Морзянка

Слэш
NC-17
Завершён
282
Пэйринг и персонажи:
Размер:
30 страниц, 3 части
Описание:
Я был обычным пятиклассником, отдыхающем в пионерском лагере «Дружба». Он был деревенским дурачком, которому ничего не светило. Тогда, посмеиваясь над ним с друзьями, я не знал, что он немой. Не знал и того, что наша дружба пройдёт через много поколений, с каждым десятилетием приобретая новые черты.
Посвящение:
Папе и его историям из молодости.
Примечания автора:
Я хотел что-то серьёзное, но в итоге получились какие-то сопли.

**Визуалы:**
Потрясающий коллаж к работе от Ярозора <3
https://vk.cc/c3c1Yg

Арт от того же Ярозора :3
https://vk.cc/c3c21a

Потрясающе нежный арт от panfrycek:
https://vk.cc/c3mrMU

**Прочие работы по этим ребятам:**
Доп глава от лица Тополька, написанная Ярозором прекрасным: https://ficbook.net/readfic/10829283/27853851#part_content

Про сына Лёни и его парня: https://ficbook.net/readfic/10322284
(концентрированный флафф)

Макси про сына Лёни: https://ficbook.net/readfic/10712127
(концентрированный ангст)

Сборник со всеми работами из этой вселенной: https://ficbook.net/collections/18735491
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
282 Нравится 98 Отзывы 68 В сборник Скачать

Босоногое детство

Настройки текста

Я уплываю, и время Несёт меня с края на край С берега к берегу, с отмели к отмели Друг мой прощай. Знаю, когда-нибудь С дальнего берега давнего прошлого, Ветер весенний ночной Принесёт тебе вздох от меня. (А. Л. Рыбников «Последняя поэма» — песня из к/ф «Вам и не снилось»)

Мятая белая футболка, голубые шорты, криво повязанный галстук. В руках — чешские кроссовки фирмы «Ботас». Я помнил, скольких трудов стоило отцу их достать. Как он радовался, когда они пришлись мне впору. Да и сам я был весь пунцовый от счастья: лёгкие, удобные, с двумя красивыми полосками по бортам — не чета моим стареньким кедам. Зависть для всего двора… Протягивая их без тени сожаления в тот августовский день, я уже предвкушал, какой дома поднимется вой — но логично рассудил, что нога у меня растёт быстро, а Тополёк то и дело собирает на своих голых пятках всякие колючки. И ему таких никогда не купят. Тополёк нерешительно улыбался, прищуренно глядя то на кроссовки, то на меня. Потом коснулся ладони. Дважды провёл подушечкой пальца, дважды пристукнул, выдержал коротенькую паузу и принялся за следующую букву. Всё живо и легко — быстро научился. «Зачем?» «Просто так, — я выстукал на его ладони ответ. — На память. Я ведь уезжаю». Он закусил губу, отвёл взгляд. Потом вложил мне в руку розовый камешек, который мы вместе выловили в реке, и улыбнулся той самой щербатой улыбкой, которую я, сам того не зная, успел полюбить. «Ты приедешь в следующем году?» «Обязательно». Я действительно в это верил. И когда махнул ему рукой на прощание, в моей душе не было и тени печали. Но на следующий год мне раздобыли путёвку в «Орлёнок», и на том наши пути разошлись. Мы писали друг другу письма, присылали открытки, но это было не дружбой. Так — памятью о ней.

***

С Топольком я познакомился в пионерлагере Самарской области «Дружба». Я был самым обычным пятиклассником, приехавшим из Тольятти отдыхать на лето, а он был местным деревенским дурачком, над которым все посмеивались. Наш лагерь хорошо знал Тополька — мы видели его почти всякий раз, когда спускались на речку. Там я с ним впервые и заговорил. В тот день стояла невыносимая духота, и на речку пошли даже те, кто обычно старались улизнуть от этого занятия. Младшие отряды плескались на мелководье, старшие ныряли с мостика и устраивали длинные заплывы. Помню, мне тоже страшно хотелось искупнуться, но я стойко жарился на берегу, отмахиваясь от какого-то настырного шмеля и щёлкая брызгающуюся малышню на лагерный «Зенит» — задание нашего фотокружка, в который я вступил вовсе не из-за любви к искусству, а из-за того, что во время тихого часа вместо сна нам разрешалось проявлять плёнку. — Да-ле-ко не зап-лы-ва-ем… — равнодушно повторяла наша вожатая Тоська. — Ершов, я кому сказала?! Живо плыви назад! Здесь воронки встречаются, недавно мальчика утянуло! Наснимав материала вдоволь, я плюхнулся рядом с загорающим Зориным — моим лучшим другом с первого класса. Зорин махнул мне рукой, сорвал соломинку и сунул в рот. — Воронов горох у местных надыбал, — он кивнул на черномазого паренька из четвёртого отряда. — Пошли попросим — охота чего-нибудь пожевать… — Хочешь, иди, — я зевнул. — Мне лень. — А в одиночку фигу он мне даст, а не горох, — насупился Зорин, но тут же повеселел. — Эх, помню, как мы с папой на рынок за горохом ходили — вот веселуха была! Спрашиваем, почём, нам говорят, тридцать копеек, а папа говорит, да он у тебя краденый, десять! Сошлись на двадцати, а папа мне ещё говорит, чё ты, Васька, не сказал, что с мальчишками видел, как горох воровали — тогда бы за десять купили… Я слушал Зорина вполуха: жаркое солнце разморило тело, и меня дико клонило в сон. Очнулся только тогда, когда Зорин пихнул меня локтем. — Смотри, опять этот дурак сидит, — он весело кивнул на Тополька (впрочем, тогда я этого прозвища не знал, и звал его как все: «этим дураком»). Тот сидел на валунах, болтая в реке босой ногой. Его светлые кудри забавно спадали на лицо, а на плечах сверкали крохотные капельки воды. Он шумно втягивал воздух вздёрнутым носом, глупо щурился на своё отражение в воде и улыбался. Не знаю, что на меня нашло, но я щёлкнул и его. — Помнишь «Зарницу»¹ на прошлой неделе? — зашептал Зорин. — Мы когда за знаменем шли, на этого дурака в лесу натолкнулись. Вот чё он там забыл поздней ночью? Мы его вообще сначала за шпиона приняли и ка-ак выскочили! Потом дошло, что не из наших. Этот дурак молча таращится на нас, глазищами хлопает и глупо так улыбается. Мы его спрашиваем, что он здесь делает, а он молчит. А потом вдруг заплакал. Ревёт и улыбается, представляешь? Больной… — Больной, — машинально согласился я. — Говорят, он вообще не умеет разговаривать, — Зорин не унимался. — В детстве ему по башке прилетело, с тех пор только мычит… Почесав загорелый живот, он вдруг расплылся в улыбке, которая мне показалась совсем нехорошей. — Глянь, чё сейчас будет. Я молча смотрел, как Зорин забредал в воду, косясь на ничего не подозревающего Тополька. Заплыл за валуны, упёрся в один из них. Чувство чего-то нехорошего с каждой секундой усиливалось. — Да-ле-ко не зап-лы-ва-ем! — всё тем же равнодушно-строгим тоном кричала Тоська, не обращая на Зорина никакого внимания. — Ершов, ты меня слышишь?.. Поднявшись на валуны, Зорин приблизился к Топольку почти вплотную — тот и ухом не повёл. Зато заметили остальные дети, хихикая и тыча в него пальцем, пока Зорин, довольный вниманием, корчил за его спиной рожицы. Тополёк словно вообще ничего не замечал. И только когда Зорин резко столкнул его в воду, коротко вскрикнул. Несколько секунд я молча пялился на расползающиеся по воде круги. — Ты с дуба рухнул, Зорин, он же больной, он плавать не умеет! — заорал кто-то, и эти слова меня словно подхлестнули: уронив «Зенит» в траву, я бросился в воду. Как был, в одежде, с болтающимся криво завязанным галстуком — только кроссовки на ходу скинул. Плавал я хорошо. Когда я вытащил кашляющего и жмурящегося от солнца Тополька на берег, нас тут же обступили ребята. — Чей ребёнок? Чей ребёнок?! — всполошилась Тося, расталкивая их. — Зо-рин! Сказано же было не лезть к местным! Оглянувшись на Тополька, она добавила чуть тише: — Тем более к этому ду… К этому. Пока Зорин оправдывался, а я выжимал футболку, Тополёк согнулся, откашливаясь и стряхивая налипшие песчинки. Потом молча встал, одёрнул мокрые шорты и пошёл прочь — словно ничего и не случилось. Мне хотелось побежать за ним, извиниться, расспросить, пусть он и не разговаривал — и вместе с тем почему-то было очень стыдно. Может потому, что я не остановил Зорина. Просто стоял и смотрел, как мой друг совершает совершенно непионерский поступок.

***

На следующий день у реки Тополька мы не нашли — отчего-то меня это немного огорчило. Я бесцельно бродил со своим «Зенитом» по берегу, отходя всё дальше от нашей группы. — Лё-ня, далеко не от-хо-дим! — до меня донёсся механический голос Тоси, но я не обратил на него никакого внимания: я увидел Тополька. Он лежал в высокой траве — видно, потому с берега его не было видно. Старательно малевал в альбоме, болтал правой ногой в воздухе. Я заметил, что у него были очень грязные пятки, покрытые ссадинами и царапинами. Почему-то я снова его щёлкнул. Фотоаппарат был достаточно громкий, но Тополёк даже не вздрогнул. А я, поддавшись какому-то странному желанию, вдруг сорвал длинную травинку и пощекотал его под коленкой. Вот тут-то он дёрнулся. Вздрогнул, обернулся и улыбнулся мне. Впервые. У него не хватало одного переднего зуба, а два нижних были совсем малость скошены набок. Почему-то от этой улыбки в душе что-то странно ёкнуло. — Привет! — гаркнул я — неожиданно громко даже для самого себя. Тополёк улыбнулся чуть шире, кивнул, и я упал рядом с ним, как подкошенный. Высокая трава окутала нас со всех сторон, и я внезапно почувствовал себя очень маленьким. Маленьким, защищённым, укрытым от чужих глаз. Словно я попал в другой мир — мир, который был лишь для нас двоих. Отчего-то это так взволновало меня, что я несколько минут не был в силах выдавить и слово. Потом взглянул на нарисованный пейзаж в альбоме Тополька и неловко буркнул: — Красиво. Пейзаж у него и вправду вышел красивый. Вроде штрихи неправильные, крупные, грубые — однако складываются в удивительно живую картинку. — Как тебя зовут? Тополёк перевернул лист, повертел в руках карандаш и старательно вывел: Игнат Тополь. Необычная фамилия. У меня тоже необычная, но какая-то странная, несуразная. У Тополька была красивая. А вот имя… — Игнат… — я тихо повторил имя. Почему-то оно показалось мне ужасно неподходящим — тяжёлое, громоздкое. Взрослое. — А ещё как можно? Он вздохнул, снова согнулся над бумагой. Спустя пару минут оторвался и протянул мне. Можно просто Тополёк. Тополёк. Я улыбнулся — да, так звучало куда лучше. Он сам был тоненький и щупленький — как маленький стройный тополь. — А я Леонтий Даль. Можно просто Лёня. Тополёк кивнул, и тут я немного замялся — дело подходило к вопросу, который меня волновал больше всего. — А почему… Почему ты не разговариваешь? В этот раз он писал очень долго — я весь извёлся в ожидании. Не могу. Ну… Не получается. Бабушка говорит, на меня порчу навели, а соседка Нюта, что это случилось после того, как мне маленьким горло кипятком обварили. Но я с рождения не очень хорошо слышу, а разговаривать ещё хуже получается. Вот и всё. — А мы думали… то есть ясно, — спохватился я. Не говорить же ему, что мы считали его глупым дурачком, который просто не научился разговаривать. — А ты меня нормально слышишь? Сейчас нормально. Но когда звуков много, всё сливается в один гул. — Лё-ня! Ты куда подевался! Снова услышав грозный голос Тоськи, я недовольно поморщился. — Ещё увидимся, ладно? Тополёк кивнул, и я побежал к нашим. На полпути обернулся и увидел, что он смотрит мне вслед. Тогда я помахал Топольку рукой — и он снова мне улыбнулся своей забавной щербатой улыбкой, от которой в груди приятно затрепетало.

***

— Красивые кадры, — рассматривая снимки Тополька, сказал Лёнька. Он был моим тёзкой, а по совместительству руководителем нашего кружка и любимым гитаристом всего лагеря. — Не припомню такого курчавого в наших отрядах. — Это местный, Игнат. — А, этот дурак, — понимающе протянул Лёнька. — Не дурак, — я насупился от пренебрежительного тона. — Просто он не разговаривает. Со слухом что-то. — Ты с ним дружишь? — А что — раз не из наших, то и дружить нельзя? — я сразу ощетинился. — Дружить тебе, Лёня, положим, никто не запрещает, — задумчиво сказал Лёнька, покрутив глянцевый снимок. — Но плёнка-то казённая. Так что будь добр, растрачивай её на то, что мы можем использовать в наших стенгазетах. Я рассердился ещё сильнее, хотел было сказать, что можно и про Тополька написать заметку, например про то, как наши доблестные пионеры недавно насыпали ему за шиворот репейник, или как то и дело придумывали всякие обидные дразнилки, но промолчал. Честно сказать, мне вообще не хотелось, чтобы кто-то увидел эти фотографии. Сдружились мы с Топольком легко и быстро, особо не задаваясь вопросом, зачем нам это нужно. Просто виделись каждый день, лежали в траве, болтали о том, о сём. Я угощал его ирисками «Кис-Кис» и рассказывал о лагере. О своём кружке по фото, о дискотеках, о кино, которое мы смотрели в последний раз. Рассказывал, как мы с ребятами сушили сухари и грызли полночи, и это было самым вкусным лакомством на свете. Вспоминал песни, что мы пели у костра. Тополёк не знал ни «Взвейтесь кострами», ни «Я, ты, он, она», ни «Если с другом вышел в путь» — мне это казалось очень странным. Казалось странным и то, что в школу он не ходил, и пионером не был. Но мне очень нравился Тополёк. Нравилось то, как он грыз кончик карандаша, как смешно щурился всякий раз, когда выглядывало солнце, как то и дело убирал с лица мешающие кудри, из-за которых смахивал на пуделя. Всё о Топольке вызывало странное чувство радости. Поначалу общаться с Топольком было неудобно. Писал я криво и неразборчиво, а чтобы он меня услышал, приходилось сидеть совсем близко и говорить буквально в ухо. У Тополька почерк был почти каллиграфический, но при этом писал он очень медленно, крупно, тщательно выводя каждую буковку, как первоклассник. На речке больше часа нам находиться не разрешалось, и потому мы с Топольком расставались, едва начав общаться. У меня было много вопросов, которые хотелось бы ему задать, но я понимал, что ответить на них он не успеет. Я очень долгое время не знал, что с этим делать — но однажды, на тихий час, опуская очередную порцию фотографий в ванночку с раствором, меня осенила внезапная мысль. Я решил научить Тополька азбуке Морзе. — Вот это точка, — сказал я на следующий день, легонько коснувшись пальцем его колена. — А это тире, — я провёл полоску. — Из точек и тире и состоит морзянка. Точка-тире — буква «А». Тире и три точки — буква «Б». Точка и две тире — «В»… Мой дедушка был радистом, и потому азбуку Морзе я выучил даже раньше, чем обычный алфавит. Тополёк внимательно следил за тем, как я выводил каждую букву у него на колене и записывал ему в альбом. Идея ему понравилась — ведь морзянку можно было не только услышать и увидеть, но и почувствовать, а на прикосновения он реагировал ярче всего. Потому ему потребовалось не больше двух недель, чтобы наловчиться — и к концу второй смены лагеря мы уже бойко перестукивались, растянувшись на берегу реки. «Почему ты всегда здесь сидишь?» «Здесь хорошо. Постоянно какой-то шум. Я люблю, когда шумно — можно отвлечься. Жаль только, что тебя почти не расслышать». Мне тоже было жаль. Жаль, что я ни разу не слышал голоса Тополька. «Ребята рассказывали, что ты им в лесу как-то ночью попался. Что ты там делал?» «Просто… Ночью в лесу тоже хорошо. Тихо. Иногда мне, наоборот, хочется, чтобы было тихо. И никого кругом… Я и не заметил, как ваши обступили меня со всех сторон. Они что-то говорили, но шёпотом и одновременно, поэтому я ничего не понял». «Ну… А чего ты заревел? Испугался, что ли?» «Я не плакал. Они фонариками в глаза светили, и у меня слёзы пошли. Почему-то очень больно, когда ярко. Я думал, так у всех… Подожди». Тополёк вдруг нагнулся, помусолил палец и растёр кровавые капли по пятке. Снова наступил на какую-то острую щепку. «Обувь надо носить», — ворчливо вывел я на его запястье. Тополёк виновато пожал плечами. «У меня только валенки». «И всё?!» Наверное, у меня была очень растерянное выражение лица — потому что Тополёк сразу рассмеялся. А я вдруг понял, что впервые услышал его голос. Тополёк был странноватый, но уж точно не «этот дурак» — он интересно рассуждал, необыкновенно рисовал и очень любил читать. Только книг у него было всего ничего — библиотеки в деревне не было, а у соседей больше нескольких полок не набиралось. Я жалел, что не привёз с собой книг — мог бы дать почитать на время. А то и вовсе подарить. Может, он тогда снова улыбнулся бы мне той самой лучистой улыбкой, от которой внутри всё приятно покалывало.

***

Конец лагеря подобрался совсем незаметно — не успел я оглянуться, как уже в последний раз сидел у большого костра, в который старшие мальчишки то и дело подкидывали хворост. Мы сидели, обнявшись за плечи и горланя во всё горло очередную песню. Справа меня — Зорин, слева — какая-то незнакомая девчонка. В кроссовок закатилась соринка, и я рассеянно перекатывал её между пальцами, думая о том, что уже через несколько недель снова в школу… — Помиритесь, кто ссорился² Позабудьте про мелочи Рюкзаки бросьте в сторону — Нам они не нужны, Доскажите про главное Кто сказать не успел ещё — Нам дорогой оставлено Полчаса тишины… С Лёнькой нам повезло — он играл такие песни, которых я ни до, ни после ни в одном лагере не слышал. И голос у него был такой, что в глазах начинало щипать, а к горлу подступал ком — и даже если за день произошло что-то плохое или обидное, на вечернем костре это всё растворялось в небытие. Были слёзы. Были объятия. Всем хотелось быть хорошими — даже наша вожатая Тоська вдруг притянула меня к себе и взъерошила волосы. — Ты очень хороший, Лёня, — сказала она. — Тихий, дисциплинированный. Только уж очень часто витаешь в облаках. Я рассеянно кивнул — тихим и дисциплинированным меня называли всегда. Потом в жизни мне не раз мешали эти качества, но в те годы я ими даже гордился... Почему-то мне внезапно захотелось побыть в одиночестве и, вывернувшись из объятий Тоськи, я пошёл вниз по тропе. Но Зорин не дал: нагнав у бочки с водой, он шутливо хлопнул меня по спине. — Ну что, будем сегодня ночью подкидывать девчонкам лягушек? Я без энтузиазма кивнул. А чуть позже, лежа на поскрипывающем матрасе, с таким же отсутствующим взглядом наблюдал за тем, как Зорин доставал из-под кровати банку с злополучными лягушками, которым предстояло пережить множество девчачьих визгов. — Ну что, кто идёт — пошли, кто не идёт — того пастой разукрасим, — нетерпеливо окликнул он нас и осторожно полез на подоконник, распахивая окно. Мы и пошли. Опасливо крались вдоль деревянных корпусов, замирая на каждом шорохе. В прошлом году я чувствовал во время этой вылазки какой-то отчаянный восторг, перекликающийся с ужасом быть пойманным, но в этот раз меня словно выключили — меня просто гложила удивительная тоска от осознания того, что завтра я отсюда уеду. И до последнего я не мог понять, почему меня это так заботило — в этот лагерь я приезжал каждый год и расставался с ним пусть и не без лёгкой печали, но в целом довольно беззаботно… Доходить до меня стало лишь тогда, когда ноги сами собой уносили меня далеко от товарищей, на знакомую тропинку, ведущую к реке. Тополёк был там — и почему-то я даже не сомневался в том, что встречу его. Завидев меня издали, он удивлённо откинул назад кудри и побежал навстречу. «Привет!» — торопливо пробежался пальцами по руке. «Привет, — я чуть улыбнулся от восклицательного знака в конце, и провёл пальцами по его ладони — вдруг осознав, что она у него какая-то по особенному мягкая, почти нежная. — Так и не попрощался». «Ага…» Ноги Тополька были вымазаны в грязи и иле — перехватив мой взгляд, он виновато потёр одну стопу об другую, стараясь очистить. Не получилось. Тогда, искоса посмотрев на меня, Тополёк нерешительно простучал на моей ладони: «Хочешь походить по воде?» Я кивнул, и он тепло заулыбался. Мы ничего не говорили, просто брели по мелководью, иногда глядя друг на друга и улыбаясь — немного смущённо, застенчиво. Мы ведь на самом деле так мало друг о друге знали — и дружбой наше общение было не назвать. Так, товарищи-приятели. Вот с Зориным я действительно дружил — мы и за одной партой в школе сидели, и каждый год вместе в лагерь ездили, и всё-всё друг про друга знали!.. Тогда мне казалось, что это и есть настоящая дружба. А как назвать то, что было с Топольком, я не знал. Мы просто разговаривали. Я просто научил его морзянке. У меня просто по телу разливалось странное тепло всякий раз, когда он мне улыбался. Просто хотелось на него смотреть и смотреть, ловить отблески луны в его глазах, любоваться сверкающими в темноте кудрями. Смотреть, не отрывая взгляд. «Я учу бабушку морзянке, — радостно поделился он, пробегаясь пальцами по моему плечу, и от этого почему-то внутри всё сладко замерло. — Теперь нам проще разговаривать…» Мы остановились, стоя по колено в воде. Задрав голову, я рассеянно глядел на тонкий яркий месяц и машинально отмечал, что намочил кромку шорт. Промелькнула мысль, что Зорин с остальными мальчишками наверняка уже давно осуществили свою коварную затею и пошли мазать спящим бедолагам лица зубной пастой — должно быть, гадая, куда же я запропастился. А я стоял, легонько поглаживая ладонь Тополька, и чувствовал себя именно там, где и должен был быть. Тополёк вдруг нагнулся, зашарив по дну реки. Потом выпрямился, держа в ладони небольшой камешек. Заулыбался, поднося к лицу. Потом показал мне. Гладкий, розовый. Красивый. «Красивый», — так и сказал я, постучав по локтю Тополька. Тот кивнул, суя находку в карман. «Я сегодня по радио послушал «Если с другом вышел в путь», — сообщил он и коротко вздохнул. — Подумал, что без тебя меня и вправду чуть-чуть. Потому что больше друзей у меня нет». «Дурацкая песня, — возразил я. — Вовсе не обязательно иметь много друзей, чтобы…» А чем именно это «чтобы» было, я не знал. Потому замолчал, отчётливо чувствуя, как кровь приливает к щекам. «Хочешь, я тебе спою одну из наших лагерных песен? Не те, которые повсюду, а именно нашу». Тополёк весело кивнул. «Хочу!» А я не знал, зачем предложил. Петь я не умел, даже у костра подпевал только тогда, когда точно понимал, что в общем хоре меня не услышат. Но делать нечего — тут ведь даже не оправдаться, что сорвалось с губ. Неловко откашлявшись, я вспомнил мотив своей самой любимой песни, которую играл нам Лёнька, и негромко запел Топольку на ухо: — Не трогай, не трогай, не трогай³ Товарища моего. Ему предстоит дорога В тревожный край огневой Туда, где южные звёзды У снежных вершин горят, Где ветер в орлиные гнёзда Уносит все песни подряд… Тополёк затих, как-то прижался ко мне всем телом — так близко, что я чувствовал, как сильно бьётся его сердце. Мне не показалось это странным — ведь ничто в нашем общении не могло быть странным. Всё было так, как и должно было быть. — Там в бухте развёрнут парус, И парусник ждёт гонца. Покоя там не осталось, Там нет тревогам конца. Там путь по горам не лёгок Там враг к прицелам приник — Молчанье его пулемётов Бьёт в уши, как детский крик. Позже я узнал, откуда эта песня. Узнал о остальных куплетах. Узнал и то, что мотив, который Лёнька пел, был неверным. Но по сей день именно эта версия, которую я спел тогда, на реке, немного сбиваясь и фальшивя, способна по щелчку пальцев пробудить во мне ностальгию о детстве. О времени, когда всё было окрашено в тёплые тона, моя страна была самая большая и сильная, а будущее представлялось с бесплатным мороженым и полётами на Марс. — Не надо, не надо, не надо, Не надо его будить. Ему ни к чему теперь память Мелких забот и обид. Пускай перед дальней дорогой, Он дома поспит, как все, Пока самолёт не вздрогнул На стартовой полосе. Я замолчал, глядя на Тополька. В тишине ночи звуки сверчков показались мне оглушающими. — Вот, — зачем-то буркнул вслух, резко почувствовав себя очень глупо. Тополёк улыбнулся — и от его щербатой, лучезарной, слегка смущённой улыбки всё смятение в моей душе растворилось, как не бывало. А дальше… Сколько бы я потом об этом не думал, всё не мог объяснить себе то, что произошло дальше. Потому, наверное, просто старался об этом не вспоминать. Но в тот миг я внезапно наклонился вперёд, коснулся мягкой щеки Тополька ладонью и прильнул к его губам своими. Ноги сделались ватными, в висках застучало, сердце колотилось так быстро, словно вот-вот было готово взорваться, но я продолжал держать поцелуй, тяжело дыша и чувствуя чужое дыхание на своём лице, а моя ладонь на влажной щеке легонько выстукивала один и тот же ритм: четыре тире, точка, два тире, точка, три тире, точка, тире, три точки, тире, точка, тире… «Тополёк, Тополёк, Тополёк…»

***

На следующий день, завидев не решающего приблизиться к нашему автобусу Тополька, я под смешки ребят подошёл к нему, разулся и отдал свои новенькие чешские кроссовки — а он в ответ вложил мне в ладонь выловленный накануне камешек. Глядя в его серовато-зелёные глаза, обрамлёнными светлыми короткими ресницами, я думал о том, что ничего страшного не случилось. И что нет смысла говорить о том, что было. — Дурак, что ли, — беззлобно фыркнул Зорин, увидев, что я возвращаюсь босой. Я лишь пожал плечами — а когда мы сели в автобус, обернулся и помахал Топольку. Долго-долго, пока он не скрылся вдали. То был восемьдесят седьмой год. Мы были юны, храбры, преисполненны гордости и ничуть не сомневались в ожидающем нас светлом будущем. А потом наступил девяносто первый год и растоптал все наши хрупкие детские мечты.
Примечания:
¹Зарница — советская военно-спортивная игра, имитирующая боевые действия.

²Текст песни В.П.Крапивина «Пять минут тишины».

³Текст песни В.П.Крапивина «Испанская песня».

Следующая глава во вторник.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты