о лодке, о сверчках и о том, что баки барнс боится потерять

Слэш
NC-17
Завершён
82
автор
Размер:
12 страниц, 1 часть
Описание:
история, в которой баки барнс боится, сэм уилсон переживает, сара уилсон знает слишком много, а надпись на лодке сделана детской рукой.
Примечания автора:
стекло умерло, мы его хороним. немного секса, немного флаффа, немного бед с принятием себя и все такое

все еще благодарна за пб!!
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
82 Нравится 10 Отзывы 15 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
И Баки привычно просыпается от звонких детских голосов, кажется, над самым его ухом. Впрочем, нет. ЭйДжей и Касс давно обходят гостиную, когда Барнс еще спит, и шикают друг на друга, если кто-то из них повышает голос. Джеймсу нравится, что они делают это не из страха перед ним, вовсе нет — просто по-детски считают, что хороший сон решает все взрослые проблемы. ЭйДжей и Касс не знают, что они сами решают одну из самых громадных проблем Баки с этими своими криками, смехом и бегом наперегонки вокруг дома: с тех пор, как мужчина практически поселился у Уилсонов, кошмары ему снились в несколько раз реже. То есть, снились, конечно, тогда он подрывался посреди ночи и рассеянным взглядом смотрел на картинки на стене, черточки карандашом на дверном проеме (тут измеряли рост) и на брошенную на столике чашку. Быть в семье (даже если не своей) оказалось лекарством куда лучше, чем психотерапевты и список имен в книжке. Он жмурит глаза, когда первые лучи луизианского солнца падают ему на лицо, как только он выходит на улицу. На юге просто потрясающие рассветы, а еще лучше бесконечная вода, шелест волн и тихое мирное покачивание лодки — уснуть проще некуда, так что иногда они с Сэмом там и спали. Однажды Касс даже застал их спящими в обнимку, если так можно было назвать то, как огромный Уилсон навалился на не менее огромного Баки рукой и ногой, заграбастал в свои объятья и звучно храпел прямо в ухо Барнса, что, впрочем, никак не мешало последнему спать. Сэм сжимал его так сильно, что любому другому человеку было бы некомфортно, но только вот Баки любым другим не был: объятья чудесным образом спасали от кошмаров не меньше, чем назойливые детские крики. — Дядя Сэ-э-э… — только и успел произнести мальчик, прежде чем обнаружил раскинувшихся на каком-то тряпье мужчин. Не то чтобы он вообще привык, что его дядя спит в обнимку с кем-то, помимо подушки. Иногда они с ЭйДжеем пробирались в его комнату рано утром, чтобы похитить перочинный нож, и никогда не натыкались там ни на кого, кроме самого Сэма. Но Касс и ЭйДжей были детьми — они знать не знали, с кем, как и когда спит их дядя, и знать им, конечно, не следовало. Так что Касс развернулся и выбежал с лодки, позабыв про этот случай через, ну, три минуты: детская память переключилась на завтрак, на брата, на мать, на долгий и нудный день в школе и на все остальные чрезвычайно важные мелочи, в которых совместный сон Баки и Сэма никакого участия точно не принимал. Впрочем, это было к лучшему. — Доброе утро, — говорит он Сэму, когда находит того на причале: мужчина свешивает ноги к воде, пока тщательно подкрашивает корпус лодки в неяркий голубой цвет, — Ты вообще когда-нибудь спишь? Он привычно падает рядом с Уилсоном, точно так же свешивает ноги вниз и шарит взглядом вокруг в поисках кисти: лодка почти закончена, они справились с ремонтом быстро, но вот до покраски никак руки не доходили — Сэм каждый раз останавливался, склонял голову набок и напряженным взглядом перечитывал имена своих родителей на корпусе. Баки не лез и Сара не лезла тоже. Для Сэма закрасить эти имена значило что-то свое, о чем они никогда не говорили, но Баки, конечно, понимал его