don't fight the feeling

Слэш
NC-17
В процессе
5
автор
chikilod бета
Пэйринг и персонажи:
Размер:
планируется Мини, написано 11 страниц, 2 части
Описание:
— Как мы знаем, в греческой философии существует семь видов любви: эрос, людус, сторге, филия, мания, агапэ, прагма. Так вот, представь себя всесильным, эдаким Богом, способным заведомо выбрать любую из её форм для себя. На какой остановишься?
— На той, что ступает без страховки. На той, что следует по раскаленному пеплу, не зная и крупицы живительной влаги. На той, что идет ва-банк, создавая невиданную ранее помесь, вкусившую величайшую дерзость и взявшую от каждого вида по чуть-чуть.
Посвящение:
Бэкхёну и его альбому, вторящему имени да подарившему своей атмосферой этой истории жизнь.
Примечания автора:
В истории планируется 6 частей, поделенных на два мира, что будут друг за дружкой чередоваться между собой. Современность планирует вальсировать с эпохой светской аристократии, рейтинг - меняться от pg до nc, поэтому в шапке профиля вас встречает высшая его инстанция.

Не сильно колдую над размером и жанрами, покуда сама не в силах предсказать себе же, какие "аппетиты" возжелает душа вдохновленная и перейдет ли "мини" границу, мигрируя в "миди". Облачаясь из классического костюма в куда более продуманную тройку.
То же касается и жанров: кто знает, какие фетиши и желания выгравируют себя в реальность впоследствии, но одно я вам обещаю точно: подушкой безопасности станет хэ. Стекла и ангста вы здесь не прочувствуете.

Наоборот, мы попробуем пошить вместе с вами эксклюзивные "костюмы" двух эпох, местами проходя нежнейшим шелком, а также моментами подзатягивая пояса страстью.
Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки
Награды от читателей:
5 Нравится 0 Отзывы 5 В сборник Скачать

whippin'

Настройки текста
      Самые чарующие атрибуты зимнего чуда – это первый снег, аромат глинтвейна вприкуску с мандарином и истинный дух Рождества. И если вы счастливчик, следующий негласной инструкции столетних традиций, вас непременно однажды поцелует удачей привередливая зимняя госпожа.       Ночной Сеул по-особому расцветает, когда панорамой властвуют сугробы, функции дневного светила отдаются в рельсы нескончаемых разноцветных гирлянд, а привычные ароматы запретной вседозволенности уступают феромонам нежности, волшебства, тепла... Щемящему сердце кануну, открывающему двери магии в каждом уголке земного шара.       В эту пору на людских лицах не угасают улыбки. В эту пору румяный багрянец на щечках рисуется не только морозом, но и словами, порывами, объятиями, что так и просятся в бесчисленном количестве на волю, запрещая своему обладателю сдерживаться даже на миг.       Многие сбрасывают суровые рамки, обходят страхи стороною, решаются на большее, вскрывая потаённое в столь долгожданные, а для кого-то единственные в году, заветные минуты. Волнение, учащенное сердцебиение и вроде бы доселе ни разу не свойственная робость пробираются на волю, демонстрируя свои вариации на каждом встречном смельчаке.       И до того эти мгновения восхитительны, до того уникальны и неповторимы, что, если собрать по итогу картинку, запечатлеть предварительно всепоглощающую оголенность душ на фотопленку, глазам ценителя откроется восьмое чудо света. Великий феномен, который до сих пор отказывались улавливать многие.       Многие, но не Бён Бэкхён. Именитый фотограф, великолепный мужчина, корейский посланник главного зимнего торжества. Первый и единственный хранитель бесценного тысячей судеб, третий год добровольно отодвигающий свои желания в сторону в уникальный и великий канун Рождества.       Когда одни вкушают эйфорию на запахах лакрицы, имбиря и корицы, Бэкхён фиксирует щелком затвора их улыбки, стоит желанному кусочку первой неповторимой пробы «обжечь» рецепторы, триста шестьдесят пять дней томившиеся ради этого момента. Когда вторые искушают судьбу, заряжаясь магнетической атмосферой и оголяя пылкие сердца, Бэкхён стирает границы, опаляет дыханием чужие крылья и, словно на пробу играясь с первым кадром, подталкивает на безоговорочную взаимность. Любуясь на выходе неподдельным счастьем и завораживающим поцелуем с безымянными героями да оттенком исключительной эмоции в качестве автографа, сотворить который подвластно лишь им. Но когда в игру вступают третьи, Бэкхён сдерживает улыбки уже отнюдь не украдкой, покуда заманивает, перетягивает внимание, влюбляет. Мгновенно проигрывает обескураживающей потенциальных моделей узнаваемости. Становится настоящим подарком и истинным чудом, встреча с которым, не говоря уже о персональном внимании его фотокамеры, казалась самым заветным сном.       И именно эти счастливчики понимают, что вот оно, зимнее чудо, прямо перед ними, заигрывающее снежинками, согревающее `картонками` на вынос и расслабляющее медовым кремом у камина, подслащающее не столько вкусовые рецепторы, сколько саму жизнь. Счастливчики, распознавшие волей случая самый сокровенный зимний секрет.       Счастливчик и ровно один, не поддающийся законам гравитации, феномен, поваливший рождественского посланника, замершего аккурат у обочины, в массивный сугроб.       Нотки гвоздики и пачули терроризируют обоняние наравне с парами алкогольными, опаляющими с жарким дыханием точеную челюстную дугу. Ворсинки кашемира щекочут изумрудными краями левую скулу, частично закрывая на упавшее на него «благословение» обзор. Горизонтальное положение стирает границы, а верхние конечности незнакомца, видимо, заодно и совесть. Поскольку вслед за ладонью, фривольно зарывшейся в шелковистые на затылке, вторая удобно проскальзывает под раскрывшееся при падении бёновское пальто. И ни стыда, ни слов извинения, лишь полное удовлетворение сложившимся положением да шаткое во всех смыслах сознание. Умело мешающее обстоятельства, причину и реальность в один коктейль. На финише которого лишь точка невозврата.       — Комфортно? — потрескивающие искристые нотки неприкрытого сарказма убивают на корню слегка конфуженную, усугубившую на службе романтику, вылетая из алых — что в жару, что в холод — уст опрокинутого фотографа. Невольного соучастника откровенного безобразия.       — Более чем, только... — нисколько не смущаясь или, скорее, потеряв во время падения крупицы здравомыслия и совесть, незнакомец глубже вдыхает запах чужого тела. — Лаванда? Как-то не очень вяжется с мандариновым Рождеством.       — Равно как и вы, сударь, вольготно распластавшиеся на моем теле.       Секунда промедления удовлетворенно добавляет в кофейную пенку медовый топпинг, стоит осоловелому взгляду, раскрыв наконец-таки веки, вернуться в реальность, набатом отбивающую `здесь и сейчас`.       Удивительно то, как оперативно и отточенно способна срабатывать хромающая координация, вдоволь пошалившая за секунду до. Игра судьбы или же внеочередные жмурки-прятки — величайте как хотите, но происки её однозначны.       Не бывает встреч так легко и просто, как, собственно, и внезапных падений без дуновений госпожи Судьбы. Покуда порой только так она побуждает две абсолютно параллельные прямые крепко-накрепко переплетаться.       Тот, кто сказал однажды, что трезветь бывает не всегда приятно, лишь когда сумрак сменяется рассветом, а осознание бьёт по темечку кинолентой с красной меткой `полнейший стыд`, явно многое упустил в своей жизни. И уж точно не пребывал в теле мужчины, природное благородство которого понуждало пары алкогольные растворяться на морозе в миг, когда прикинуться ничего не соображающим пьянчужкой — самый выигрышный вариант.       — Сослаться на координацию и ничего не соображающий рассудок — с моей стороны невероятно глупо, не правда ли? Раз уж и встал я довольно ровно для того, кто минутами ранее из бара приземлился сразу в такси, — протянутая широкая ладонь, по ощущениям явно не впервой игнорирующая один из главных зимних аксессуаров, почему-то совершенно не отталкивала, наоборот — потуже затягивала привязь недовольства, побуждая перед принятием `оголиться` в ответ. Помутнения от падения? Кто знает, может быть, и вовсе происки не прекращающего шалить и резвиться зимнего чуда, но Бэкхён добровольно ступает отнюдь не по маршруту своих устоев и правил, когда, снимая с правой руки перчатку, дарует тактильности беспрекословный зеленый свет.       Рука к руке, кожа к коже, сбитое в единую форму их дыхание и звон драгоценного металла... «Не иначе как предвестник большего», — мелькает у обоих, стоит взглядам обескураженным по миниатюрным ободкам синхронно пройтись.       Темной завесы оникс и топленое молоко сокровенного изящества — произведение ювелирного искусства, идущее на всех витринах в комплекте, но нашедшее своё продолжение в душах абсолютных незнакомцев. Властелинов успешных жизней внешне и страждущих в поисках великого чувства внутри.       — Чем дальше, тем, я смотрю, всё интереснее, — уверенно перехватывая, но меж тем наконец вырывая из снежного плена ещё более обескураженного фотографа, узловатые пальцы не спрашивая касаются заветного украшения. Слега удаляются от основания, словно желают убедиться в имеющейся на внутренней стороне эксклюзивной вещицы гравировки, исключающей подделку; глаза настигает прищур, а голова уверенно опускается ниже. До тех пор, пока хрустальные фаланги не встречает горячее дыхание да с пухлых губ главного нарушителя вечера не срывается капитулирующий смешок. — И десять минут не провели вместе, как стали судьбоносным развлечением вечера. Иначе такого совпадения просто не может быть.       — Потрудись представиться и объяснить, о чем ты, — разрывая транс безоблачного забвения, Бэкхён на шаг увеличивает дистанцию, возвращая в оковы шерстяного плена руку, что минутами ранее самолично же освободил.       — Пак Чанёль со всей своей скромной персоной, — достаточно галантный поклон трезвого, но не в стеклышко, принца. — А также совладелец уникальной серии обручальных колец на твоем изысканном пальчике, что, по идее, должен был владеть ею один. Сугубо и исключительно.       — Бён Бэкхён, — откровенно фыркая, но при этом вкушая изумление, блондин внимательно прослеживает синевой взгляда чужой реверанс, поражаясь, насколько органичным во всей этой королевской этике, оказывается, можно быть. — Не неси чушь, я приобрел его в Англии на аукционе. И оно было единственным, не имея ни копии, ни куда более темной пары.       — Зубки прорезались, стоило убрать субординацию и перейти на ты? — наравне с утекающими минутами сочельника обладатель идентичного пепла Чанёль неосознанно менял опьянение на чарующую заинтересованность, что, словно по волшебному дуновению, понемногу латала ноющую в грудине дыру. — Полгода назад я выкупил обе пары, оставив вторую — за ненадобностью — бренду, клятвенно уверяющему, что сохранят её в качестве гордости и бесценного образца. И раз уж ты первый отодвинул в сторону фамильярность, присмотрись как следует к моему дымчатому ониксу. И сразу уверишься, что единственное совпадение, чудо в этом рождественском балагане — это встретившиеся, пересекшиеся в многомиллионном Сеуле я и ты. Те, кого априори в этот самый час, на этих самых улицах попросту не должно было быть.       — Безусловно. Особенно если кто-то с трудом координирует собственное тело, — отказываясь верить в случившееся, выпивающее на брудершафт с иронией, Бэкхён аплодирует судьбе и её проискам, забивающим трехочковый сквозь снежное марево метели и мандарин. Оказывается, не только Париж волен именовать себя городом, сводящих влюбленных, но и сугроб Сеула в самом центре Каннама вполне способен выступить неплохим конкурентом. Негласно умудряясь ещё вчера одиночек, фильтрующих обручальными кольцами чрезмерно настойчивых и наглых, переквалифицировать в по меньшей мере любовников. По крайней мере для всех, в чье поле зрения попадут роковые обручи. Очень тонкого и изысканного мастерства. — И раз уж кто-то, выдвигая реверансы и подавая руку, пытался убедить меня, что все же не пьянчуга, а джентльмен, мог бы как следует извиниться. Прежде чем накладывать на тень абсурдных сомнений твердую вереницу фактов.       Чем глубже в омут, тем интереснее. И если речь заходит о Бэкхёне, то без сучка и задоринки, а также юркого, но заостренного на словцо язычка ни снег не лепится, ни диалог не строится. Поэтому, являясь прямым участником, но при этом и чутким наблюдателем, Чанёль засматривается лишь больше, улыбается против воли и, принимая собственную оплошность, удовольствия получает в стократ больше, нежели рассчитывал толкнувший в спину укор.       — А вы мне нравитесь, мистер Бён, всё больше и больше, — достаточно смело шагая навстречу, высокий блондин, не скрывая намерений, преследует сразу две цели: вдохнуть упоительные нотки чужой лаванды и сполна детально насладиться эмоциональными искрами в аквамариновых очах. Линзы? Крайне вероятно. Словно вместе с неожиданной верой в судьбу с громким шепотом подкралась истина. Уверенно трубящая, что очи Бёна опалила естественность, а не любимая многими искусственная мишура. — И так как я все-таки оплошал на фронте извинений, а до главного праздника года едва ли остался час, я, пожалуй, с гордостью понесу погоны бессовестного нарушителя и дальше, позволив себе ещё один опрометчивый, но уже осознанный шаг. Рискнешь довериться, фотограф Бён Бэкхён, и встретить его обоюдно?       Неужели профессию жизни столь легко выдает чудом уцелевшая камера? Или же пальцы Бэкхёна излишне мастерски и искусно обхватывают крайне дорогой объектив? Неуместная мысль в попытке дать здравому смыслу прийти в себя и выступить праведным героем, заочно выручая практически капитулирующую к финишу роковую глупость, трещит – ломается – тонет. Растворяется в кружащем повсюду аромате глинтвейна и сочном букете разрывающих грудную клетку чувств. Тех самых тонов и окрасов, что по жизни виделись Бэкхёну лишь в близком окружении или же под призмой объектива. Где угодно, но только не в себе.       Так уж сложились, что, даже не имея подоплеки из сложного, лишенного родительской любви детства или обделенного вниманием обоих полов тяжкого душевного статуса, Бэкхён никогда не испытывал чистейшей эйфории в собственной личной жизни, каким бы многогранником она ни была. Он видел её в глазах каждого своего партнера, считывал в жестах да и — чего уж там — регулярно сцеловывал устами. Медленно, но плавно переквалифицировал интерес жадности в полноценную одержимость. И как оказалось, всё для того, чтобы в миг, когда возраст подкрался к двадцати семи, когда решение бросить всё, включая близких и партнера, буквально сделавшего накануне предложение, ради откровенного безумия впервые за день кажется действительно верным. Если не лучшим в жизни, каким бы ожогом после ни окрасился бы риск.       Бён Бэкхён впервые не узнает ни себя, ни своё сходящее с ума сердце. Бён Бэкхён впервые столь легко и уверенно шагает в объятия откровеннейшего абсурда. Незнакомого, верно. Но невероятно красивого — настолько, насколько могла себе позволить лишь только Амурова госпожа.       И если срывается с поводка феерии чувств безрассудство, стоит устам алым сказать одно-единственное…       — Да.       …то самое время даже скептикам начать веровать в чудо. Потому что и на их подпекшиеся в грудине сухарики однажды непременно найдется свой любитель подгорелого. Стоит лишь оттаять и, не падая в отчаянии на разменную — пускай и призывную местами — монету, захотеть всем своим сердцем.

И пусть любовь стала для меня сюрпризом, я не отказываюсь от неё, а прошу дать большее. Позволь тобой насладиться.*

      По-видимому, даже самые устойчивые щебни болезненного, закаленные снедающими чувствами, пораженно отпускают, наступая себе же на задники, стоит новому смыслу жизни загореться в синих глазах. Раз даже то, что последние трое суток нещадно жалило, убивая, и отголоски радости в сторону долгожданного Рождества — все падает ниц. Разжимает пружину удушья, проникая в легкие лавандой. Ароматом, с которого начинается он, Бён Бэкхён. Он и отныне никто больше.       — Вот только… — развеивая нотки незнакомого ранее марева, фотограф отодвигает в сторону накрывшую с головой иллюзию, бросая взгляд на граненый циферблат левого запястья, — до полуночи ровно двадцать пять минут в запасе, а мы с тобою при всем желании оперативно сдвинуться в любую точку Сеула обязательно попадем в пробку, как и все окружающие нас бедолаги. Желающие успеть то ли в гости, то ли домой.       Чанёль машинально фиксирует взором сказанное, понимая, что пробка действительно знатная, вот только… сегодня им всё же воистину благоволит судьба.       — Как насчет c ветерком и под главную ель страны? На дорогую и уважаемую нацией Кванхвамун**, — первые нотки надвигающегося безрассудства выпивают для храбрости с авантюризмом, в то время как всё восприятие мира Пак Чанёля захватывает собою статный белоснежный конь. Что как нельзя вовремя оказался не просто на одной из улиц Каннамгу, а буквально в нескольких метрах от блондина, опытнейшего наездника, с самого детства едва ли выскальзывающего из седла.       — И как ты себе это представляешь? Трансгрессируем, поблагодарив после Роулинг? — впускать в речь и каплю умелого сарказма — последнее, чего хотел бы в данную минуту сам Бён, но всё же приходится, когда абсурдность окрашивается откровенной фантастикой… или не такой уж откровенной?!       Щедрость вселенной на чудеса сегодня очевидно не знает ни мер, ни границ своего азартного аппетита, раз, подбрасывая выход из ситуации, наталкивает на поступок, что в какой-то мере всё же вполне способен потянуть на полноценный угон.       Бэкхён неосознанно проходит за спину неотрывно смотрящему в ту же сторону Чанёлю, теперь уже всерьез пытаясь прикинуть, на какой минуте грядущего года станет главным героем социальных сетей и заголовок СМИ, решись Пак на то, о чем сейчас столь скрупулёзно думает мозг.       — О правах и трезвости, если выживем, я поинтересуюсь завтра утром, — опираясь на то, что юмор всё-таки лучшее успокоительное даже в самых безумных авантюрах и рисках, Бэкхён обжигает дыханием чужую мочку, навалившись корпусом на крепкое плечо. — Но ты, надеюсь, опытный наездник? Иначе не хотелось бы краснеть после в одном из сугробов филеем к небу.       — В ближайшем будущем я самолично надеюсь лицезреть особые красоты твоего тела, и не только в горизонтальном, поэтому не волнуйся: такого удовольствия зевакам я не подарю, — и прежде чем мозг Бэкхёна сполна просмакует сказанное бархатным тембром и отпустит напускное возмущение с короткого поводка, Чанёль уже ступает уверенно и ровно. Аккурат в сторону потенциального места преступления и временного заимствования (читать: грабежа).       Когда главный продюсер шоу `Рождественское вечерие` канала SBS решает изменить не только концепцию рождественского выпуска, но и заменить студийную зону уличной, то даже близко не осознает, сколь опрометчив был принятый им и командой на ура шаг.       Кропотливо создавая локацию, отхватывая не только лакомый и красочный кусочек Каннама, но и арендовав для эффектного появления MC благородного, под стать белизне снега, коня, никто и не мыслит, каким голосом предстоит выть съемочной команде после. Когда за считанные минуты до прямого эфира главную изюминку первого в году выпуска выкрадут из-под носа, приручив без лишних дум и уговоров.       Пока хваленный конюх, пытающийся запрячь упирающегося скакуна в поводья, в конечном итоге плюет на выдержку и отходит на минутный перекур. Дабы собраться с силами и получить обещанные премиальные, Чанёль действует. Без налета и мизерной опаски, безошибочно предугадывая, что его появление будет уж точно по нраву этому коню.       — Давно не виделись, Вихрь, — подкрадываясь по-отменному тихо, Пак топит в хаотичном гуле стаффа не только поступь, но и дымовые крупицы собственного дыхания, мягко притрагиваясь к боку отнюдь не ручного зверька. — И видит Бог, никогда ещё столь сильно я не был так рад узреть именно тебя. Только не сдавай меня, ладно, и будь паинькой? Увидимся при Сэхуне, и я как следует тебя отблагодарю.       Не обделяя лаской тыкающегося мордочкой в скулу Вихря, Чанёль нежно ведет ладонью по гриве в качестве полноценного тактильного приветствия, чтобы секундой после, не заботясь об экипировке и поводьях, смело оседлать.       Но истинную шумиху наводя лишь в миг, когда слетающая с уст: "Покажи себя, красавец" — подкрепляется синхронным ударом ступней по жилистым бокам белоснежным, а жеребец послушно срывается с места.       Горделиво демонстрируя отныне безработному конюху и шокированной съемочной команде, что Вихрем его именовали далеко не по прихоти, а за дело. Покуда он скакун, опережающий сам ветер. « — Вы только посмотрите, сумасшествие! — И как только не побоялся? — Вот это да, мне бы такого принца. — Я, конечно, многое видел в жизни, но это… полный апгрейд. — Скажи мне, у нас в глинтвейнах точно не было алкоголя?»       Безудержные комментарии случайных зрителей, напрочь позабывших о хлопотах и драгоценных ускользающих минутах, делили вселенскую обескураженность с щелчками вспышек десятков камер по соседству. Что, словно в едином трансе, устами одного гипнотизера старались поймать и крупицу действий благородного джентльмена, ловко «арендовавшего» занятого и именитого коня. Голову за сохранность которого Сэхун любезно укоротит любому. Но только не Паку. Только не ему.       — Красавец, я в тебе и не сомневался, — вытрезвитель отменялся со скоростью минующего препятствия Вихря. Никогда ещё Чанёль не ощущал прелесть жизни столь ярко и четко, как здесь и сейчас. Когда на финише не мираж с вереницей бесконечных рисков, пут, вопросов... А красивейшие глаза подлинного аквамарина, встречающие надвигающуюся неизбежность с идентичным безумием и готовностью в глазах.       Да, Бён Бэкхён не Алиса из Зазеркалья и уж точно не главный герой до скрежета популярнейшей франшизы. Сеул совсем не тянет на Чудесатию и совсем не уподобляется киношным улицам готового на всё Нью-Йорка. Но он настолько ловко нарушает столько запретов и принципов за какие-то секунды, что отказываться от долгожданной вишенки на десерте всей своей жизни нет ни намерения, ни тени его.       Поэтому стоит оглушительному, но до безобразия бархатному тембру смазать душу роковым: "Хён-а, руку!", как судьбоносность окончательного выбора взбитыми сливками накрывает саму вселенную. Зрительницу, что взрывается овациями, набатом отражающиеся в каждом, кто сие действо лицезрел.       — Безумец!       — У меня был век, чтобы научиться. И начался он словно с тебя.

***

      Вы когда-нибудь встречались с теми, кто способен за одну лишь ночь перекроить в своих реалиях и принципах едва ли не целую вселенную? Доводилось ли вам выходить соучастником или же по наитию подаваться навстречу, шагая вопреки до скрежета отточенных против? Или, быть может, вы имели честь пересечься взглядами с вершителями, набравшись смелости, и в себя впустить бунтарскую крупицу? Нет? Все ещё в сомнениях и в коконе щемящего риска? Тогда, пожалуй, стоит приоткрыть ещё одну крупицу. Главный механизм маховика сокровенного. Зародившийся на грани абсурда, но не имеющий ни конкуренции, ни срока.       — Знаешь, хаотично прогоняя всего год за какие-то секунды до его истечения, я все же вынужден вновь полюбить сочельник и уверовать в магию чуда. Потому что наравне с худшим рождественским преддверием в моей жизни его дуновение подарило мне тебя. Внезапным порывом, нелепейшим образом не просто прокатило по льду, но и поразило своей самой лучшей стрелою.       — Значит, я продолжаю вновь и вновь возникать в твоих мыслях?       — Есть в тебе что-то необыкновенное. Что-то, укравшее моё покрывшееся трещинами израненное сердце.       — Ненормальный… — их первый поцелуй выходит закономерным, оголенным магнетизмом, благословленным вселенной. Глубоким импульсом, без прелюдий проникающим в два обнаженных кратера. Ступает жадностью, ныряет к самому истоку и умело ласкает очаги возгорания помешанной надвое влагой. Слюной в природе, но самым сладчайшим нектаром для них. Безумцев, попеременно отдающих поводья как нежности, так и страсти. Счастливцев, что несмотря на вальс снежных хлопьев и терпкость неутихающих щелчков вспышек принадлежат лишь друг другу, уступая внеземному соитию себя всецело взамен. — Даешь отчет в том, что именно, где и с кем сейчас делаешь?       — Я тобой восхищаюсь, Хён-а, восхищаюсь. И никто не посмеет мне в этом помешать.

«Ты пришёл в мою жизнь, не как приходят в гости (знаешь, „не снимая шляпы“), а как приходят в царство, где все реки ждали твоего отраженья, все дороги — твоих шагов...» Из письма В.В. Набокова, но с акцентом на мужской манер.

Примечания:
*Строка, позаимствованная мною из текста песни whippin.
**Кванхвамун - центральная площадь в самом сердце Сеула с 600-летней историей.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты