На узел

      Залпом. Не думая, не гадая, и — самое главное — не глядя в душу себе. Узумаки опрокидывает стаканчик рома, зажмуривается и осматривает пустующие столики вокруг. Пора протереть столики, выключить всё оборудование, подмигнуть своему отражению в зеркале, погасить свет и закрыть кофейню до следующего вечера. А утром мужчину ждёт бумажная волокита, переговоры и скучные решения.       Доставшаяся в наследство от родителей и крёстного компания, конечно, приносила лишь прибыль, но для этого Наруто приходилось грамотно ей управлять. Сначала помогал Джирайя, потом Цунаде, а ещё друзья, чуть лучше соображавшие, как Узумаки считал, чем он сам. Он всё правильно сделал: учился, работал, приглядывал за кофейней — они бы все им гордились. Но отчего-то в душе была дыра.       Единственным, в чём он считал себя профессионалом, была болтовня. Потому он каждый день так сильно ждал вечера, чтобы разгрузить душу, забитую дневной рутиной, разговорами с лучшими людьми. Что-то говорил, даже, по словам, конечно же, других, даже помогал, поил вкусным напитками, кормил вкусной едой — и каждое сердце было у него на ладони. Будь он сердцеедом — никогда бы не остался голодным.       Молодой мужчина с удовольствием слушал других, наблюдал за каждым их действием и следующим шагом, иногда предвидел и в своей шутливо-серьёзной манере рассуждал. Но не любил говорить о себе. Маска шута, целая ночь в семейной кофейне лишь затем, чтобы не быть одному в пустом доме. А всех, кто догадывался, он смущал, а затем спешил сменить тему.       Быть кому-то нужным — вот, в чем Узумаки видел своё призвание. И, конечно, ему это нравилось. Не за благодарности, а за счастье наблюдать улыбки друзей. Это место, каждый стол и стул обросли тысячью историй, завязались на узел тысячью судеб у одного-единственного желтоволосого баристы. А он и не против. Каждую историю он оберегал и лелеял. Свою только, жаль, ненавидел.       Или даже не так. Не хотел принимать во внимание. И жалости никогда-никогда не хотел. Все незримо убаюкивали его боль своими рассказами, а он и не ворошил. Ведь знал, что он нужен. Знал, что он не один.       Но стоило задуматься — и в душе одиночество скребло острыми когтями, дышало в ухо морозным дыханием и шептало: «Ты один-один-дин-н-н». Потому Узумаки не любил думать, иначе от жалости к себе задыхался.       Наруто любил запихнуть это всё подальше, разделаться с делами и с удовольствием послушать своих посетителей. А себя — не хотел.       Хината засиделась сегодня допоздна, махнула занятому другим посетителем баристе и скрылась в ночной тишине. Отпустив последнего клиента, Узумаки почувствовал, как что-то сжало его сердце болезненными тисками, стало невыносимо дышать лишь об одном вздохе о себе.       Он залпом выпил ром, прокашлялся и вернулся к тому, с чего мы начали — к осмотру территории. Бежевые стены и уютно-коричневые подоконники, обрамлявшие большие окна, освещенные несколькими фонарями на маленькой улочке — кофейня Узумаки находилась далеко не в центре города, но всегда рядом — книжный шкаф с творческой пылью, обтянутые старой качественной кожей кресла, столы — добротные, сделанные по заказу отца — и он — желтоволосый бариста с дырой в груди.       Наруто лениво подходит к двери — в голове туман и спокойствие, как ранним утром в детстве — переворачивает табличку на крупную надпись «Закрыто», выключает основной свет, оставляя гореть маленькие лампочки гирлянд на окнах, выдыхает и удрученно улыбается. Всего одну ночь, хорошо? Он опустит руки всего на одну ночь и пожалеет себя. Так и запишем в календаре: ночь жалости к себе. Напоминание уже создано. Мужчина усмехнулся, выглянул в окно: даже в этой темноте виднелись люди, почему-то не спящие, но такие игрушечные, трогательные.       Забилось сердце. «Старею, — пронеслось в голове Наруто немного иронично. — С годами мудрее хоть стану». Нахлынувшая тревога резко сменилась спокойствием под размеренный звук стандартного рингтона новенького смартфона. Бариста помотал головой, прогоняя наваждение, но мелодия не прекращалась. За столиком, который несколько минут назад оставила синеволосая девушка, шумел нарушитель спокойствия и тяжких дум владельца кофейни.       — Хината как обычно, — по-доброму произнёс Узумаки, с улыбкой вспоминая, как в школьные годы Хьюга вечно что-нибудь где-нибудь да оставляла. А потом пугалась, ругала себя за дыру в голове. Они все смеялись, помогали ей отыскать забытую вещь и просили одолжить её «дыру», мало ли, может она им поможет успеваемость исправить. С такой головой и дыру не грех иметь.       Наруто достал телефон и опустил кнопку звука. Наверное, Хината завтра заберёт, сейчас уже поздно, негоже одной в такой час ходить. А ведь он мог бы её проводить. Эх, ну и пустая у него башка! Как есть ведро.       Хотя, мужчина уверен, она бы не согласилась. После того вечера Хьюга в компании, где был он, появлялась всё реже, в кофейню забегала меньше. И булочками не приманивалась. Сколько бы он ни старался, Хината была сильнее него. Потому что Наруто до сих пор ненавидел себя за то, что растоптал её чувства.       Возводя всё в абсолют, Узумаки так любил ненавидеть себя за любой промах. И психотерапевт всё говорил, что нужно немного расслабиться, дать волю чувствам. Но ведь ненависть — тоже чувство? Честно, Наруто всё понял, даже старался избавиться от этого, но из-за чего-то хрустнувшего в глазах наследницы великого клана ненависть вместе с болью возвращалась.       Он просил прощения, извинялся. И Хината простила — искренне, без задней мысли, но чувствовалось, что через гордость она не даст своим чувствам вернуться. Хотя они были. И у него — от всей его дырявой души — были. Правда, дошло до него это всё уже после. Но боль в фиалковых глазах он запомнил навсегда. И тогда же повзрослел.       Узумаки уже давно признался себе (когда, конечно, понял, что он уже не ребёнок), что Хьюга для него всегда значила больше — верой в бездонных глазах, надеждой в словах и любовью в поступках. Но, к сожалению, как в дешёвых романах, которые Нара просил больше не покупать, «я любил, меня любили, но это не совпадало во времени».       И Наруто не хотел раздирать рану Хинаты снова и снова, а та была слишком гордой и ужасно скромной, чтобы начинать всё снова. Их грабли срослись.       Узумаки выругался. Каждый раз алкоголь и грустные мысли возвращают его к этой истории, точка в которой обзавелась потомством и превратилась в многоточие. Но рука молодого мужчина не поднималась поставить жирную точку (клякс, кстати, было уже достаточно). Он зажмурился, не давая предательским слезам забраться дальше уголков глаз, шмыгнул носом и поджал губы в исказившей его лицо улыбке. «Раз-два-три, раз-два-три». Бариста дышал размеренно и глубоко, пытаясь успокоить себя. А затем сел за столик у книжного шкафа, облокотился на спинку кресла и запрокинул голову.       Когда он открыл глаза спустя пару минут, на него сверху глядела испуганными фиалковыми глазами наследница великого клана, силуэт которой утопал в желтоватом отблеске фонаря. Оконные гирлянды, не выключенные мужчиной, не давали достаточно света, а лишь приглушенно создавали миг таинства и вдохновения.       — Хината? — удивленно и чуть хрипло произносит Наруто, смотря удивительно пустыми голубыми глазами прямо на неё. Ну, будь что будет. Если уж она застала его в таком состоянии, то, значит, так и должно быть. Хотелось быть фаталистом.       Перед ней — высохшее море, лунная ночь в бездонной пустыне — отголоски боли в его — любимых, пора признаться хотя бы себе — небесных глазах. Тех задорных, с искрой жизни даже в самые трудные минуты, в которые она влюбилась ещё в школьные годы и которые любила с каждым днём всё сильнее. Даже когда сказала себе, что больше не любит. Даже когда приняла все его извинения и условия. И даже когда пропадала. Возвращаться ей всегда хотелось к себе прошлой, любящей безмерно и до конца, лёгкой, воздушной и живой. Как Зефиры в оазисе.       Хьюга вернулась, когда поняла, что забыла телефон. Усмехнулась, мол, как обычно. И поплелась в сторону кофейни. Свет был погашен, на двери красовалась табличка, сообщающая о закрытии заведения, только вот, толкнув дверь, Хината поняла, что, наверное, Наруто занят на кухне, если ещё не закрыл дверь. Она зашла внутрь, окликнув хозяина, но, не получив ответа, прошла к столику, в полутьме замечая очертания человека за ним. Узумаки сидел расслабленно-тревожно, казалось, что ему стало плохо, потому, подойдя к нему, она замерла. Замерла и пропала, когда мужчина открыл глаза.       — Я такой дурак, Хината. Бесполезный, глупый и невероятно пустой дурак. Пустышка. Я тут один. И всегда один, представляешь, — он поджал губы, зажмуриваясь. Слёзы капнули — сбежали. Наруто больше не хотелось скрывать то, что Хината видела в каждом его жесте в последние годы. Потому и боялась. Они все эгоисты: Узумаки не хотел быть перед другими слабаком, носил маску ради собственной гордости, а Хьюга старалась жить прошлым, игнорируя настоящее, игнорируя все встречи и чувства. Но пришло время поставить в этом точку.       Наследница великого клана чувствовала его, узлом связанная с его душой, но не хотела открывать глаза. Раньше плакала в подушку, не зная, как помочь, не навредив себе. И потом Наруто так грамотно внушил всем (и себе), что всё в порядке. Но сердце ныло. И сейчас, видя его слёзы, дыру в сердце через пустые глаза, она поняла, что тот, кого она любила всю жизнь (тайно ли, явно или за семью печатями от себя самой), страдает больше всех. Ведь он сильный, Хьюга всегда это знала, он сильнее их всех, так почему же ей так больно?       Казалось, Наруто не хватало любви — но его любили все, и он в ответ любил всех. Веры — Хината готова всю свою веру, всю душу и всю любовь отдать, лишь бы не видеть пустых глаз, наполнить морское дно океаном любви, словами поддержки и действиями. Она снова стала слабой, так долго взращивая в себе стержень, но вернулась к себе настоящей и самой живой: любящей.       Синеволосая женщина прижимает его к себе, гладит по непослушным волосам, шепчет что-то успокаивающее — как мама в детстве. Только интимнее, любяще другой любовью, не родительской. И плачет. Тихо, чтобы он не заметил, чтобы не было всхлипов в унисон — она всегда такая, даже здесь сильная. Наруто замечает это по сбитому дыханию, запаху слёз и хаотичным движениям её рук. Желтоволосый бариста размыкает объятия, обхватывает её лицо и всматривается в эти прекрасные печальные глаза, вздёрнутый нос и сжатые губы. Невероятно красивая — в любой момент времени.       — Мы сегодня дуэт? — прокашливаясь, мужчина задаёт вопрос, сквозь слёзы улыбается на кивание, вытирает подушечками больших пальцев её слёзы и уточняет: — Ты из-за меня что ли? Хватит это, я того не стою.       — Ты такой дурак, Наруто. И я дура, — отвечает, всхлипывая. Хьюга снова слабачка, но такая сильная. Хотя бы сейчас, на минуту, но она будет сильной-сильной, до конца этого плачущего концерта, — ненавижу себя за любовь к тебе. И за это люблю. Как так выходит, что ты и сила моя, и слабость, Нару… — последний слог тонет в поцелуе — стоящем всех звуков этого мира и слов — долгожданном, тягучем и нежном, прерываемом на «душа моя», утирание слёз и улыбки.       Утыкаясь в лоб, встречаясь носами, не раскрывая глаз, они понимают, что ходили по разным берегам, добавляя воды из гордости и ненависти, надуманных мыслей и слов. Потерянные дети могли стать счастливее, найдя друг друга в мире слов, сказанных открыто, честно, трезво. Их души давно завязаны, а когда одна ходит без другой — получается та самая дыра. И сколько людей ты туда не суй — покоя не будет. А теперь — на узел. До конца.       Сплетая пальцы на узел, развязывая дурацкие маски с лиц, Хьюга и Узумаки улыбаются. Искренне, по-настоящему. Тот, кто себя потерял, нашёл, а тот, кто не искал, а плыл по течению, уже на пристани. Порогов больше не ожидается, гребите размеренно.

***

      Переступая порог кофейни, Нара, придерживавший дверь для Темари, приветливо махает желтоволосому мужчине, увлеченно болтающему с Тен, забежавшей на огонёк. Они с Ли решили развестись: это тот узел проблем, который так давно надо было распутать, счастья никому не приносил, а делал всех ещё более несчастными. Теперь, женщина уверена, всё встанет на свои места. Тем более Неджи утром занёс бумаги в офис Узумаки и сообщил, что его нареченная кланом невеста отказалась от свадьбы. Но свадьбу не отменили: он мастерски заменил невесту на ту, которую любил больше жизни, только ей пока ничего не сказал. Наруто честно пообещал хранить молчание, вечером заманчиво подмигнув Тен, сказавшей, что замуж она больше ни ногой. Ну-ну, засмеялся бариста, посмотрим.       Ночью всё вдруг встало на свои места, и утром на душе было так легко, словно от владельца кофейни ничего не осталось. Ну, как ничего: ничего плохого. Только лёгкость, чистота, радостная наполненность и влюбленность. В себя, в эту жизнь, в жующую на его кухне булочку с корицей наследницу великого клана. Если грамотно пользоваться головой, то можно не только булочки есть, но и не создавать проблемы. Но жить тогда куда скучнее.       И даже когда раздаётся дверной звонок с седой шевелюрой в глазке, кажется, что скука — это не про Узумаки. И одиночество — не про него.