до встречи на том берегу

Слэш
PG-13
Завершён
477
автор
Размер:
14 страниц, 1 часть
Описание:
Когда Чжунли думает о Тарталье, то он кажется неизбежным счастьем. Таким же неизбежным, но затмением, становится и его смерть. Но правда в том, что между их встречей и прощанием растянулась прекрасная история: любви, смеха и счастья. А то, что было после — пусть никто не узнает.
Посвящение:
алине шер просто ну потому что хочу
коте
диане
Примечания автора:
ребята понимаете у меня последняя клетка мозга улетела на каникулы и я этот текст написала за пять примерно часов короче кошмарище
обещаю тут не всё так страшно как кажется по меткам! ну местами
тарталья вроде умирает но концовка счастливая ОБЕЩАЮ
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
477 Нравится 62 Отзывы 117 В сборник Скачать

до встречи на том берегу

Настройки текста
Примечания:
юмор здесь в основном исходит от тартальи, который шебутной пацан и вообще катастрофа, есть огромные намёки на кэйлюков и сяовенти. много кто мёртв много кто жив но вообще эта история о жизни и её изменчивости так что
вы предупреждены
Когда Чжунли гуляет с Венти и выслушивает радостный поток речей про Сяо, венки и тёплые речки Фонтейна, к ним подходит девушка. Представляется — Цзян Минсин, выпускница исторического факультета в Сумеру. Говорит, что пишет диплом про трёх детей Бездны. Чжунли перестает улыбаться, а Венти — хлыстом резкий смех рассекает воздух. — Тарталья. Так каким он был? — спрашивает она. — Один из десяти героев Тейвата. Расскажите. Чжунли смотрит на горизонт — тонкая линия разрыва неба и моря, — и размышляет, как будет лучше ответить. В груди вьюнками боль больше не плетёт страшное — но просто ворочается, пытаясь улечься. — Его звали Аякс, — вместо Чжунли отвечает Венти. — Вы видели его другое имя, не так ли? Высеченное на стеле памяти. — Я знаю историю, книжек перечитала о той войне немыслимо, — Цзян Минсин фыркает обиженно. — Тарталья, кодовое имя Чайлд, один из трёх детей Бездны, — она загибает пальцы. Прилежность в перебирании фактов. — Предвестник, вырос в Морепеске… — Перестаньте, — мягко просит её Чжунли. Если я однажды стану набором исторических фактов — вот будет умора, говорил Тарталья незадолго до. И глаза у него напоминали море в сумерках, и смотрел он так, будто уже был глубоко под водой. — Почему вы не хотите рассказать? — Минсин вздыхает. — Вы — очевидцы тех событий, а скоро грядет праздник. Половина века с завершения войны с Селестией и Бездной! — Возможно, вам стоит поучиться манерам, а потом лезть к людям, — лучезарно улыбаясь, предлагает Венти. Чжунли слабо улыбается. Всё изменилось. Там, где люди раньше поклонялись Архонтам с трепетом обожания, осталось лишь уважение — да и то не всегда. В центре Мондштадта люди отказались убирать статую Архонта ветра — но остальные были снесены и развеяны. Самим Архонтом, не меньше. Почти все адепты Лиюэ погибли в войне. Сяо, казалось, осознал, что мог потерять всё и всех — и теперь вечно где-то бродил с Венти. Собирал ветряные астры. Сесилии. Он смягчился и отпустил долги, которые надумал себе сам — нет, Лиюэ Сяо по-прежнему стерег верным псом, но иначе. Почти все Архонты вернулись в Селестию. Устраивать там новую жизнь и новый порядок. Чжунли отказался — у него тогда в руках был живой Тарталья, и он не желал ни дня проводить где-то на парящем острове, разбираясь в бесконечном мироустройстве. — Это важно, это наше наследие, — настойчиво говорит Минсин, и Чжунли потирает переносицу. — Люди должны помнить. — Я любил его, — говорит он спокойно и ровно, — а он любил меня, — Чжунли вспоминает кое-что сокровенное и улыбается: — И ненавидел собак. Так и запишите. Он — дуга выразительная — обходит ошеломленную Минсин. Венти вновь пристраивается рядом. И начинает хихикать, безудержно и неумолимо. — Это правда? — спрашивает он с широкой улыбкой. — Насчёт любви? — уточняет Чжунли. Венти, закатив глаза, бьёт его по руке. — Дурак. Насчёт собак, конечно же. Солнце выглядывает из-за облаков. Укорачивает тени. Обозначает присутствие лета — не наступившего ещё, но грядущего. Тарталья любил лето в Снежной — а потом научился любить и в Лиюэ. Он в принципе — горло сводит — многому научился. — Чистая правда, — Чжунли мягко улыбается. — Аякс терпеть не мог собак. /// Стела — гладкий темный мрамор с витиеватым списком имен, — была установлена уже после того, как Тарталья умер. На главном обелиске высечены десять важнейших имен. Люмин. Этер. Дайнслейф. Екатерина Снежная. Мона. Два имени — незнакомы и принадлежат Иназуме и Фонтейну. Альбедо. Кэйя. Тарталья. Их имена вынесены отдельно — ломаным знаком их принадлежности и войны с самими собой. На фотографиях они полны серьёзности и мрачности — сталь, ломающая врагам хребты. Чтоб ни пыли, ни пепла. Рубиновая серёжка. Перерезанная метка Каэнри'ах на шее. Выбеленные проклятьем пряди — и янтарный правый глаз. Чжунли смотрит на его имя. Касается пальцами белоснежной вязи букв. Ему не хочется знать, каким Тарталью запомнят в веках — какими мифами обрастет, с каким трепетом о нём насочиняют историй. Представляешь, обо мне напишут диссертацию, и я со стыда на том свете повторно умру. Тарталья шутил и смеялся, и глаза его никогда не теряли света. Словно отгонял этим смерть — я тебя не боюсь и не собираюсь. Чжунли отворачивается. Когда он потерял Гуйчжун, это было больно. Её смерть — вспышкой, выстрелом, взлётом боли, — случилась разом и накрыла его волной. Тогда думалось: знай я, что потеряю её, то успел бы подготовиться и принять это. Какая ложь. — Пойдём, Моракс, — мягко зовёт Венти. Чжунли следует за ним, не оборачиваясь. Проходит мимо памятников, в которых выбиты имена — но не истории. Те оставлены людям и исчезнут с ними. — Навестишь нас с Сяо? Он с ума сходит и наверняка хочет убедиться, что ты ещё живой, — небрежно говорит Венти, поглядывая на Чжунли. Тот фыркает. — Ты совсем не умеешь врать, — сообщает он, угадывая в своем голосе эхо той дразнящей интонации Аякса. Впитать привычки, не осознавая. — Я учусь, — Венти закатывает глаза. — Давай, нельзя вечно чахнуть в Лиюэ. Даже Сяо отвлёкся и теперь путешествует. Он путешествует с тобой, хочет сказать Чжунли. А потом — я жду его. — Хорошо, — Чжунли пожимает плечами, — Я могу пожить и в Мондштадте какое-то время. Надеюсь, хотя бы там никто не начнет нас преследовать с вопросами. /// Когда война с Каэнри'ах, Бездной и Селестией закончилась, никто не заметил, что с Тартальей было что-то не так — даже он сам. Тейват лежал в руинах. Везде полыхали костры. Везде люди искали людей. Лица были полны отчаяния и надежды: вы не видели этого человека? он — мой возлюбленный. моя сестра работала медсестрой на рифе. его звали эрик — он был капитаном. мы недавно поженились — она была беременна. он сделал мне предложение, я должен его найти. пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... вы не знаете… вы не видели… вы не слышали... Тарталья с головой ушел в работу. Неумелое утешение его смешило людей — но