досконально. Его родители тоже остались в прошлом. В куда более далеком прошлом, чем родители Уилсона, но тут срок давности особой роли не играл — больно было и тогда, и сейчас одинаково. И Баки думает, мол, если бы мне выпал шанс познакомиться со старшими Уилсонами, мне бы они точно чертовски понравились. Баки не хочет думать о том, понравился ли бы он им и что бы они сказали на то, что они с Сэмом делают, когда вокруг остается ни одной живой души. — Скажи спасибо, что тебя не разбудил, нахлебник, — отвечает Сокол после недолго молчания и щурит глаза, рассматривая свежий слой краски. Джеймс негромко смеется. За время общения с напарником (другом) (не просто другом) (далеко не просто) он узнал, что обижаться на вот такие его поддевки не следует: это просто такая дурацкая манера общения и постоянное желание кого-то подъебать. Джеймс негромко смеется и откидывает голову назад, позволяя теплому луизианскому солнцу ласкать первыми неуверенными лучами его лицо. Он не знает, что в такие моменты Уилсон откровенно на него залипает. Сэм дергает уголок губ вверх, когда исподтишка наблюдает за тем, как выделяется кадык на бледной коже шее мужчины, как он жмурится от солнца и как Баки улыбается — в смысле, по-настоящему довольно улыбается, отчего на щеках появляются очаровательные ямочки, и весь он становится просто нереально красивым. Сэму нравится знать, что улыбаться вот так Барнс начал только после своего мини отпуска в доме Уилсонов. Сэму хочется надеяться, что он сам в этом сыграл не последнюю роль, но Баки он, конечно, этого не говорит. Еще чего. — Как спалось? — спрашивает Сэм, прежде чем Барнс успевает ответить на его выпад. Конечно, они оба знают, о чем он. Тут сложно не знать, когда миссис психотерапевтка высказала все Уилсону с такой решимостью, будто Сэм был мужем Баки или типа того — он тогда настолько опешил, что даже съязвить не успел, и только наблюдал за тем, как вошедший Барнс с подозрением переводит взгляд с него на женщину и обратно. Весь этот день вместе с тем дурацким упражнением, где коленка Барнса утыкалась Сэму прямо в… кхм, промежность, остался в прошлом и сейчас казался почти нереальным. В смысле, тогда Сэм громогласно заявлял, что его план на ближайшее будущее это закончить с миссией, а за этим тут же закончить вынужденное общение с Баки, разъехаться на разные концы света и больше никогда не разговаривать. Тогда Уилсон в этом даже уверен и ничуть не предполагал, что скоро Барнс будет сидеть на пристани возле его дома и довольно жмуриться от теплого солнца. Он толком не знал, как так вышло, но не то чтобы жаловался. Этого он Баки тоже не говорил. — Нормально спалось, — пожимает плечами мужчина, по-мальчишески болтая ногами над водой. Сэм знает, что это абсолютная правда. У них как-то не повелось друг другу врать, не считая, конечно, того случая с ты-конечно-не-злись-но-вероятно-я-помог-ебанному-Земо-сбежать-из-тюрьмы. Просто Барнс в какой-то момент стал честен с Сэмом целиком и полностью, порой, может, даже слишком — но кого могло не прельщать то, что самый (вероятно) скрытный человек на планете доверяет тебе все свои мысли и размышления? …Иногда Баки с тревогой думает над тем, что будет, когда ему придется съехать от Уилсонов. Он и так тут жил всего лишь проездом на диване в гостиной, пока они целыми днями чинили лодку или пытались разобраться с щитом, но однажды это ведь точно должно было кончиться. Возвратиться в пустую прохладную квартиру казалось теперь страшным — он не до конца понимал, как ему отвыкать от детских криков, улыбчивой Сары и бурчания Сэма над ухом, как опять спать под разговор телевизора и обедать в одном и том же кафе, пока ему не достанется какая-нибудь новая сумасшедшая миссия. Он мотает головой, стараясь вытряхнуть из нее назойливые неприятные мысли, а потом открывает все еще непривыкшие к солнцу после ночи глаза и какое-то время нагло рассматривает Сэма. Тому это не то чтобы нравится (он говорил об этом), но, по крайней мере, Уилсон уже ничего не говорит, позволяя напарнику пытаться найти на своем лице что-то новое. Баки думает, что Сэм очень красивый. Особенно тогда, когда улыбается во все тридцать два и эмоционально жестикулирует, рассказывая одну из своих увлекательных историй из прошлого — в такие моменты Барнс иногда выпадает из реальности и почти перестает понимать, что конкретно рассказывает ему мужчина: вместо этого он просто пялится на его губы, на пальцы и на то, с какой нереальной отдачей Уилсон делает все, за что вообще берется. Сэм очень красивый, когда грызет ноготь большого пальца, решая мировые (иногда и вправду мировые) проблемы, морщит лоб и не смотрит в сторону Баки. Сэм очень красивый, когда играет со своими племянниками, когда намеренно поддается им во всех играх подряд и когда просто смотрит с ними какие-то глупые мультики. Сэм вообще всегда очень красивый, но Баки думает, что это просто по той причине, что он просто жутко влюблен в Уилсона. В противном случае, было бы очень неприятно, если бы в Сэма влюбился вот так кто-то еще. В момент, когда Сэм окончательно выбешивается на сверлящий его профиль взгляд Барнса и поворачивается, чтобы сказать напарнику пару ласковых, тот подается вперед и попросту накрывает его губы своими. Никто из них не застывает столбом, не распахивает удивленно глаза и не падает обморок — в конце концов, они целовались уже… достаточное количество раз, так что ничего такого в этом не было. Ну, или почти ничего такого. Уилсон недовольно мычит в поцелуй и едва не роняет кисточку в воду, когда его вот так откровенно затыкают, но отталкивать Баки не спешит, медленно закрывает глаза и накрывает небритую щеку мужчины своей ладонью. Они целуют друг друга неторопливо, без всех этих искусанных губ и недостатка дыхания в легких, а рука Барнса осторожно поглаживает затылок Сэма. Ему нравится целоваться с Сэмом. Тот отзывчивый и нежный, реагирует чутко и интуитивно понимает, когда Баки нужно, чтоб ему дали вести. Тогда Сэм просто отвечает, обнимает Барнса за плечи и позволяет целовать себя так долго, как Баки это нужно, путает пальцы в коротких волосах и трется носом об нос Джеймса после поцелуя. Иногда Уилсон понимает, что вести надо ему — и тогда он выцеловывает губы напарника так, что тут уже никакая регенерация не поможет, удерживает его затылок рукой и не дает отстраниться, пока Барнс не начинает позорно и тихо скулить ему в губы. Баки нравится целоваться с Сэмом, так что это очень хорошо, что Сэму с Баки тоже очень нравится целоваться. Когда они заканчивают поцелуй, на щеках у бывшего сержанта мягко лежат уже обе руки Сокола. Уилсон удерживает его лицо в своих, а потом еще раз коротко чмокает в губы, как ни в чем не бывало отстраняется и снова берет кисть в руки. Сейчас раннее утро и на улице ни души, так что они могут целоваться вот так, не за закрытой дверью и не в кабине лодки. Вообще-то, Сэм может целоваться и в любое другое время — ему глубоко плевать на предубеждения и то, что подумает о нем какой-нибудь мистер Джексон через три дома: его любят настолько, что простили бы, наверное, и преступление против страны. Точнее, уже простили — даже не переживали особо, честно говоря, потому что эта страна им ничего хорошего, кроме жизни, не дала. Сэм может целоваться и в любое другое время, только вот Баки жмется, хочет прятаться по углам и воровато оглядываться, будто сделал что-то противозаконное. Не то чтобы Баки этого противозаконного не делал, на его плечах целая кипа разнообразных преступлений, но он почему-то думает, что целовать своего напарника это что-то куда серьезнее. Так что Сокол его не винит. У них времени полно, если, конечно, не подстрелят завтра, так что Уилсон дает ему время подумать и понять, никогда не заставляет Барнса делать то, что тому не хочется. Во-первых, его попробуй заставь, а во-вторых… Во-вторых Сэм все еще помнит то, как долго пытался приучить Баки к тому, что ничего не изменится, если он коснется его шрамов в том месте, где живая плоть схлестывается с бионической рукой. Джеймс тушевался, сжимал зубы и качал головой, воспринимая это едва ли не концом света: как в драке участвовать, то пожалуйста, вот рука, а как Сэм пытается скользнуть губами по его шее ниже — все, приехали, нужно сразу закрыться и уйти куда-нибудь в другую комнату, не реагируя ни на какие слова напарника. Сэм долго не знал, как доказать мужчине, что он видел эти шрамы, что он знает, какие вещи Бак делал этой рукой, и это его ни капли и абсолютно не пугает. Сэм не знал ровно до того момента, пока после драки, в которой погиб Лемар, они не оказались в одной душевой кабинке. Тогда Баки поцеловал его первым тоже и прижался так близко, что Уилсон кожей чувствовал выпуклости шрамов на плече у Барнса. Это было секундным порывом, отчаянной попыткой справиться с тем, что из-за них (вовсе не из-за них, на самом деле) (они в этом виновны не были) (но сержанту это доказать было ебать как трудно) снова кто-то погиб. Это было всего лишь секундным порывом, но Баки не протестовал, когда Сэм прижимал его к стене и выцеловывал его плечи, старые шрамы и новые ссадины, пока вода все не переставала бежать. Так что да, Баки сам решал, когда и какой порог взаимоотношений переступать, да и Уилсон прекрасно знал, из какого времени этот очаровательный придурок к нему пожаловал — тогда их «дружба с привилегиями» уж точно была противозаконна; Сэм не знал, был ли в прошлом у Джеймса кто-то, кого он точно так же боялся взять за руку при всех, и Сэм и не спрашивал: он и про свои прошлые отношения особо не распространялся, хотя про Райли, наверное, надо было бы рассказать однажды… Сэм не знал, был ли в прошлом у Джеймса кто-то, кого он точно так же боялся взять за руку при всех, но не нужно было много ума, чтобы понять, что в этом точно как-то был замешан Стив. — Идем завтракать? — спросил Баки, подрываясь с места и отряхивая грязную после пыльного причала задницу. Иногда Сэм не понимал, как Барнс из «тот стремный раздражающий друг Стива» превратился в человека, который говорил ему «идем завтракать?», но не то чтобы он жаловался. В Луизиане уже вовсю наступал новый день. Сэм закручивал последний винт, когда Баки подошел со спины и, конечно, ни капли Уилсона не напугал. Таковы издержки работы вместе — учишься привыкать к шагам напарника и всегда знать, с какой стороны он тебя прикрывает. У них, кстати, с этим изначально были проблемы, оттого и скандалы происходили прямо во время перестрелок, но в итоге все равно научились и привыкли. Так что да, Сокол и глазом не повел, когда Барнс подошел сзади, уже привычно отобрал из рук у Сэма ключ и одним движением руки закрутил винт до конца. Ему, очевидно, нравилось выебываться. Типа, он вообще постоянно так делал — забирал у Уилсона что-то из рук, закручивал что-то быстрее него, отрывал куски старого металла куда эффективнее, чем его обычный человеческий напарник. Всякий раз Сэм провожал его раздраженным взглядом, мол, все уже поняли, что ты у нас самый сильный солдат в мире, расслабься, можешь не играть на публику, но Баки этого всякий раз будто бы не замечал. Может быть, реально не замечал. У Баки с намеками в принципе было очень и очень худо. Мужчина уткнулся взглядом в трубу, из которой уже ничего не вытекало, и закатил глаза настолько сильно, что те, кажется, могли бы вполне сделать кувырок и вылезти назад уже снизу. Даже в полутьме внутри лодки, где кроме них двоих никого не было, Барнсу все равно нужно было сделать все самому. Сэм подозревал, конечно, что по сути это не из желания повыебываться, а из необходимости быть нужным, но об этом думать не хотелось. В смысле, ему казалось, что Баки и так знает, что он Уилсону, ну… нужен. Не то чтобы до этого он так легко пускал людей в свою жизнь и еще дальше: в свою семью, например, к своей сестре и племянникам. Это должно было дать мужчине позади него понять, что он тут на своем месте и вправду нужен. Ах, кстати, про мужчину позади. Джеймс снова не дал Сэму справедливо возмутиться своим поведением, потому что вдруг уткнулся лицом в затылок мужчине и сухими горячими губами прижался к коже — у Сэма аж дыхание на мгновение сбилось от такого вот внезапного порыва. Он, наверное, должен был что-то сказать в ответ на это, пошутить или съязвить, но не смог, когда обе руки Баки обняли его сзади и тут же заползли под футболку, играя с ним на контрасте. Бионическая рука сержанта всегда оставалась прохладной, сколько не грей ее о живую кожу, зато все остальные конечности мужчины всегда были горячими, почти что обжигающими, и Уилсон попросту дурел в те редкие моменты, когда Баки касался его обеими руками сразу. Дурел настолько, что мог позволить себе откинуть голову на плечо мужчине и позволить тому покрыть короткой вереницей поцелуев кожу от загривка и до того места, где начинался рукав. Замурлыкать все еще было выше его гордости, но Сэм все же замурлыкал (в чем никогда бы не признался) (но Баки с его ебанным идеальным слухом, конечно, все слышал) (поэтому ухмыльнулся в кожу мужчины), когда холод бионических пальцев обжег его живот, чтобы резко толкнуть его назад, ближе к Джеймсу, так, чтобы прижаться всем телом, а особенно прижаться задницей к промежности напарника. Наверное, можно было звать его и любовником, потому что вряд ли в стране нашелся бы еще один вот такой напарник, который терся бы выпуклостью в джинсах о задницу второго и при этом еще и кусал бы за ухо. Серьезно, у Баки редко были вот такие вспышки, когда он приставал первым, так что Сэм всякий раз просто сдавался — хер его знает, когда Барнса пробьет в следующий раз. Как говорилось где-то там когда-то там — лови момент. Когда Баки расслабляет руки, Сэм выворачивается в его объятьях, чтобы прижаться своими губами к губам мужчины. Он закидывает руки ему на плечи, скрещивает их у него за шеей и чувствует себя хрен знает кем, когда ладони Барнса вдруг оказываются куда ниже его пояса, сжимая его задницу. Впрочем, Сэм ловил момент, так что в ответ на это просто тихо застонал в рот Баки, вызывая на лице того хитрую улыбку прямо в поцелуе. Джеймс подается вперед, вжимаясь ртом в рот Сокола еще сильнее, проходясь языком по кромке зубов и целуя развязно, вовсе не так, как это было утром. Уилсон не успевает опомниться и застать момент, когда его губы уже просто ноют без чужих поцелуев, а мужчина перед ним опускается на колени, задирает его футболку вверх и прокладывает дорожку поцелуев от пупка до пряжки ремня. Баки на коленях это дело неслыханное, на самом деле, так что Сэм на мгновение теряется и только кладет руку на голову Барнса в непонятном даже самому себе жесте — то ли отстраняет, то ли притягивает ближе. Он грязный, если честно, чертовски грязный после целого дня работы с трубами и металлом, но Джеймса, похоже, это вовсе не волнует: он спускает джинсы с Сэма вместе с бельем одним рывком и засасывает кожу там, где всего мгновение назад была резинка боксеров. Сэм в ответ на это отчаянно и глухо стонет, абсолютно себя не сдерживая, кусает губы и пытается не закрывать глаза от напряжения — он скорее сойдет с ума, чем перестанет сейчас смотреть на Баки. Уилсон приподнимается на носочки, когда погружается в тепло рта Барнса. Одновременно так хорошо и так плохо, что он готов почти разъебать себя от осознания того, что это с ним делает именно, блять, Джеймс Бьюкенен Барнс. Это точно не то, как он планировал завершить совместную с ним миссию. Баки отсасывает ему быстро и влажно, вжимается пальцами в кожу бедер мужчины и не смотрит вверх. Сэм думает, что это к лучшему: видеть глаза любовника сейчас точно снесло бы ему крышу и обратно никогда уже не вернуло. Ему и так до предела хорошо, аж пальцы на ногах поджимаются, а из губ вырывается какой-то несусветный бред, мол, хороший мой, родной мой, да, вот так, блять, я тебя… Он давится стоном, когда Барнс берет особенно глубоко, зачем-то зажимает рот ладонью и издает совершенно неприличные звуки, подаваясь бедрами вперед уже сам. Будь он в другой ситуации, Сэм обязательно задумался бы, откуда у Баки вообще такие навыки, но он, к счастью, был в этой ситуации и ни в какой другой, так что не думал ни о чем, когда мужчина перед (под?) ним расслабил глотку и легко сжал бедро Уилсона, давая немой (по понятным причинам) знак, мол, делай, что тебе достаточно и… Сэм не думал ни о чем, откровенно трахая рот своего напарника, превращаясь в полнейший беспорядок и с трудом удерживаясь на ногах. Впрочем, он знал: даже если он попытается упасть, Барнс ему этого не позволит. И не только в этой ситуации. То, что Баки занялся собой, запустив свободную руку в домашние серые штаны, Уилсон понял только тогда, когда почти рухнул в пропасть, вбиваясь в рот любовника последние разы. Они кончили одновременно, будто в дешевых бульварных романах: Сэм от того, насколько охуенно чувствовался рот Баки на его члене, Баки от того, как Сэм на грани боли сжал волосы его на затылке за мгновение до того, как кончил мужчине прямо в глотку. Потом Барнс долго и почти лениво целовал Сэма, обнимая его бионической рукой (нихуя себе прогресс) за талию, а потом Сэм вдруг утонул, разбился и умер в его глазах, когда Баки наконец отстранился на десяток сантиметров и зачем-то пробежался взволнованным взглядом по лицу Уилсона. — Ты противный, — только и сумел выдать Сэм охрипшим и сорванным голосом. Странно, будто бы не орал особо. — А ты придурок, — парировал ему Баки, а потом закрыл глаза и поцеловал мужчину в последний (крайний) раз, прежде чем подняться по ступенькам прочь из полумрака комнаты. Баки не знал, почему ему так сложно с этим смириться. В смысле, он понимал, что в двадцать первом веке за вот-такие-как-у-них отношения уже никто не осуждает и ничего ему за это не будет. На этаж ниже его жила пара двух девушек, которые поженились пару лет назад, и никто не обращал к ним повышенного внимания, но все же было просто чертовски страшно прикоснуться к Сэму при людях. Не то чтобы он не хотел его касаться. Иногда больше жизни хотелось взять мужчину за руку, поцеловать в висок или и вовсе пригласить потанцевать (тут, в Луизиане, танцевали каждый вечер). Особенно это желание проявлялось тогда, когда Уилсон решал снова пофлиртовать с первым встречным или встречной: Господи, ему просто дико нравилось флиртовать, до такой степени, что иногда Баки не понимал, играет ли он в жизни Сэма роль большую, чем вот эти многочисленные знакомые. Впрочем, это не так важно. Баки просто надеялся, что Соколу не слишком некомфортно жить вот так вот, скрываясь за дверью и зажимаясь по углам. Они не говорили об этом вслух, но Джеймс понимал (не мог не понимать), что однажды поговорить все-таки придется и разговор вряд ли выйдет приятным. И Барнс думал, мол, если я сдамся, если я позволю себе вести себя с Сэмом так, как мне того хочется, если о нас узнает весь мир — — то как быстро все тогда кончится? Ему не хотелось справляться с мнением семьи Сэма, ему не хотелось быть неудобным, ему не хотелось, чтобы его отношения (его влюбленность) (он и так не думал, что сможет влюбиться еще раз) обсуждал кто-то там другой. Просто Сэм вместе с его сестрой и племянниками, вместе с его лодкой и голубой краской, вместе с его улыбкой и подъебками был всем, что было у Баки — и он совершенно не хотел это терять. Чем дольше он оставался, тем сложнее было думать о том, что однажды придется уйти. Они с Сэмом негромко переругнулись, когда тот наконец выполз из своей комнаты ремонта в посеревшей (вообще она и так была серой) (просто не настолько) грязной футболке, вытер пот со лба тыльной стороной ладони и сказал Баки, чтоб тот не стоял без дела и помог разобраться с той кучей железяк, которая еще с прошлых выходных лежит посреди дороги на причале. Ничто не выдавало в них то, что произошло несколько часов назад. Сэм проводил Баки напряженным взглядом, когда тот фыркнул и пошел таскать железо в гордом одиночестве. Что-то было не так, он знал это, но Барнс ничего не говорил, а залезать ему в голову было страшно. Хотя, думал Сэм, если я собираюсь построить с ним что-то большее, чем то, что есть у нас сейчас, нам нужно будет научиться разговаривать о том, что волнует… нас. Другое дело было в том, хотел ли Баки построить с Сэмом что-то, что не было лодкой. Может, Джеймс и был сильнее Уилсона, может, он и был старше, опытнее и все такое, Сэм не пытался с этим спорить, но это отчаянное желание сделать все, чтобы Баки было по-настоящему комфортно, лихо давило на виски и заставляло поджимать губы всякий раз, когда Сэм об этом задумывался. В плане, у него не было так уж много всего, что можно было дать. В плане, он не знал, нужно ли что угодно из этого Баки. Они ужинали всей семьей (и Баки тоже) на улице и Барнс обсуждал с Сарой какую-то книгу, которую Уилсон не читал. Баки и Сара в принципе подружились как-то быстро, нашли общий язык моментально и спокойно разговаривали обо всем подряд даже тогда, когда Сэма рядом не было. Это было хорошо — никаких неловкостей ни Сэм, ни Баки не хотели. Это было хорошо, но у Сокола все равно кошки на душе скребли всякий раз, когда эти двое игнорировали его присутствие. ЭйДжей хохотал громко с шутки Сэма, когда Сара сгребла со стола тарелки и вдруг повернулась к Баки: — Джеймс, поможешь? Сэм проводил сестру и любим… напарника взглядом. За окном стало уже совсем темно, когда Баки помогал Саре Уилсон домывать посуду после ужина. С этой женщиной было комфортно молчать ровно настолько же, насколько было комфортно говорить, тем более, из радио на кухне лился приятный тихий джаз. В Луизиане любили джаз — это Барнс уже заметил. С улицы то и дело доносился звонкий смех. В какой-то момент Джеймс словил себя на мысли о том, что уже легко может отличить смех Касса от смеха ЭйДжея и, конечно, с легкостью может услышать среди детских голосов голос Сэма. Кроме смеха он слышал еще и сверчков: они здесь были повсюду, тихо разговаривали и убаюкивали Баки всякий раз, когда он не мог заснуть, а в комнату к Уилсону пробраться было невозможно. — Баки, — сказала Сара, протирая последнюю вымытую тарелку, — я хотела поговорить. — Да? — Слушай, ты знаешь, что мы всегда рады тебе, Баки… Началось. Меньше всего Баки хотелось быть нахлебником, подпевалой и всеми теми словами, которыми в шутку звал его Сэм. Меньше всего ему хотелось причинять неудобства — только не семье Уилсонов с их сумасбродными законами, танцами перед сном и шутками, которые Барнс едва начинал заучивать. Типа, он знал, что это время настанет, но не тогда, когда Сэм хохочет на улице с детьми, а сверчки заставляют тело расслабляться в предвкушении сна. — Но я была бы рада еще больше, если бы ты уже переехал жить к Сэму. …На мгновение Джеймсу показалось, что его ударили в живот. Он не сразу понял, что имеет в виду Сара, хотя та, кажется, была предельно ясна со своими расставленными по бокам руками и упертым взглядом: Баки видел такой взгляд, когда женщина намеревалась поссориться со своим братом. Тем, который Сэм. Он наверняка выглядел глупо посреди маленькой кухни Уилсонов, когда стоял вот так, опустив плечи и глядя на Сару почти что испуганными глазами — что ж, это официально был первый раз в его жизни, когда его поставили перед фактом его ориентации настолько явно, так что, наверное, шок можно было объяснить… — Что? — на всякий случай глухо переспросил он, — Сара, я не… Баки не дернулся, когда женщина положила руку на его плечо и легонько сжала, глядя снизу вверх на него серьезными большими глазами. Сара точно была умной. По крайней мере, умнее их с Сэмом вместе взятых. — Только слепой не увидит, как Сэм на тебя пялится, Джеймс, — сказала она уже мягче, позволяя мужчине вникнуть в тему разговора, — и мне не нужно много смотреть, чтобы увидеть, как ты смотришь на него. Он хотел сказать, мол, я никак на него не смотрю. Он хотел сказать, мол, я могу просто уехать без этого всего, без твоих нравоучений и без выяснения отношений с Сэмом. Он хотел сказать, мол, мне страшно, Сара, мне просто ужасно страшно признать то, что я без Сэма уже попросту пропаду — вот идиот, опять сделал кого-то смыслом жизни. Он хотел сказать так много всего, но молчал, когда миссис Уилсон говорила: — Мой брат умеет любить, Баки, — сказала она, — Не упусти все это, ясно? Тишина в комнате продлилась минуту, прежде чем нестройный хор голосов с улицы позвал их с Сарой выйти. Женщина глянула на него в последний раз, кивнула головой, призывая идти за ней, а после вышла, оставив его продолжать стоять на маленькой уютной кухне семьи Уилсонов, в которую он не мог попасть никак, но, кажется, все же попал. Сверчки пели, когда Баки таки заставил выйти себя на улицу деревянными ногами и целую сотню лет шел к семье Уилсонов по причалу. Ему предстояло много думать, очень много, ему предстояло поговорить с Сэмом и, наверное, паковать к черту немногочисленные вещи, потому что Джеймс абсолютно не знал, как со всем этим справляться. Комок в горле стал раздражающе острым, когда мужчина наконец подошел к краю причала и остановился рядом с остальными, абсолютно не понимая, что они тут делают. — Смотри, — дернул Касс его за подол футболки, заметив, что дядя Баки никак не может сконцентрировать взгляд на чем-то конкретном, — мы переставили лодку. Он абсолютно разучился читать, когда нашел глазами свежую надпись на свободной стороне лодки. То есть, читал он быстрее, чем понимал — именно поэтому ничего не сказал, когда увидел вот это вот «Сара и Сэм» красной краской, а чуть ниже выведенное явно детской рукой «ЭйДжей, Касс и Баки». Теплые сухие губы Сэма прикоснулись к его виску. …Когда на следующее утро Касс решил пробраться в комнату дяди за старыми записями дедушки, его у двери встретила мать, развернула и дала легкий подзатыльник, отправив мальчика обратно в его комнату. В конце концов, он был слишком маленьким, а ей только предстояло объяснить, какую конкретно роль Баки теперь будет играть в их семье. За дверью спящий Сэм Уилсон вместо излюбленной подушки обнимал не менее излюбленного и спящего Баки Барнса.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Сокол и Зимний солдат"

© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты