В лунном свете

https://imgdash.com/image/KeR5n - коллаж к работе       Холодный серебристый свет полной луны заливал кроны фруктовых деревьев, раскинувшихся в саду, под террасой второго этажа особняка. В свете луны, свежие яркие листочки зеленели, словно изумруды, облитые серебром, притягивая взгляд, завораживая ювелирной красотой нерукотворной драгоценности.       Ниже, там, куда лунный свет почти не дотягивался, в душном тёплом мареве цветочных и травяных запахов, скользила полночно-чёрная, гибкая тень, целенаправленно приближаясь к дому. Сяо Чжань давно следил за ней, опираясь на холодные перила террасы, изредка смачивая губы терпким кроваво-красным вином, плещущимся в бокале. Язык желал ощутить тёплую сладость чужой кожи, клыки едва ощутимо зудели от желания войти в горячую плоть, погрузиться в ошеломляюще яркий вкус крови.       Тень, выскользнув из хитросплетений деревьев, обрела форму, переступила мягкими лапами по ступеням, ведущим в дом, Задержавшись на нижних, чтобы поднять голову, посмотреть на хозяина особняка, мерцая колдовскими кошачьими глазами. Сяо Чжань прожил достаточно долгую жизнь, чтобы знать, что пантеры, даже оборотни, не умеют так по-гиеньи ухмыляться.       Ибо, конечно же, умел.       Бокал остаётся стоять на перилах. Может быть к утру он упадёт вниз, разлетится стеклянным крошевом по мрамору ступеней, полив их вином, словно тёмной венозной кровью. Может быть, Сяо Чжань вернётся за ним, пригубит остатки вина, любуясь приближающимся Ибо. Сяо Чжань выходит в холл, подходя к лестнице, ведущей на первый этаж как раз вовремя, чтобы встретить своего гостя.       От зверя, ласково потеревшегося тяжёлой головой о прикрытое шёлком халата бедро и доверчиво ткнувшегося бархатистой мордой в руки, веет жаром и запахами весенней ночи — цветами и травами, неостывшей ещё, тёплой землёй. — Я ждал тебя, — признается Сяо Чжань, присев на корточки, чтобы обхватить ладонями большую ушастую голову. Зверь с урчанием подаётся в руки, так и норовит толкнуть на пол, накрыть собой — дай ему волю, так и сделает, забывшись, заставит кожу гореть от прикосновений широкого шершавого языка.       Сяо Чжань легонько отталкивает его, вставая на ноги, почёсывает за ухом, направляет ласковыми движениями, приглашая следовать за ним.       В зеркалах тёмного, неосвещённого холла, они отражаются, словно призраки далёкого прошлого: вампир, чьё отражение зыбко дрожит от каждого дуновения ветерка, и оборотень, живой горячей тьмой перетекающий из зеркала в зеркало.       Двери в спальню приглащающе распахнуты, ветер колышет шифоновые занавеси, прикрывающие выход на террасу — Ибо направляется именно туда, меняя форму на ходу, перетекая в другое тело, и выпрямившись, оборачивается к Сяо Чжаню, призывно поманив рукой и исчезнув среди волн лёгкого шифона.       Сяо Чжань, наверное, предпочёл бы опуститься на жемчужный шёлк простыней, чтобы предвкушение, наполняющее тело и переплавляющееся в вожделение, нашло выход, но отказать Ван Ибо он не мог, наверное, никогда.       Потому он шагает следом в сладковато-душную ночь, любуясь тем, как лунный свет нежно облизывает любимое своё дитя, вычерчивая чувственные изгибы красивого тела. Ибо подставляет Луне спокойное лицо, прикрыв глаза, запрокинув голову, ловко и легко поймав Сяо Чжаня кончиками пальцев, как только тот поравнялся с ним. — Разве луна сегодня не прекрасна? — мурлычет Ибо, перетекая за спину Сяо Чжаня, обхватывая его руками и вжимаясь всем крепким, горячим телом. Мучительно-сладко чувствовать жар его тела, его влажное дыхание, его возбуждение, и одновременно плавиться от прикосновений его чутких рук. — Не так, конечно, как ты, — продолжает он мурлыкать в шею, пробираясь ладонью под ворот халата, нащупывая маленький твёрдый сосок. — Я уверен, что века назад из-за твоих улыбок начинали военные походы… — Ты преувеличиваешь, — Сяо Чжаню остаётся лишь улыбнуться. Он прожил много веков, знал многих людей, мог управлять мыслями, чувствами и желаниями тех, кто оказывался слишком слаб, чтобы противостоять вампирским чарам, но Ибо за все эти столетия был единственным, кто смотрел на него так. Кто так его касался. Кто говорил такие простые, честные вещи, от которых сердце, хоть и билось едва-едва, болезненно-нежно ныло.       Ты такой красивый.       Я могу смотреть на тебя вечность.       Я люблю тебя. — Это невозможно, — теплое дыхание касается шеи за мгновение до того, как там же коснутся зубы. — Ты позволишь мне напоить тебя сегодня?       Он ласкает шею поцелуями и укусами, сжимает широкой ладонью грудь, крутит в пальцах твёрдый чувствительный сосок, вторую ладонь прижав к низу живота и бескомпромиссно вжав Сяо Чжаня в себя — Ибо…       Не стоит позволять ему это так часто, даже каждое полнолуние — слишком часто, Ван Ибо только и спасает ускоренная регенерация. Сяо Чжань понимал это умом, но сердце всегда таяло, сдавалось, когда Ибо шептал ему искусительные вещи. — Я хочу наполнить тебя, — выдыхает Ибо, плавно качнув бёдрами. Тяжёлый твёрдый член наверняка оставил на шёлковом халате влажные пятна естественной смазки. — Хочу быть в тебе, — продолжает он шептать, звериным чутьём угадывая, что Сяо Чжань вот-вот сдастся.       А ведь это он должен искушать, он должен соблазнять.       Ибо был невероятным. Он был жадным. Он был собственником. Он был ласковым. Горячим. Открытым. — Ты позволишь мне?       Он был настойчивым.       Пальцы ловко распутали пояс халата, поддели ворот, и шёлк нежной волной скользнул к ногам. — Я позволю тебе всё, что ты захочешь. — Сяо Чжань не столько сдается, сколько признаётся в этом в очередной раз. И самому себе, и Ибо, опустившемуся позади него на колени, мягко подтолкнувшему к перилам.       Бесстыдство у Ибо в крови. Он следует за своими желаниями без оглядки, ныряя в омут жаркой чувственной похоти и утягивая Сяо Чжаня следом за собой.       Его, пресыщенного долгой жизнью среди людей, его, выучившего все любовные утехи, Ибо сражал каждый раз. Своей страстью, искренностью, вожделением.       И сейчас у Сяо Чжаня нет даже мысли возразить, он лишь упирается ладонями в холодные перила, низко прогнувшись и расставив пошире ноги, и позволяет Ибо доставлять ему удовольствие. Его язык, горячий, влажный и ловкий, настойчиво скользит между ягодицами, обводя по кругу сомкнутое отверстие, пока горячие руки блуждают по телу, трогая мелко вздрагивающие бёдра, напряжённый живот, оборачиваясь вокруг твёрдого, чувствительного члена.       Ибо тихо рычит, впиваясь ногтями в кожу бёдер, разлизывает сомкнутое отверстие до податливости, при первой же возможности толкаясь внутрь языком, отвечая довольным урчанием на тихий стон Сяо Чжаня, изнемогающего от этой ласковой пытки.       Казалось, Ибо мог бы держать его раскрытым и вылизывать часами, то сосредотачиваясь на мягкой податливой дырке, то ныряя между ног, к тяжёлому, налитому возбуждению члену и поджавшейся мошонке, то осыпая поцелуями-укусами ягодицы, едва заметно розовеющие от его напора. Он скользит внутрь пальцем, продолжая вылизывать пульсирующее отверстие, трет подушечкой пальца набухшую простату, порыкивает, так очевидно дрожа от нетерпения, что Сяо Чжань молит за них двоих: — Идём в постель…       Ему невыносимо стоять на подгибающихся от возбуждения ногах, невыносимо не видеть Ибо и чувствовать его отчаянную жажду.       Всё становится лучше среди воздушного прохладного шёлка. Мир за пределами спальни пропадает вовсе, они остаются одни в серебряной темноте лунной ночи, сосредоточенные друг на друге и на удовольствии, которое доставляют друг другу.       Сяо Чжань, едва опустившись на край кровати, деликатно касается холодными пальцами крепких горячих бёдер, призывая шагнуть ближе, и ещё раньше, чем скользнёт губами по тяжёлому члену, слышит трепетное порыкивание, доносящееся сверху. Ибо вплетает пальцы в волосы, мягко и медленно толкаясь бёдрами вперёд, погружаясь в тесную глубину рта до самого корня. Сяо Чжань ласкает его языком, сжимает губами у основания, сглатывает, мягко стимулируя чувствительную головку, и Ибо дрожит под его ласками. Дрожит и стонет, путается пальцами в волосах, медленно двигает бёдрами, распахивая тёмные, пьяные удовольствием глаза, когда Сяо Чжань поднимает на него взгляд. — Какой же ты красивый… — у Ибо дрожит даже голос. — Это просто невыносимо… — со страданием признается он, прошептав ещё что-то, наверняка восхищенно-нецензурное, когда Сяо Чжань отстранился ровно настолько, чтобы между припухших мягких губ осталась только головка члена, нежная, чувствительная, влажная от слюны и смазки. Сяо Чжань дразнит кончиком языка дырочку на верхушке, наслаждаясь потерянными стонами и порыкиваниями Ибо. — Невыносимо, — повторяет он, погладив пальцами по виску, скользнув к щеке, к губам, протолкнув указательный палец рядом со своим членом между губ. Из его груди поднимается тихое, гулкое рычание, затихшее и превратившееся в тихое поскуливание, стоило губам вновь вобрать всю длину. Сяо Чжань замер, тихо застонав, обняв дрожащего Ибо за бёдра одной рукой, второй скользнув к груди, чувствуя, как сильно и быстро бьётся его сердце, разгоняя кровь. — Нет… нет, я… — Ибо просто котёнок, когда умоляет сжалиться над ним. Мурлычет, хнычет, умоляя остановиться, теряет всю свою властность, срываясь на сладкий стон, когда Сяо Чжань подводит его к пику одними только прикосновениями языка и пульсацией тугой глотки.       Ибо сдаётся, срывается в оргазм, кончая с длинным, вымученным стоном.       Сяо Чжань крайне доволен собой — Ибо выглядит так, словно его долго и хорошо трахали, и едва стоит на ногах. Он падает спиной на постель, протянув руки к Сяо Чжаню в просящем жесте, и, в лучших традициях оборотнического коварства, перекатывается вместе с ним по постели, вжимая спиной в шёлк.       Его возбуждение не угасло, разве что стало не таким острым. Его кровь сейчас сладка, насыщена удовольствием, маняща. Голубая жилка яремной вены тянется под тонкой белоснежной кожей, пульсируя жизненной энергией. Сяо Чжань не стал бы, правда не стал бы концентрироваться на этом, но Ибо берёт его руку в свою и прижимает кончики пальцев к своей шее, демонстрируя крутой изгиб. — Я хочу, чтобы ты сделал это, — напоминает он, отпустив руку, когда Сяо Чжань, легко дёргает ей, заводя за голову вместе со второй. — Тогда сделай меня счастливым, котёнок, — щурится Сяо Чжань, с удовольствием увлекая Ибо в новую игру.       Ибо мурчит и порыкивает, принимая вызов, обласкивая мягким влажным языком каждый дюйм, каждый изгиб тела, пока его пальцы двигаются внутри, подготавливая.       Он смотрит тяжёлым, жадным взглядом, поднимая голову от паха, прежде чем потянуться наверх, приникнув губами к губам. Сяо Чжань позволяет ему управлять его телом, как вздумается. Закидывает ноги на крепкие плечи, изнывая от томного удовольствия, растекающегося по телу с каждым движением члена по растянутым мышцам. Сильнее и глубже, теснее и жарче. Ибо так сильно двигает бёдрами, что кровать дрожит, врезаясь изголовьем в стену, а Сяо Чжань, прижав ладонь к животу, кажется, чувствует его движения внутри себя.       У Ибо совсем дурной взгляд, зрачки вытягиваются в нитку, растворяясь в черноте, клыки заостряются, вздохи превращаются в рык, но поцелуи остаются поцелуями. Глубокими, жаркими, с привкусом крови. Сяо Чжань скрещивает ноги на пояснице Ибо, руками оплетая шею — разрушительная волна удовольствия плещется совсем рядом. Тела вплавляются друг в друга, двигаясь в едином ритме к единой цели.       У Ибо самое красивое лицо на свете, когда он кончает. Когда он замирает внутри, прикрыв ресницами бездонные глаза, закусив губу так, что из-под клыка показывается маленькая капля дурманяще пахнущей крови.       Он опускается сверху, тянет Сяо Чжаня за бёдра, и сильным, но плавным рывком переворачивает их обоих, даже не вытащив ещё твёрдого члена из растянутой, сжимающейся дырки. Сяо Чжань лишь охает, просев на разъехавшихся коленях, полностью опустившись на бёдра Ибо. Ему мучительно хорошо, настолько, что касаться себя — излишество. Он гладит Ибо по груди, покачивая бёдрами, мягко и неторопливо объезжая его взмокшего, возбуждённого ещё не насытившегося, подтягивая ближе, заставляя сесть. Широкие ладони обнимают ягодицы, сжимают, направляя и удерживая — Ибо как всегда задаёт свой темп, одновременно с тем доверчиво, жаждуще подставляя свою шею поцелуям.       Сяо Чжань чувствует пульсацию его жизни под своими губами. Восхитительно. Сладко. Горячо. Ибо направляет его бёдра, вновь заставляя двигаться сильнее.       Его кожа такая белая, такая тонкая, такая нежная. Острый кадык так и просится под поцелуи. Горло вибрирует от рыка.       Сяо Чжань отпускает себя лишь на самом пике, настигшем их одновременно: прокалывает удлиннившимися клыками упругую тонкую кожу и позволяет солёной горячей влаге хлынуть в рот. Оргазм Ибо, его эмоции, его удовольствие, все его мысли, все его желания — вот что жадно глотает Сяо Чжань, теряясь в неистовстве, в яростном, ярком урагане, которым был Ибо.       Когда стихают яркие вспышки под веками, а мышцы перестает выкручивать длительным, интенсивным удовольствием, сил хватает лишь на то, чтобы тщательно зализать проколы на коже, убедиться, что кровь остановилась, а оборотническая регенерация справилась — после этого Сяо Чжань обессиленно скатывается с Ибо, из чьей груди ещё вырывается порыкивание и мурчание, на постель, уложив голову на подушку.       Он должен чувствовать невероятный прилив сил, а Ибо — такую же невероятную, хоть и приятную, усталость, но с Ван Ибо никогда не бывает ничего «обычного». Он кажется совсем не уставшим, когда, приподнявшись на локте, склоняется над Сяо Чжанем с довольной ухмылкой. На длинной шее, истинном произведении искусства, разливается чернильным пятном гематома от укуса — Ибо снова будет упираться, не желая позволять регенерации уничтожить свидетельство их бурной ночи. Сяо Чжань протягивает руку, прикасаясь к ней, любуясь тем, как Ибо прикрывает глаза от удовольствия, негромко, чувственно заурчав.