по-хорошему. Иногда они улыбались невольно, и жизнь возвращалась в их глаза. Ушедшая война немного смягчила его зазубренные края. Да и Бездна больше не существовала — только выжженная насквозь земля. Тарталья словно задышал легче, отряхнувшись от смога и тянущего липкого мрака. — С ним что-то не так, — однажды сказал Барбатос, когда в Мондштадте достроили стены. День был душный и жаркий. Земля высохла насквозь, а трава блекла на концах, окрашиваясь в грязный жёлтый цвет. Венти собирался нагнать облаков, но как-то отвлекался постоянно. Молодой Рагнвиндр стоял чуть поодаль, и Чжунли поглядывал на него, задаваясь вопросом, как он пережил не войну — этот наступивший оглушением мир, где лучшей и худшей половины его сердца больше не существовало. Тарталья не говорил о Кэйе. Он таскал в себе память о его смехе. Позволял принцу Каэнри'ах остаться бесконечно юным — и избегал людей, выражающих ему свои соболезнования. Словно верил: Кэйя жил, просто немного дальше от них всех. Там, в землях столь далёких, что ему пока не было туда хода. Словно верил: если позволить воспоминаниям оставаться яркими и резкими, они навсегда останутся живы. — Что ты имеешь в виду? — Чжунли перевел взгляд на Венти. Тот рассматривал Тарталью, который что-то тихо и серьёзно говорил Джинн. Может, ей он хотел рассказать о Кэйе. Чжунли знал: с молодым Рагнвиндром они однажды разделили воспоминания. Ночью, когда окончание войны ещё не осознавалось, а принц мела ещё цеплялся за свою нежизнь, фантом Кэйи присел рядышком с ними — и Тарталья небрежно бросил: — Не дай Селестия люди будут рассказывать, каким добрым был Кэйя. Это будет такая возмутительная ложь, что мне придётся о его позоре книжку написать. А я не умею книжки писать. И Дилюк засмеялся. В его смехе — механизм поломанный, — зазвенел надрывный всхлип. Может, он тоже вспомнил что-то — топко-радостное, с налётом детской наивности, в которой жила невинность. Может, он подумал о Кэйе — и представил его возмущение, его притворно-обиженное да я сам о себе книжку напишу. Чжунли видел, как Тарталья склонил голову. Как улыбка — блестящей болью, — скользнула по его губам. Он что-то произнес, тихо-тихо, и Дилюк словно впервые увидел его. Подслушивать тогда казалось неприличным, и Чжунли отвёл взгляд. Они просидели всю ночь там, у костра, и соединяли истории. Переплетали образ Кэйи. Латали себя памятью, выпивая её до дна. На торжественных похоронах Кэйи ни Тарталья, ни Дилюк не читали речей. Стояли поодаль — даже друг от друга, — и слушали, как чужаки называют его лучшим мужчиной, храбрейшим среди всех. Под конец одной из таких речей Тарталья засмеялся. Чжунли отвёл взгляд. Повисла тишина. Люди — гнев, возмущение, отвращение на лицах, полных лживой скорби, — обернулись. Тарталья оскалился. — Кэйя, — произнес он с расстановкой, — вас бы за такое убил. И ушел. Это были его последние слова о принце Каэнри'ах. Чжунли вырвался из омута памяти и взглянул на Венти. Тот нахмурился. — Что-то не так, — повторил он. — Я не знаю, что. Чжунли отмахнулся от его слов. Возможно, потому что так было проще — проигнорировать тревогу, всполохами мерцающую в воздухе. Возможно, потому что бесконечная война закончилась, Селестия перестраивалась, и верилось — лоскутное счастье грядёт. Плохое должно было окончиться и дать дорогу лишь солнечному свету. /// Когда Тарталья впервые начал кашлять кровью, когда он потерял сознание во время спарринга, когда он просыпался лишь для того, чтобы заснуть, было слишком поздно. Никто не знал, было ли это последним проклятьем Бездны или Селестии — искоренение оставшегося в живых человека, воспротивившегося и божественному, и еретическому, — и никто не знал, как его лечить. Элементальная энергия покидала его тело, а органы сдувались, как проколотые воздушные шары. — Я люблю тебя, — сказал Тарталья однажды за завтраком, когда Чжунли принес поднос, полный сладостей и любимого им черного чая. Горло перехватило. Чжунли крепче сжал поднос. Улыбка — блик — неприятно обожгла губы. За окном начали петь соловьи. Пели ли они о счастье или об утрате — звучало одинаково прекрасно. Тарталья не выглядел сожалеющим или отчаявшимся. Его голос отразил всю доброту, которой он научился вопреки Бездне. — Никаких похорон, пока я жив. Ладно? Как Чжунли мог спорить с ним? Он поцеловал его, закрыв глаза, и представил, что это — обычное утро из грядущей череды обыденностей. Что это — не первое утро, когда они оба знают: смерть прячется в ещё затемнённых углах, но ожидающая неизбежного дня. /// — О самом печальном всегда лучше говорить со смехом и улыбкой, — прошептал Тарталья через несколько ночей, когда они лежали, утомленные и разгоряченные, и Чжунли лениво перебирал его волосы. Пальцы дрогнули. Тарталья мягко укусил его в плечо. Взглянул — серьёзно-серьёзно. — О, Чжунли, — он уткнулся лбом в его ключицу. Горячее дыхание поцеловало кожу. Потом — и сам Тарталья. — Я люблю тебя. Чжунли обнял его. Было липко и душно, и неудобно, но он не хотел отпускать. Расцепить руки означало дать Аяксу отодвинуться — и Чжунли хотел быть эгоистом. — Значит, будем говорить со смехом? — пробормотал он в волосы Тартальи. Тот — глубина согласия, — быстро и мелко кивнул. Он немного дрожал. Сколько силы нужно было, чтобы не бояться смерти? Неизбывно много. Нужно было так много силы — и одна любовь. — Только со смехом, — приглушённо ответил Аякс. Больше они об этом не говорили. /// Тарталье было двадцать семь, но выглядел он на юные двадцать. Он переплетал их пальцы. Рассказывал о планах. Уводил в Иназуму, в Сумеру, в Снежную, где Тевкр, повзрослевший, но по-прежнему обожающий брата, топил его в объятьях. Тень его ресниц — растушевка мягкой кистью, — ложилась на щеки, когда закат персиковым разливался в небе. Он был красив — и он угасал. /// — Твои глаза похожи на его, — однажды сказал Тарталья, когда закончил сажать розы. Куст был неказистым, и Чжунли не мог спрятать улыбку. Последние дни в Тарталье разгорелась буйная любовь к садоводству. Он скупил все каталоги — ошеломлённые торговцы и их растерянность веселили Чжунли, — и начал критически планировать грядки. (Чжунли старался не думать о том, что так Аякс старался успеть перепробовать всё — нет, он просто был таким, полный энтузиазма и энергии, и планов, и жизни) — На его? На чьи? — Чжунли попытался вспомнить, у кого из Архонтов или богов Селестии были такие же отливающие золотом глаза. Тарталья вновь схватил тяпку. Его лицо было перемазано грязью, в волосах оседала пыль, но он был так безбрежно красив для Чжунли, что в груди нарастало обожание. Иногда он, не моргая, просто смотрел на Аякса. Запоминал детали. Отпечатывал его картинку — закрыть глаза и не забывать. — Моракса, — ответил Тарталья, начиная выкапывать новую дыру в земле. — Очень похожи. Чжунли нахмурился — ритм его сердца выдавал беспокойство и непонимание, — и промолчал. Он был Мораксом. Неужели Аякс стал забывать это? — Там, в воспоминаниях, — беззаботно продолжил Тарталья, — которые мы с… — проглоченное имя, — видели. Моракс стоял над полыхающей Каэнри'ах. Я смотрел на него и думал: слушай, а у Чжунли глаза гораздо лучше. Он засмеялся — нежность и мечтательность. Тарталья словно пошутил, любя, и ждал, что Чжунли засмеётся с ним. — Я и есть Моракс, Аякс, — осторожно напомнил тот. В голове — вороная обезумевшая птица, — пронеслась мысль: что, если Тарталья действительно забыл? Что, если в конце он растеряет все воспоминания? — М, — он поднялся на ноги и обтер руки о штаны. Те и так уже были в грязи. — Ты был им, конечно. Но твои глаза, Чжунли, — Тарталья подошёл близко-близко и с нарочитой серьёзностью взгляделся в его глаза. Улыбнулся — озорно и торжественно. — В твоих глазах есть доброта. А Моракс был нечеловечески красив, но похож на мёртвую рыбину. Чжунли засмеялся. В груди — причудливый бутон счастье там, где сердце, — расцвела любовь. Тарталья выглядел довольным. Я буду помнить его таким, подумал Чжунли, оставив поцелуй на его щеке. Тарталья зажмурился, счастливый до одурения. Только таким. /// Смерть Аякса стала затмением всего света жизни. Она была неизбежна — ожидаема. Но Чжунли всё равно хотел верить — тминовый рассвет за окном на двоих, — что у них будет время. Что они урвут у судьбы сорок-пятьдесят-шестьдесят лет. А вышло — несчастных семь лет, пять из которых были растрачены на войну. — Не о чем жалеть, — говорил Тарталья, сидя на скале и глядя на Лиюэ. город отстраивали, и дворики, и лавки, и дома — разноцветные бутоны. — Разве смысл не в том, что мы были вместе? Мы были счастливы на войне, счастливы и сейчас. Он откидывал голову назад, и смотрел с той добротой в глазах, что напоминала о мае и меланхолии лиры. — Я бы не этого хотел, — ответил Чжунли однажды. Его бессилие — глубже всех морей и городов, похороненных в недрах земли. Тарталья задумчиво пожевал травинку. Сплел из воды кинжал. Последние недели его руки слабели — и сила, вложенная в бросок, была лишь несчастным эхом той мощи, которая в нём когда-то обитала — адовая, алебастрово-непреклонная. — Мне повезло, — мягко сказал Тарталья. Кинжал вдалеке обернулся птицей, что затерялась в темноте. Чжунли мог бы отследить её — зоркость божественная — васильковый след, — но не мог смотреть куда-то ещё. Весь мир съехал и свелся к Тарталье. — Ты умираешь, — спокойно напомнил Чжунли. В груди вспыхнул знакомый гнев. Он рождался от бессилия и горя. Тарталья рассмеялся. Иногда смех переходил в кашель — шипящий шепот смерти, бродящий рядом, — но на этот раз смех просто растекся звонким в воздухе. Впитался в вечерний бархат. Может, даже долетел до людей в Лиюэ — и они склонят головы, с любопытством прислушиваясь. — Кэйя погиб, — Тарталья положил голову Чжунли на плечо. Он вновь выглядел печальным. — Альбедо умер. Этер отправился путешествовать дальше. Мои старшие братья погибли. О, Чжунли, мне так повезло. Чжунли был драконом — и ему было мало такого везения, такой удачливости. Он желал долгой жизни, переполненной событиями. Переполненной счастьем. — Ты расскажешь мне что-нибудь? — Аякс закрыл глаза, и Чжунли вслушался в его ровное дыхание. Сердце сжалось, и в животе стало пусто и горько. — О чем ты хочешь послушать? — он поцеловал Аякса в висок, и глаза заболели, засыпанные песком. — Я много историй знаю, я очень старый. Тарталья хихикнул. От его волос пахло маслом акации. Его мама привезла это масло из Снежной и много-много улыбалась, глядя на сына. Её глаза блестели от страшного несчастья. Однажды Чжунли вышел в сад и увидел, как она беззвучно плачет, склонившись над неровным кустом белых роз. Её руки дрожали, но губы — печать молчания, — не породили ни звука. Чжунли хотел утешить её, но не знал как. Он не знал, как утешить самого себя. — Про якш? И Сяо, — Тарталья немного поднял голову. Ехидство застыло в его глазах, и Чжунли поцеловал его в нос. Тот вновь засмеялся. — Однажды я расскажу кому-нибудь и про тебя, такого дурного, — зачем-то сказал Чжунли. Во рту сразу стало сухо. Грязно. Слова было не проглотить — терпкий яд их мешал, существуя точно отдельно. Тарталья коснулся кончиками пальцев его скул. Провел мягко ровную линию. Убрал прядь волос за ухо, делая вид, что не замечает, как концы ярко и яростно горят золотом. Знак горя. Знак бури внутренней. — Пожалуйста, — сказал он с улыбкой, прощающей и принимающей любой рок. — Не забудь добавить, что я терпеть не мог собак. — Негодяй, — Чжунли соединил их лбы, и между ними растянулась густая тишина. Её можно было бы черпать ложкой, как мороженое, и пробовать. И вкус её был бы — сладость и пряность. /// За две недели до того, что станет последним днём жизни Тартальи, их навестил Дилюк. Они не виделись почти полтора года — с перестройки стен Мондштадта. Это было ожидаемо — Дилюк не любил Фатуи, даже если это был Тарталья, с которым они воевали по одну сторону и делили воспоминания и людей. Но тот не удивился визиту совсем. Сунул ложку, перемазанную шоколадным кремом, в рот. Подмигнул. — Господин Дилюк, здравствуйте, — Тарталья стащил с полки третью кружку. Щедро плеснул в неё кипяток — и только потом засыпал чайные листья. Чжунли потёр лоб. — Нельзя так чай заваривать. Это древний и точный процесс, а ты всё наизнанку делаешь. — Пить можно? Можно. Вот и всё, — Тарталья покивал, вытащив ложку изо рта. — Ради Архонтов, Рагнвиндр, проходи уже. Тебя с таким несчастным видом пожалеть хочется. Сядь. Чжунли вернулся к столешнице и посмотрел на крем. Его нужно было доделывать — но Тарталья уже устал и явно не собирался дозамешивать его. Стало тяжко. Некрупная боль повисла на позвонках. Чжунли помешал свой чай, хоть там и не было сахара. Дилюк выглядел неудобно. Словно он в полусне пришел сюда, ведомый кем-то, кто уже давно покинул их, и теперь не знал, что сказать. Тарталья улыбался и явно посмеивался внутри над этим некомфортным и давящим. — Что мне ему передать? — спросил он, подпирая голову рукой. — Принимаю почтовые заказы в один конец. Чжунли застыл. Знакомая прогорклость отрицания — цепкой хваткой на сердце. Он склонил голову, заново знакомясь с горем, но не пуская его внутрь. Подошёл к столу и поставил перед Рагнвиндром кружку с чаем. Она была болотно-зеленая и со сколом — Тарталья потерял однажды сознание, и кружка надкололась обо что-то. — На твой выбор, — сквозь минуты тишины, через тянущее признание имени, что не называлось, ответил Дилюк. — Я не знаю, что ему сказать. Тарталья тихо засмеялся. Оборвал себя на середине — может, из-за нежелания раскашляться. Может, потому что Дилюк выглядел несчастным. — Слов слишком много, — Аякс сделал глоток чая. Его лицо смягчилось. — И слишком мало. Он обернулся на Чжунли и впервые выглядел печальным — будто проснулся в мире без него и не мог принять этого. — Может быть, — откликнулся Дилюк эхом. Сжал кружку руками. — Не говори только, что я скучаю. Тарталья посмотрел на него тем взглядом, который бывал у его матери иногда — дрянное сожаление, ломающая надвое жалость. — Ты думаешь, что он не знает? — спросил он так, словно его не интересовал ответ. — Глупый ты, Дилюк Рагнвиндр. Он знает всё, этот нахал. Чжунли подумал, что Аякс будет знать о его горестной тоске. Может, она не даст ему уйти с миром — ростками настойчивости призовет обратно, — и он будет раздражённо ругаться. Останься ещё, беззвучно сказал Чжунли, поцеловав его в макушку. Дилюк взглянул на него, и они разделили то отвратное чувство потери. Случившаяся. Грядущая. Тарталья немного — неосознанность и привычка — наклонился к нему. Чжунли улыбнулся. /// Аякс умер во сне, и Чжунли знал точное время, когда это случилось, потому что не спал. Последние месяцы у него вошло в привычку лежать так. Слушать — мерное времени. Вдох и выдох. Это напоминало Чжунли о жизни. Это случилось на середине выдоха — Чжунли закрыл глаза, и сердце превратилось в расколотый камень, — и Тарталью вывели из комнаты прочь. Наверное, он обернулся. Потянулся руками к Чжунли. Горечь перерезала его лицо, искривив черты. Разбив губы — слова-осколки, резкие края. Чжунли зарылся носом в его волосы. Он не мог плакать, потому что обещал ему — никаких слёз. Потому что осознание ещё не наступило. Аякс развоплотился и вернулся на небо, к звёздам, что складывались величественным китом. Чжунли надеялся, что однажды — ожидание длиной в бесконечность, — Аякс вернётся к нему. /// — Его эхо с тобой, — поделилась Ху Тао как-то раз. С похорон прошло больше года. За это время бесчисленное количество людей успело родиться — и умереть. Ху Тао читала речь на свадьбе Синцю и Чунъюня — ужасно слезливую и смешную — и там же сделала госпоже Яньфэй предложение. — Они похожи на нас, — с любопытством сказала Бэйдоу. Нингуан фыркнула. — Не говори ерунды, — она помолчала. Улыбнулась гордо. — Мы гораздо лучше. Чжунли представлял, что они были здесь с Аяксом. Что он драматично рассказывал, как Синцю безнадёжно флиртовал, как все уже не могли дождаться — когда, когда, когда. Представлял — они танцуют. А, может, просто стоят в углу, глядя на рассвет нового и до безумия влюбленного. У Аякса были бы роскошные традиционные одежды нежно-голубого цвета с вышитым алым драконом на спине. В волосах — золотая заколка с сапфирами. Он был бы красивее всех. — Мы бы позвали его, — тихо признался Синцю под вечер. Его щеки раскраснелись, и он выглядел юным-юным. — Я даже скучаю по его шумному характеру. Непредсказуемый, вот он кто. Настоящее время в словах Синцю немного разбило Чжунли сердце — и согрело страшно. Словно теплой водой окатило. — Я знаю, — он улыбнулся утешающе. В последнее время Чжунли много так улыбался. — Он собирался написать ужасную речь. Синцю рассмеялся. — Не сомневаюсь. Чжунли моргнул, взглянув на Ху Тао. Та возилась с красной тканью. Выбирала нужный оттенок. Она выглядела взволнованной и счастливой. — Его эхо? — он нахмурился, обеспокоенный. — Значит ли это, что… — О, нет, — Ху Тао отмахнулась от ещё непроизнесенного. — Он ушел за грань, я его провожала, не волнуйся. Но его эхо, — её взгляд скользнул за левое плечо Чжунли. — Это не навсегда, но… да. Считай это элементальным отзвуком. Глубоко же вы переплелись. Чжунли сглотнул. Боль со временем мельчала, но никогда не теряла цвета. Он беззвучно обратился в никуда: однажды ты вернёшься ко мне. /// Венти знакомит Чжунли с Сабриной. Она — далёкий потомок Джинн, однако наотрез отказалась связывать свою жизнь с рыцарями. Венти присматривал за всеми детьми и детьми их детей — не мог иначе. Брал небрежно под крыло. Учил непослушанию — но такому, которое было им во благо. Я никогда не оставлю Мондштадт, пока он стоит, это — моя миссия и мой долг, сказал он, когда Чжунли спросил, зачем это делать. — Сто пятьдесят шесть лет прошло, — говорит она, рассматривая поблекшую фотографию. На ней изображены все выжившие после войны, о которой и правда начали забывать. Время стирает лица — граница быль-небыль едва различима, — и о героях говорят не так часто. Может, это и к лучшему. На фотографии Аякс улыбается. У него смешно дыбом стоят волосы, а на правом виске их и вообще нет — опалило огнем. Сабрина ставит чашку с чаем на стол. На её лице есть сочувствие и понимание. Чжунли знает, какой вопрос она задаст. И, может, впервые готов ответить на него. — Так кем он был? — её губы изгибаются в улыбке, а в голосе нет этого ужасного любопытства, присущего историкам, что думают, будто смогут понять Аякса, если узнают всё о его пути. — Юноша со смешным именем и непослушными рыжими волосами? Сяо маячит в дверях, не решаясь зайти. Он обеспокоен, но Чжунли не думает о скорби, боли или горечи. Он думает о том, как Тарталья смеялся над пугливостью уток и холодными пальцами касался гео меток на его руках — с небывалой нежностью и ошеломлённым взглядом, точно не веря: ему позволено. — Аякс, — говорит Чжунли. Ему кажется, что он может почувствовать — власть мягких рук на плечах и поразительная доброта в улыбке, — как Аякс стоит за его спиной. Я всегда буду тебя слышать, сказал он серьезно, когда воздух был спертым, а костры с трупами ещё не догорели. Когда я умру, я буду тебя слышать. Вода запоминает, Чжунли. — Он был настоящим злодеем, укравшим сердце бога, — Чжунли улыбается. — Его почти никто не помнит таким, но Аякс и не хотел этого. Вы хотите узнать, каким он был? Стела памяти. Высеченная в камне история. Не ложная — просто не совсем об Аяксе. Лишь поверхность, по которой никогда не угадаешь, каким он был. — Да, — говорит Сабрина, склоняя голову. Сяо вздыхает. Если мою историю и захочет кто-то рассказать, то пусть это будешь ты. Тарталья оборачивается, смеётся, хмурится. Вода обнимает его, преследует игриво, мчится, равняясь. У него рыжие волосы и незабываемо-синие глаза. Он стоит на скале, о которую рьяно бьются волны. Нетронутый временем. Непокорный смерти. Он улыбается, и всё освещается. Вернись ко мне однажды, думает Чжунли, и топкая любовь заполняет грудь. Это — светлая печаль, и он может с ней жить. — Тогда слушайте, — говорит Чжунли. И начинает рассказ. /// Говорят, однажды на одной из улочек Лиюэ кто-то бежал. Юноша, торопящийся обогнуть весь Тейват. Быстрый, нетерпеливый. Он с размаху влетел лбом в другого человека. Камера в его руках разбилась, и он громко начал возмущаться. Из окон невысоких домов высунулись люди — послушать и посмотреть на склоку, чтоб после пересказывать её весь день соседям. Торговцы драгоценными камнями переглянулись, улыбаясь. Кто-то сказал вот она, неуёмная юность. Выбеленная прядь в медово-медных волосах. Рубиновая серёжка. Небольшой шрам на щеке — и смешная история, стоящая за его появлением. Нарисованный хной кит на оголенной ключице — кусочек любопытной мордочки. Он распрямился и отряхнул штаны. Люди затаили дыхание. Город зашептался с ветром, с камнями, со снегом и водой. Понёс по крышам радостную весть. Он поднял голову, собираясь начать спор, хоть и был сам виноват в своей невнимательности и разбитой камере. И с этого началась прекрасная история.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Genshin Impact"

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты