увести. Увести и разбить, но того не обманешь любовью. Ах, как проще было бы любить кого-то другого и ненавидеть Дазая по-чёрному. Стать свободным. Если Чуя будет жесток, Дазай от него отвернётся? Если Чуя будет жесток, он сможет вырваться из плена сладких объятий? Если он сможет оттолкнуть Дазая, избавиться от мечт и своих чувств, он будет жить спокойней? Ну пожалуйста. Дазай сзади накрывает теплом, ворошит загривок дыханием, целуя линию роста волос. Чуя скорее поверит, что тот искупает свою вину, чем позволит обмануться любовью. Его никогда не любили. Его никогда не не-использовали. Его никогда не выбирали. От него без жалости избавлялись все, показывая спину, зная, что не ударит. Он ещё мог бы сказать, что у матери его выкрали. Потому что единственный случай, когда его выбирали – один из братьев и сестёр, рождённый по проекту и выживший под давлением Арахабаки. Сумевший его сдержать своей ненавистью к собственной жалкости и от неё же упрямый, живучий и не сдающийся. Ему было сложнее, чем другим, ощутившим прикосновения настоящих чувств, и потому он научился прощать, когда те обманом пачкали его. От касания языка Дазая пробирает внутренняя дрожь. Она слишком сильная, чтобы Чуя мог её скрыть, слишком приятная, чтобы он с ней начал бороться. Он всегда хотел её. Всегда. Поверить в неё. Знал ли об этом Дазай? Невероятно, коли нет. Чуя хватает его за локоть, сдерживая порывы и причиняя боль, Осаму же гладит локоть его второй руки, и это так интимно и жарко, и никто не видит, как именно он трогает его шею, но, чёрт побери, его дыхание слышат все. И как оно сбивается у Чуи, тоже. Невероятно смущает. Чуя боится верить ему, потому что знает, что простит ему всё что угодно, так жаждет быть для него смыслом жизни. Но кто ещё, как он сам, умеет понимать это чувство? Возможно, только Дазай подошёл настолько же близко, потому что он последовал словам Оды, но Чуя до сих пор не знает, из растерянности ли, из мести ли, или из какого другого каприза. Руки сжимаются на его животе нежнее и крепче. Дазай держит не его сердце, он держит саму жизнь Чуи. А тому мало надо. Всего лишь искренность, но навсегда. Он сводит в пытке брови и запирает дыхание, багровея. Дазай всего лишь отвлекает его, говорит о себе, успокаивая, Дазай слишком умело читает настроения Чуи и слишком много играл сам, чтобы не понять теперь. Он пользуется чувством жалости, применяя его к рыжему, и тем, как тот слабеет от пряности обжигающей любви, которую всегда хотел. В его случае всегда – буквально. Он говорил, что не имеет воспоминаний о прошлом, но это он отдал их на сожрание внутреннему богу, а тот милостиво молчал до поры, пока загадка не разложилась сама, с ростом Чуи и посетившим пониманием взрослого мира. У Чуи никогда не было выбора, и поэтому он ненавидит тех, у кого он имеется. Потому что те всегда обманывают, выбирая не его. Дазай подталкивает его к выходу, обнимает за плечи и уводит от близких посторонних, попутно зарываясь носом в висок и мурлыча о том, как же Чуя притягательно пахнет. Чую в данный момент больше волнует, что он может уронить его шляпу. Миновав квартал, Дазай берёт к краю тротуара, под кроны лип и клёнов и к витрине, изнутри закрытой от обзора, разворачивает к себе за плечо и крепко, почти яростно целует, жалит в губы своими; и дышит со сдержанным стоном. Он обвивает его талию и плечи, жмёт к себе, после зарывается в волосы, беря лицо в ладони и поднимая к повёрнутому своему. Ласкает так, что исходит воздух. Давит на щёки, когда Чуя кладёт руки поверх его, намекая, что ещё не насытился и не готов отпустить, и тогда Чуя опускает кисти на пояс его брюк, внутренним взором рисуя бёдра и сходя с ума от того, как их линия сексуальна. Отогреваясь, тянется на носочки, добровольно приникая и глуша напрягшие мысли. Вскоре Дазай отпускает его. Отстраняясь, Чуя говорит: – Горькие. – Я ел грейпфрут, – Дазай убирает руки в карманы, по-родительски улыбается тому, как мило Чуя морщится. – Ты ел грейпфрут? – удивляется тот (совсем недавно Дазай отказывался сменить носки на целые). Рыжие кудри от движения отливают на отблеске пойманного солнца, Чуя это понимает по тому, как Дазай отвлекается на них. – Меня угостил Ацуши, – с невинным видом Дазай оттягивает карманы, покачивается, как от ветра, и, кажется, никуда не торопится. – Что плохого в том, чтобы угостить своего покровителя? – Ты мог попросить меня. Накахара рассеянно оглядывается, водя головой, поправляет шляпу. Он не знает, что сказать, только чувствует, как губы ещё горят, да в животе заворчала глухая и злобная ревность, а тратить нервы на неё не хочется, он понимает, и, наверное, чувствует только печаль. – Я понял, Чуя. – А? – ответ вторгается неожиданно, Чуя смотрит снизу вверх, теряясь ещё больше: что такого было в его словах? Они прозвучали с упрёком? обиженно? ревниво? Да, он имеет право. Но что имел в виду Дазай, раз тьма сгущается в его взоре с поволокой? – Я больше не буду брать что-то с чужих рук. На миг Чуя ощущает, как земля уходит из-под ног. Больно, будто его оттолкнули и пронзили сердце. Потом до него наконец доходит. – Ты… – Чуя хватает воздух, но не может вдохнуть, густо заливается краской, – я не это имел в виду! – Зато~… – довольный эффектом, Осаму слегка клонится вперёд. Теперь в его глазах мечутся светляками торжественные искорки: – У меня есть для тебя роза! – Роза? – Накахара, смущённый его словами, близостью и экспрессией, делает шаг назад, рефлекторно оглядывает Дазая, ища признак подарка – если тот его запрятал, то, зная повадки этого безответственного пройдохи, можно печально вздохнуть по красоте помятого цветка. Дазай вынимает руки из карманов плаща, вместе с ними телефон, в котором под растерянным взглядом напарника делает несколько нажатий. – Вот! – говорит он, вскидывая руку в направлении Чуи. – Фотография?.. – Чуя поднимает бровь, продолжая следить за его лицом. – Да не на меня смотри! – Дазай нетерпеливо встряхивает рукой. Чуя наконец следует его предложению. – Нравится? – Это… кожура грейпфрута? – от недоумения его перекашивает. А на что он, собственно, рассчитывал? И, господи, в их жизни и так слишком много цветов. – Это розочка! Шикарная, свежая и рыженькая розочка! Дазай прежде дарил ему жёлтые с оранжевой окаёмкой, Чуя знает, как их сложно найти, но нравились они не ему, а Дазаю. Накахара вздыхает, накрывая ладонью лицо. Честно сказать, он не знает, как реагировать на такое внимание. Он, конечно, польщён, да и напарник – не его – не такой бесполезный, как хотелось бы думать. На выдумки точно горазд. – Она похожа на тебя, – говорит Дазай, любуясь фотографией. – И я сделал её сам! – капризно возражает. – Чуя? – Чего тебе? – вздыхает Накахара – так, риторически, между прочим, поворачиваясь уже почти спиной. Дазай безнадёжен. Остаётся для успокоения убрать руки в карманы и сжать. Он, конечно, подумал о Чуе, приятно, особенно то, что подумал скорей всего неосознанно. Но что-то всё равно пусто внутри. А ещё он слишком смущён, чтобы показывать лицо. Лучше посмотрит за прохожими, сегодня такой прекрасный солнечный день… – Попробуй! – к его губам Дазай прижимает что-то округлое, что немедленно начинает таять и пачкать. Он стоит рядом, совсем за спиной, и внезапно Чуя думает, что, если бы не шляпа, его дыхание касалось бы волос и стекало на шею, так близко он стоит, почти обнимает. Робея и начиная от смущения злиться, Чуя открывает рот и поднимает голову к плечу, чтобы высказаться, но вместо этого ахает – надорванно и высоко, – потому что – сладкое – Дазай проталкивает в него конфету, мазнувшую по губам, и пальцы тоже мажет о губы. Судя по звукам, далее он слизывает с них остатки шоколада. – Это… – язык вязнет во рту, – тоже… сам делал? Чуя замечает, как опускает голову и поджимает плечи, тронутый, как отчаянно начинает печь щёки. – М! Вкусно? – М… Дазай всё ещё слишком близко. – Сладко. В голове звенящая пустота, а в сердце расцветает тёплая нежность, окутывая согревающим пуховым коконом. – Пойдёшь со мной на свидание? Не удаётся сдержать вздрогнувших плеч. Через минуту их мягко касается рука, разворачивая быстро и сразу утыкая в тёплый свитер на груди. Шерсть щекотится и колет, и потихоньку пробирается в нос запах. Чуя робеет настолько, что едва может дышать, не то что шевелиться или возразить на бурчание об ужасной шляпе. Наверное, стоит перестать её надевать на свидания, думает он, наконец понимая, почему Дазай возражает – если бы не она, тот бы укрылся лицом на макушке, как делает дома. У Осаму патологическая тяга рук и лица к его волосам. О боже. Фетиш или проявление нежности? – Да, – так тихо, чтобы самому только услышать. Ему так много раз хотелось хоть однажды сказать «да» этому человеку, имея при этом выбор. А ещё в его руках невообразимо комфортно… Чуя встаёт устойчивее, обнимает его под плащом – никто всё равно не увидит, – и Дазай тоже обнимает покрепче, до того бережно-чувственно, что хочется растаять самому. Сегодня прекрасный солнечный день, хоть и клонится к вечеру. Совсем скоро стемнеет, всего за полчаса прокатится от начала заката тьма, укутав город в ночной сумрак. Чуя перекатывает вязко-липкий остаток конфеты к щеке, чтобы освободить рот. Наверное, нужно что-то дальше сказать. В тишине их периметра, кажется, слышно обоим, как звякает о зубы кольцо. Сегодня рождество, вспоминает Чуя, и лицу больно так, что он сводит брови. – Чуя?.. Вместо ответа он прячет лицо плотнее, так, чтобы вовсе стало не продохнуть. Дрожит мелкой зябью, сжимает кулаки за высокой спиной, и вот-вот с волос слетит шляпа (он останется таким беззащитным, словно птенец перед кошкой!), но нет и мысли удержать. Когда, наконец, удаётся чувства взять под контроль, он отлепляется, постепенно выравнивая расстояние между ними. Оглушённый стуком обоих сердец, оказывается. Смотреть на Дазая всё ещё смелости нет. Он щупает языком тёплый ободок, обмирает от счастья всеми потрохами и мозгом, до холодных мурашек паники, готов рта никогда не раскрывать, если это означает, что он с ним не расстанется. Дазай трогает его чёлку. – У тебя веснушки ещё не сошли. – Да. – Красивые. – Спасибо. Из-за кольца «р» выходит грассирующей**. – Чуя? – Чёрт возьми, тебе просто нравится это слышать?! Чуя, конечно, имеет в виду слово «да». – Да, – смеётся Дазай. – Ты наконец посмотрел на меня. Под теплом его глаз отпускает страх. Пусть. Хоть что. Пожалуйста, Чуя так хочет поверить. Хочет ощутить себя наконец живым и тёплым, свободным в своём желании. В том, что его одобрят. – Идём, – говорит он, пряча всю гамму раздрая за заслоном полей. – Я хочу надеть его на тебя. – Обойдёшься. – Он легонько стукнул Осаму кулачком по груди, вздорно вздёрнул подбородок кверху, храбрясь: – Я теперь не отдам, это моё! – А моё, Чуя? Подаришь… Накахара прерывает его, резво дёргая за руку, чтобы Дазай поторопился идти за ним. – Да. Мы же договорились – отныне ты ешь только с моих рук. – Твоя собачка. – Моя собачка, – рычит Чуя. – Так трогательно. Ты счастлив. – А ты? – Конечно. Ведь ты будешь кормить меня крабами! Будешь ведь? Чуя терпеливо вздыхает-взрыкивает. – Тебе непременно нужно испортить момент, да? – Мне нравятся твои эмоции, – Дазай идёт на поводу. – Такие же шальные, как завитки твоих волос. Ты их сам хоть видел в движении? Наверное, всё хорошо, раз Дазай снова дурачится. Можно расслабиться и быть собой, не ждать подвоха, который всё равно не предугадать. Значит, он тоже волновался. От такой, несомненно приятной, мысли щёки снова наливаются светом и теплом. На перекрёстке его грудь ударяется в спину Чуе, Дазай ловит его за плечо. Наклоняясь к уху, он шепчет жарко: – Свяжи меня сегодня, Чуя. Чуя вспыхивает фонариком, подобным тому, что на табло светофора. Вышибает ум от того, как прокатывается по спине этот ласковый шёпот. Тело немеет; Чуя накрывает его руку поперёк живота своей, тянется к затылку другой, заламывая локоток, который тут же якобы придерживает Дазай. – Да ты и так словно сука с непрерывным диэструсом, – отвечает он за ухо, трогая губами распаляющуюся кожу с бьющейся жилкой. Со стороны они походят на разнузданных пьяных, наверное, но они и правда пьяны от любви. Дазай вздрагивает всем телом, шалея и с нетерпеливым стоном сладко вздыхая. – Есть суки, которых нужно брать и насиловать, и ты, Дазай, яркий пример их представителей, не зависимо от того, родись ты мужчиной или, – Чуя сделал паузу, якобы переводя дыхание, но отчётливо понимая, как Дазая ведёт с его слов, – женщиной. – А, о! Ооо, иногда я думаю о короткой юбке-карандаш, рюмочкой облегающей бёдра, Чуя, в чёрных колготках с облегающей лайкрой, и как не без усилия, но гладко под неё втискивается рука, обнимая тело под юбкой… – говоря это, Дазай заходится в возбуждении до головокружения, у него светятся глаза и чуть не капает слюна со рта на плечо Накахаре. Чуя снисходительно смеётся и треплет его по волосам, отвечая с облизыванием губ: – Хорошо. Я надену её для тебя, Дазай. И ты. Ты тоже можешь сделать это для меня, я хочу тебя таким тоже. – О боже… – Да… – Чуя… – Да, мой сладкий… Да. Дазай сухо всхлипывает и сгибается в краткой судороге. Подмерзает влажное пятно на коже от его дыхания, а Чуя едва не хохочет в кулак – распалённый, Дазай кончает словно подросток, от одного возбуждения. Но – он мечтательно прикрывает глаза – точно так же он бывает порой неутолим. Чуе нравится это. Мысль, что он бывает настолько желанен для любимого. Пользуясь передышкой, он стаскивает перчатку и незаметно, пряча от чужих взглядов, нанизывает на фалангу пальца кольцо, вытащенное из-за щеки, а потом под перчаткой пропихивает его дальше, чтобы село, как литое. Его касание, его давление, ощущение его, его вес – Чуя расфокусирован под нахлынувшим шквалом эмоций, картинок и чувств. Переводит немигающий взор в глаза Дазая, такие близкие и чёрные от алчной жажды, что, кажется, они поглощают его целиком. Запоздало доходит сигнал, что Дазай мнёт его кисть в своей, щупает пальцы, кольцо на безымянном, и слепо тянется губами к его губам. Невыносимо хочется целоваться с ним и дышать кислотой, из которой стал состоять воздух. «Чуя» – беззвучно. Дерзкая ухмылка в ответ. Наконец попытаться моргнуть и ощутить под веками песок. «Да, зай». И Дазая передёргивает вновь. Он изламывается, вжимаясь лбом в плечо Чуи, судорожно дышит, пытается устоять и удержать на нём руки. Наверняка оглушительно шипит в ушах кровь. Мимо пролетают, проходят, ползут, торопятся люди, но улыбка Чуи слишком милая, чтобы от неё отводить смущённый взгляд, а людям непосвящённым невдомёк, что Дазай не смеётся, не стесняется, не просто пьян. С ума сойти, насколько его тело чувствительно, как он сам с ним выживает, когда часто и невыносимо хочется, а подпустить некого было? Дазай предпочитает слово «отодрать», и Чуе оно нравится тоже. В предвкушении он млеет, фантазируя, засасывая губы и трогая их языком. Со стороны походит на неловкость и стыд за товарища, и только зрачки наркоманские да дышит грудью, а не животом. И чувствуется сразу перехват портупеи. И сорочка трёт заострившиеся сосцы. Так хочется, чтобы их коснулись языком… – Дазай?.. – Солнце моё… – Домой. – Да… Да, Чуя. Пожалуйста… ________________ * «Князь цветов» – короткий рассказ от Элизабет Хэнд из анталогии «Опасные связи» про вампиров, он впечатлил меня, как и весь сборник с его разнообразием форм (в прошлом именно он меня вдохновил на «Портрет»). ** Имеется в виду японское слово arigato. Грассирующее r – также отсылка к французскому.

© Copyright: Натали-Натали, 2021 Свидетельство о публикации №221041901618

Примечания:
https://diary.ru/resize/-/-/2/7/1/1/2711121/RGEHg.jpg

https://diary.ru/resize/-/-/2/7/1/1/2711121/6Bn7y.jpg

https://diary.ru/resize/-/-/2/7/1/1/2711121/Z_FXk.jpg

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Bungou Stray Dogs"

Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты