white witch

Всё то, что к чему-либо склоняется, требует соответствующего толчка для своего окончательного определения. Свободная воля человека склоняется и к добру, и ко злу. Значит, чтобы пойти по пути злых дел, человек должен быть побуждён к этому каким-либо началом. Злая воля чёрта кажется нам причиной злой воли человека, в особенности, у ведьм. Как добрый ангел направляет нас к добру, так и злой ангел — ко злу. Добрый — ведёт людей к добру, а злой — ко злу. «Молот ведьм» Генрих Крамер и Якоб Шпренгер

И правда. Добро — от добра. Зло — от зла.

ㅡ Попалась! Ребёнка подбивают в сгиб коленей, по молодым связкам минуту назад развившихся мышц. В бегах от них. Человеческие изверги. Дитя валится с ног, пачкая руки в иле и мокром песке. Эти маленькие существа селян и не понимают, что делают. Точнее, понимают, но не то, что скрывается под и последствия издевательств. «Она красива даже двенадцатилетним ребёнком. Представь, что с ней будет дальше?» «Она ведьма с детства.» «Я же говорила, что её родители такие же чародеи.» Снова эти слова донимают неокрепший ум. Но она не может и ничего сказать. Она не знает ничего, кроме того, как бежать по знакомым лесам, бросаясь к подножьям высоких скал. Будто немая. Также и дома, если бревенчатую постройку с грудой камней можно назвать им. Ни одной здравой души: ни отца, ни матери. Тот её топил из ревности на невинных глазах, выглядывающих из-за колких кустов. Детские слёзы скатываются в комочки, пока внутри растёт гневный ком и разрывается, порождая новые капли, жгучие, разъедающие кожу и гладь воды после всплеска. Горькая жидкость, кровь из поцарапанных об доски озёрного мостика коленок смешиваются со светлой прохладой. Лето такое знойное в этом году, а тут приятно. Ткань одежды уже значительно намокла, и девочка отплывает под деревянные балки, успокоив себя минутой пребывания в этой воде. Это озеро крепко связано с ней. Духовно, как родившийся близнец вместе с нею в сырой комнате. Пока дыхание приходит в норму, уши настороже, ждут тишины на берегу и убегающих ног. Девочка подцепляет рукой старую нашивку с именем дочери, когда хватается за новые палки с налипшей травой. Шиён. \\\ Спустя шесть лет тропа из недалёкой сельской деревни до гор заросла кустами и маленькими саженцами дубов с мелькающей низкой зеленью. Уже двадцатилетняя Шиён аккуратно раскладывает от неё круг из камней, подцепляя чёрной, как ночь, робой пару белоснежных, как и её цвет волос, цветов вокруг ближнего дуба, что видел пыльные расколы вершин. Когда-то они разрушались из-за беспощадного солнца. Лето тогда было таким же знойным? Впрочем, без разницы. Плохого не предугадывается, да и в тени леса Шиён хорошо. Особенно в горной ложбине, где расположена её деревушка. Там днём солнце почти не светит из-за огибающей тени твёрдых складчатостей. Руки отряхиваются от летающей грязи, и одна из них помещается в перчатку с коричнево-чёрным расцветом и отблеском от дневного света. — Вот и всё. Шиён возвращается домой, закончив со знаком из камней и закрыв переносной бутыль с кожаным держателем и ремнём. Всё светло-зелёное зелье разлилось по трещинам почвы и скоро даст новую растительность с полезными цветами. \\\ — Здесь когда-то была деревня? Прибывшая девушка старается говорить тише при виде ещё недозрелого плода своей любви. Она тут только со вчера и успела освоиться в человеческом молчании и природном голосе. А также сменить ободранную городскую одежду на более подходящее этому месту, правда, ожоги ещё долго не сойдут. Если бы не одна целительница, от молодой красоты беглянки ничего бы не осталось, кроме загнивающих дыр и холода тела. — Нет. Это старое поместье её семьи. — Другая особа убирает рукой подальше свечу от ребёнка и укладывает ту спать, накрывая колющим одеялом из шерсти. «Это дитё так прекрасно», — впервые думает девушка, после чего случайно затрагивает опал с огненным небом — амулет на всю жизнь ведьмы, и следует уже за высокой ведьмой, принявшей её сюда. Сюда. Куда редко дотягиваются руки инквизиторов и простых бедных, готовых на всё ради денег и статуса; куда вряд ли дойдут ноги простых людей, не бегущих от «машинной» жизни и азарта. Сюда найдут дорогу только отчаянные, бегущие на белые, устремлённые в небо вершины и на яркую луну в её полные ночи. У её свежего лица глаза окрашены в оттенки коричневого сердолика, в отличии от той старшей, подходящей справа, у которой радужки, как и зрачок, не изменяют чёрному агату. — Правда, что у вас первого дня октября каждого года луна загорается в красный и растекается по небу, подобно кровавому шару? Я наблюдала это в детстве с крыши своего городского домика, думала, что уже пора звать лекаря от видений, но на следующий год и после она разгоралась снова и снова кровавым над горами. Мне же не привиделось? Те же волосы, как и глаза-сердолики, расправляются на появившемся ночном ветру после дома, их обладательница всё также смотрит на небо и наслаждаясь выжидает ответа. — Нет. Это возгорается её знамение. Луна стареет на один год, как и взрослеет… — Речь резко обрывается, но, тушуясь, дальше ведьма отходит, потянув другую за край плаща, подальше от жилья уснувшей. — Не произноси её имя рядом с домом или с ней. Просто запомни. Запомнила. \\\ «Во имя Королевы Небес, Богини Луны, Что наверху, то и внизу. Что на Небесах, то и на Земле.» Семь тел подтверждают слова тишиной и смещаются на одного, пока главы севера, юга, запада и востока прощаются с богиней и богом. Ежемесячные есбаты начинаются при полной луне и заканчиваются через несколько часов вином с лепёшками, приготовленными Борой. Бора — восток, дух перемен и ветер, приносящий тёплые вести для плодородных земель. Её коричневые глаза полны энергии. Ночью. Скорее всего, она видела чудесные сны провидицы днём, когда облаков не было на небе, а сейчас те туманятся в её глазах и сжатой улыбке от голоса верховной жрицы — Шиён. Минджи — юг, сила огня и страсти. Её лето всегда горячо и властно над природой. Так много приходится проводить лунных минут перед алтарём, чтобы уберечь близлежащие поля от пожаров, колдуя над агатовыми камешками. Юхён — запад, вода, живущая в каждом живом существе, в её кисти над бумагой. Рисунки и рукописи всегда помогают не осушаться речкам, снегу равномерно таять и питать землю. Её руки и молитвы крепко связаны с жаром Минджи; их баланс и взаимодействия важны, поэтому старшая ведьма часто приглашает к себе в двенадцатый час Юхён рисовать воды и зачитывать молитвы лунной богине. И наконец, Шиён — самый холодный север, защищающий от морозов весь ковен. С её мощностью сравнимы те горные лавины снега, что чудом обходят тихую ложбину и весной пропитывают подступы к скалам, где леса. В этом уже ей помогает Бора — весна и восток юности. Гахён, Хандон и Юбин — связывающие звенья в круга воедино в середине. Их жертвенные ленты с прошением сгорают первее всего, так как они в центре, у самого огня, скрепляют руки и чувствуют тепло богини и почитаемой ведьмами земли под ногами, горящей ещё от знойного июня. Могильная тишина с минуту превращается в топот множества ног с места на место. Бора раздаёт подготовленную выпечку, а Гахён помогает ей распределить поровну питьё и аккуратно разлить вино по нередким тут стеклянным стаканам с деревянными вырезанными узорами вокруг. Юбин — хороший мастер по дереву и сплавляет, создаёт много чего интересного. У неё талант быть такой полезной. Минджи увидела его в первые дни, когда Юбин и Гахён бежали сюда из города. Их современные реальности так жестоки, особенно в городах, где растёт население и всё больше людей осуждают тебя за что-то. Гахён — меньший ангел на попечительстве Юбин. Она быстро адаптировалась к природной среде. Ребёнок, росший в гнили, возрос, как наилучший цветок из почвы, и стал её дитём. Хандон кидает ветви в костёр и приговаривает что-то на сны — западная ведьма снов, любви, иностранка, пришла сюда уже с силой после Гахён и Юбин и быстро сжилась с ними. К слову, девушек тут оставляли с условием учёбы и практики виккианства, а то, что они сюда добрели и Шиён одобрила, означало, что они приняты. Так набрался маленький ковен на поместье. Хандон сжигает палку с паутинкой паука и шестью коконами его завтрака в огне, запивая хлебную лепёшку вином. Шиён. Она появляется ниоткуда и исчезает в никуда. Приходит на ритуалы из темноты неожиданно, созвав всех через Минджи либо Бору. Минджи её чаще всех видит, так как помогает в сборах цветов и зельеварении. А вообще… Шиён прячется, обходит стороной, виляет, как ветви на этих странных деревьях, и, одарив одним холодным взглядом публику, уходит. Чтобы её увидеть, нужна причина, веская; её сложно поймать, как лесных духов, хотя и их просто с ней перепутать. Боре так интересна её загадка, поэтому сейчас она наблюдает за каждым её движением, словно её заворожили, и самое главное, что она этого не отрицает — верховная жрица сильна настолько, что Боре не заснуть по ночам из-за неё. Она её душит изнутри. — Твой интерес тебя же и погубит. Сколько раз ей говорила это Шиён? И сколько раз Бора прислушивалась к её словам? Говорила она ей это уже столько, сколько стальных колец в шиёновой цепи на боку и ещё в другой, идущей через плечо. Прислушивалась Бора столько раз, сколько видит горящих белым звёзд в шиёновых глазах. Они напротив и настолько чисты, без примесей, но затянуты полной чернотой. Даже на дне озера Селены не так темно. Шиён прокручивает волну красного вина в стакане и отдаляется от компании в темноту, когда остальные девушки расселись у костра. Пять минут разговоров и десять тишины с просмотром сегодняшнего расположения звёзд на тёплой земле роднят этих ведьм. Как с природой, давшей им силу, так и между собой запахом сгорающий палок и щепок в угли, треском в ушах от того же дерева и другого в стороне. Отблёскивающие огнём шиёновы ботинки шумят далеко от сбора дам, но близко к Боре, наблюдающей за ней краем глаза. Она собирается уйти? Нет. Шиён подбирается ближе и тянется за вином. Бора пытается не обращать внимания, но видит, как их жрица не меняется в выражении лица, алкоголь будто на неё и не действует согревающе. Всё такая же холодная, как и внезапный ветер. Кажется, что скоро будет гроза, либо прохладный июньский ливень, и чистое небо затягивается тучами. Теперь Шиён пятится в сторону проплывающих туч, на север, к своему домику на холмистом берегу озера. Боре так интересно, о чём она думает, ведь та не отрывает глаз от неба и опирается рукой об угол длинного деревянного стола. После Шиён внезапно расслабляется и прикладывается поясницей к нелакированной толщине, будто заметив на себе чужой любопытный взгляд; будто чувствует сзади томное и застревающее дыхание в горле с подталкивающим комок биением сердца. Оно учащается, когда Шиён явно отвлекается и застывает на месте, оголив от волос серьги с чёрно-голубым сверкающим опалом. Боре кажется, что вся гроза находится в их свечении, и её сердце пробивают то ли голубые молнии, то ли то, что Шиён спокойно, но решительно отдаляется на северо-восток, сопровождая уход ударом пустого стакана об поверхность и звоном цепей на кожаном поясе. Слева у огня ведьмы уже собираются по домикам, почуяв смену погоды и дождь. Радостная от проведённой ночи с подругами Минджи оглядывается последний раз на костёр и округу с одинокими деревьями, на три ели, перед которыми пустует дубовый стол. Бора, скорее всего, ушла в дом быстрее, чем ожидалось. Юхён уходит в соседнее от них жилище, ласково пожелав доброй ночи старшей ведьме Минджи. Гахён плетёт шаги в дом, как лисица в куст брусники, чтобы зажигать свечи под окном. В этом месте есть правило — зажигать столько свечей, сколько ведьм пришло в дом. Юбин заливает огонь и уходит последней за Хандон, пока затухает последний уголь. И вновь воцаряется тишина, когда проходящий мимо ветер подбирает тепло огня и запахи материальных тел. Но кто-то собирался тут спать? Нет. Даже несколько деревьев, окружающих дома трёх последних пришедших в деревню девушек, слышат их шептание. О верховной жрице. Слух о её блестящей мрамором коже пришёл от Боры, той — от Юхён и Минджи. — Её кожа сегодня не казалась такой сверкающей, возможно, это из-за тусклости костра, что не доходил своим светом до неё. Хандон, спустившись с чердака, соединяющего все три домика, располагается на кровати Гахён. Пусть дома и деревянные, но и зимой тут не холодно из-за окружающей цепи гор. Даже сейчас немного жарко в тёмном помещении. Хандон по привычке и внутреннему чувству находит ровный пол босыми ногами и руками в повязках спинку кровати. Да, пусть сейчас и лето, но черно из-за туч, и глубокая ночь. Гахён наконец-то зажигает три свечи на подоконнике за трёх ведьм и старую лампу на маленьком сундуке с вещами. Юбин сверху, с тёмного чердака, ориентируется на свет и на новый голос лисицы: — Но в кругу верховная жрица была неотразима. Жаль, что её лицо нельзя так просто разглядеть из-за робы днём и плохого освещения на второй линии от огня. Но когда она поёт мрачным, чарующим голосом, прикрыв ледяные глаза, мне удавалось узреть её белоснежную кожу и черты такого редкого лица в нашей компании. Юбин, спускаясь по скрипящей лестнице и шутя, добавляет: — Везёт той, кто стоит в прошении севера напротив Шиён. Её тон голоса отлично вписывается при пении богине, особенно в конце на затухании пиршества. Сейчас оно очерёдно заканчивается в ночных посиделках на гахёновой постели до утра и в бережливом касании рук на белой заре. Гахён же отвечает самодовольной улыбкой к мастерице по дереву и вглядывается в блестящие звёзды, то в волосах Хандон от смешения освещения и от обрядной пыльцы юго-запада, то в перстне и глазах Юбин, то на небе. Дождь ждёт своего выхода. Будто затишье перед бурей.