Вечеринка на полтора гостя

Джен
NC-17
Завершён
21
автор
Размер:
5 страниц, 1 часть
Описание:
Каждой ночью Сергея посещает Птица, устраивая кровавую вечеринку в пыточной камере, которую Рубинштейн называет палатой. // Разумовский кричит в бессильных попытках вырваться, но понимает неизбежное: Птица сильнее. Он не отпустит, как сильно ни умоляй, пока не выскажет все, что думает.
Посвящение:
Сергею - Чумной-доктор-не-я - Горошко и его Птице, которая натолкнула на написание этой работы
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
21 Нравится 2 Отзывы 3 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
Примечания:
Электрофорез - Мертв внутри
Imagine Dragons - Cutthroat
— Интересный субъект… — хриплый смешок за спиной, будто царапая затылок, пробирается к ушам и впивается в перепонки наждачкой. Он слышит это не в первый раз и даже не в третий; в тот день, когда Сергея определили в эту больничку, доктор лично вышел встречать гостя хлебом-солью и чересчур доброй улыбкой. За которой, как оказалось, скрываются садизм и восприятие пациентов как лабораторных крыс, ведь их можно сажать в клетку и наблюдать за агонией, можно обещать невозможное. И не давать необходимых препаратов, даже если те надрывно орут через дверь, умоляя сделать хоть что-то. — Пожалуйста… — вышептывает Сергей, уткнувшись лбом в гладкую дверь. В памяти услужливо всплывает, что когда-то на эти самые двери, инвентарь и ремонт он сам отстегнул приличную сумму, прекрасно понимая, как разбираются с психическими заболеваниями в стране. «Помоги себе сам» — это точно про него. — Дайте хоть что-нибудь, доктор, пожалуйста, дайте. Я не могу больше, я не выдержу, — всхлип. Голос Разумовский сорвал еще несколько дней назад, в ужасе мечась по палате с просьбами о помощи, и теперь мог только хрипеть и шептать, раздирая и без того уставшее горло. Он бьет виском в дверь, привлекая внимание, но больше — выбивая истерику, волнами паники накатывающую с наступлением темноты. В его палате нет окон после того, как в предыдущей Сергей рассек себе лоб об осколки, умудрившись разбить, казалось, непробиваемое стекло. Но о заходе солнца он знает с точностью до минуты, когда сменяется дежурная медсестра, а вторая цокает каблуками за дверью. Доктор перекидывается с ней парой слов, снова смеется, и от этого смеха у Разумовского сжимаются легкие. — Сможешь, мой дорогой, сможешь, и не только сегодня. Мне нужно понаблюдать за тобой, чтобы подобрать терапию, а как я это сделаю, если мы заглушим симптомы? — искаженный и глухой из-за двери голос льется елеем, а по щекам Разумовского льются слезы, когда он осознает, что сегодняшней ночью ему снова никто не собирается помогать. — Мы посмотрим, что с тобой такое, и определим лучшую траекторию лечения… — Траекторию своих пыток ты определишь, — хрипит Сергей и подползает к углу палаты, барахтая ногами по полу и нащупывая плечом стену. Прикрывает глаза, вслушиваясь в стуки и шорохи в коридоре. Последние минуты тишины перед очередной ночью кошмара. Самая страшная боль — та, которую ты переживал с десяток раз и ожидаешь, уже зная, что с тобой будет. И Сергей ждет. Крутит в мыслях Imagine Dragons, покачивает головой в такт, устраивая грустную вечеринку в полном пока что одиночестве. Так ожидает прихода пыточных дел мастера пленник, считая, сколько у него осталось не вырванных ногтей. Некстати и очень кстати одновременно вспоминается Олег и его объятия, когда затраханный жизнью Сережа впадал в комнату после тяжелого дня. Наверное, это то лекарство, которое безотказно сработало бы сейчас. Но в эту самую минуту у Сергея есть только Сергей. И микрофон, установленный наискосок в левом верхнем углу палаты. — Чтоб тебя псы разорвали, — выплевывает парень в бессильной злобе, впервые в жизни настолько искренне желая кому-то сдохнуть. А после сгибается пополам, заходясь в истошном хрипе. Он пришел. — Н-нет, — воздуха не хватает; Сергей падает лицом в пол и прерывисто дышит, понимая, что не может вдохнуть, что легкие отказываются принимать кислород, а горло — разжиматься. — Н… нет… Взгляд застилает пелена горячих слез, и темная комната вовсе теряет очертания, превращаясь в темно-зелено-серое месиво. Совсем скоро — он знает — глаза перестанут различать и это. Парень заваливается набок, больно ударяясь плечом и подвздошной костью о пол, и сжимается в рулетик, что есть мочи подтягивая согнутые в коленях ноги к лицу. У него нет даже одеяла, чтобы спрятаться от монстра из шкафа. Да и то, что приходит к Сергею по ночам, не отпугнешь ночником, как чудовищ из-под кровати, по одной простой причине. Оно внутри него самого. — Как грубо. Удар. Сердце бахает в ребра и замирает, взрывной волной качая кровь по телу. Сережа зажмуривается, что есть мочи, и пытается сжаться сильнее, еще сильнее, будто от этого чужой голос уйдет. — И это все, что ты делаешь? Ревешь перед падалью, выпрашивая таблетки? Рассказать тебе, кто так делает? — шорох крыльев за спиной; стук сапог над макушкой. Птица присаживается на корточки и доверительно наклоняется к самому Сергееву уху, презрительно втягивая воздух. — Ты сопляк, слышишь? Он слышит. Слышит слишком четко, слишком ярко и реально, чтобы поверить, что это всего лишь глюк сознания, который Сергей сам же и создал. Так не бывает. Слишком реально. Слишком ощутимо. Слишком страшно издать звук. — И как ты думаешь выбираться?! –пинок под ребра выбивает оставшийся воздух, заставляет выгнуться дугой и боли и сморщиться в попытке перетерпеть. Когда Птица злится, он всегда так делает — просто бьет. Так было в ту ночь с Громом, и, видимо, Птице понравилось настолько, что эта тварь решила продолжить на своем же создателе. Удар носом обуви четко в позвонок, затем в копчик; парень скулит собакой от простреливающей боли, пытается отползти к стенке. Но чужая рука впивается в волосы, сжимая их в кулаке, и Разумовский кричит в бессильных попытках вырваться. Брыкается, бьет ногами об пол и вертит головой, что есть мочи, но продолжает понимать неизбежное: Он сильнее. Он не отпустит, как сильно ни умоляй, пока не выскажет все, что думает по поводу сложившейся ситуации. Птица поднимает его голову над полом, сильнее вцепляясь в волосы, корни которых горят адски, будто вырываются вместе с кожей. — Посмотри на меня, — предлагает Он, поворачивая лицо Разумовского под удобным углом. Шея сворачивается, вызывая ломоту, и Сергей выворачивается в ответ чужим движениям, перекатываясь и падая на колени. — Я сказал смотреть! — Волосы дергают вновь, вызывая шипение. Из-за смирительной рубашки парень только и может, что водить плечами и извиваться змеей, будто это ослабит чужую хватку. Он прерывисто дышит и вжимает голову в шею, когда видит в дюйме страшное темное лицо, искаженное яростью, и впивающиеся желтые глаза. — Я предлагал тебе план. Не один план, — вкрадчивым шелестящим голосом отчитывает тварь, растягивает слова, потряхивая чужую голову методичным движением руки. — Мои решения всегда вытаскивали нас за шкирку, я справился с уродами, которые давили на твое дело, я справился с зажравшимися суками, отравлявшими город! — Птица повышает голос, выпускает когти и наотмашь царапает пятерней по лицу, прорезая и вспарывая его до мяса. Сергей орет истошно остатками голоса, чувствуя на лице пламя, будто его окунули в тлеющие угли. Он ощущает каждую клетку кожи, которая отзывается режущей болью, чувствует, как вытекает из каждой царапины кровь, смешиваясь с солеными слезами и вызывая новые болевые волны. — Пусти… — двигает одними губами, сводит дрожащие брови. — Пусти меня, я прошу тебя, просто уйди. Я плохой, я слабый, я не подхожу тебе, просто уйди, найди себе другого. Уйди! Он срывается на истерику, плачет со всей силы, будто больше никогда в жизни не сможет, а раны горят, обжигая лицо, синяки отдают болью по телу. — Нет! — на секунду открыв глаза, Разумовский в ужасе дергается от изуродованного яростью лица напротив, чьи глаза выпучены от злобы, а рот искривлен в ругательствах. Птица швыряет его в кровать; звенит каркас, режущим скрипом проезжаются по полу железные ножки. Воздух сдавливается в груди, как схлопнутая подушка, и Сергей трясется в конвульсии, не в силах вздохнуть. Все его органы сжаты, челюсть окаменела и не может двигаться, и по всему телу идет трясучка, сковывающая волю. Он дрожит в панике, как ребенок, спрятавшийся под кроватью от родителя с ремнем. — Я слишком много вложил в нас, чтобы ты все разрушил, — Он снова близко, извивается, приникнув к полу, глядя прямо в глаза подрагивающему лежа на боку парню. Темные глаза широко раскрыты, кожа мертвого цвета покрывается черными венами, трупные губы обнажают оскал. — Ты будешь делать, как скажу Я, — говорит Он веселым, на грани срыва, голосом, сквозь сжатые зубы. — Ты будешь делать это своими руками, делать, когда скажу Я, и не устраивать мне истерик. Мы выберемся, хочешь ты того или нет, и ты поможешь мне, даже если будешь под себя ссать от страха. Парень скулит, зажимаясь под кровать, бьет о ножки кровати пальцами ног до страшной боли и срывается на крик, орет надрывно, без остановки, на сколько хватает того воздуха, что удается поймать за доли секунды. Он видит темноту и смятые чужие черты, страшное лицо и когтистые пальцы, что вновь тянутся к лицу. Сергей бьет спиной в стену в надежде ее пробить и продолжает истошно хрипеть, захлебываться слюной и кровью, ему страшно, настолько страшно, что он не разбирает больше, что ему говорят, что Он говорит, кладя на впалую щеку ладонь. — Мы выберемся отсюда очень скоро, и тогда… Последнее слово тонет в звоне в ушах и шуме, будто в голову влили море. -- — Еб твою мать, он как это натворить успел?! — молодой работник больницы хватается за голову, протирает глаза кулаками и вновь заглядывает в палату через выдвижное окошко в двери. — Он че, совсем бешеный? Нет, пиздец, на моей памяти это впервые. Ну его нахуй. Пиздец. Перед взором медбрата — разгромленная вдребезги палата, если можно так назвать то, что от нее осталось. Кровать, тяжелая, с металлическим каркасом, завалена на бок в метре от изначального места; матрас лежит плашмя на полу, пестря размашистыми следами крови, а подушка разодрана и выпотрошена, остатками вися на ножке кровати. Коричнево-красные перья сбились в комья и валяются ошметками, как сгнившие органы. То тут, то там видны багровые следы, но особенно много их на стене справа, в самом низу. Они размазаны и вляпаны, будто кто-то водил по стене окровавленной шваброй или вбивал лицом человека. — Расколошматил себя сегодня, — комментирует невзначай санитарка, везущая тележку с чистым бельем. — И чего его не успокоют. Убьется же ж. Женщина уходит, поскрипывая колесами тележки, оставляя медбрата в глубоких размышлениях. — А реально, че не делают с ним нихера? Самим же больше работы. Он, наконец, входит в палату, затылком ощущая какую-то нечисть, которая проходится по шее скребущим холодком. -- Солнечный свет льется в чистые окна, оставляя на полу и стенах золотые полотна, разрезанные тонкими тенями от решеток; лучи играют на воде, из которой торчат острые коленки Разумовского. — Рядом с палатой не было санитара. Он всегда должен быть, — хрипит тот, обнимая ноги. Что они, что руки пестрят синяками, расцветшими ночью. Мальчик худенький, острый, будто ему лет семнадцать. Не скажешь, что это создание совершило столько убийств и распотрошило палату. — Я звал. Никто не ответил. Рубинштейн ставит чашку на белую тумбочку и разглаживает халат на коленке, вглядываясь в пациента. Даром, что программист и предприниматель — все знает, все подмечает, везде найдет недостающую деталь. Вот только так и не научился, что лезть без мыла можно не везде. — Потому что никто не слышал, — спокойно отвечает врач, устанавливая зрительный контакт. — Ты часто кричишь во сне, все уже привыкли. Так еще и голос сорвал. Кто же тебя услышит? — он снова берется за тонкую ручку чашки и делает глоток. — Я думал, ты, Сергей, самостоятельный, а ты вон как с собой. Быть может, нам придется ужесточить условия твоего содержания. Голубые глазищи впиваются в него кусками стекла. Мокрые рыжие волосы парень даже не думал откидывать с лица и выглядел сейчас жутковато даже для Рубинштейна. — Сука, только попробуй. — Даже так, — доктор рассматривает полупрозрачное дно чашки, нарочито-незаинтересованно приподнимая брови и дуя губы. — Я ведь тебе вон какую красоту: и отдельную палату, и водные процедуры, живи в удовольствие. Ты, говорят, рисовать любил в школе, я уже задумывался о том, чтобы организовать художественную терапию… Но, видимо, придется отложить. Взгляд, которым на него смотрит мальчишка, непередаваем. Вениамин усмехается, делает пометки в блокноте. С появлением новых раздражителей он видит все новые и новые черты поведения, взять хотя бы фееричные монологи, которые были записаны этой ночью. Поэтому он и отказывается давать Разумовскому какие бы то ни было успокоительные: еще не изучены глубины этого расстройства. — Впрочем, возможно, краски и бумагу мы тебе дадим. Однако придется без кистей. Сам понимаешь. Плеск. Сергей водит по воде рукой, рассматривая, видимо, солнечных зайчиков, сверкающих по поверхности. Спустя полминуты ему надоедает монотонное занятие, и парень опрокидывает на голову горсть воды из сложенных рук, будто купается в горячих источниках, а не в одной из немногих ванн больницы. Когда Разумовский поворачивается, Рубинштейн ломает карандаш о блокнот. На него смотрят отливающие желтым, полные осознанной злобы и безнаказанности глаза. — Я очень скоро выберусь отсюда, зажравшаяся ты тварь, и ты пройдешь через такой ад, что будешь скулить, как раздавленная псина. — Многообещающе, — Рубинштейн подзывает стоящего неподалеку санитара и встает, забирая блокнот и чашку и невзначай оставляя на тумбе карандаш и пару листов. — Но все зависит исключительно от хода лечения. Так что в твоих же интересах вести себя хорошо. Поворачиваясь к Разумовскому спиной, он физически ощущает размер топора, которым пациент готов проломить ему череп.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Майор Гром / Игорь Гром"

Ещё по фэндому "Майор Гром: Чумной Доктор"

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты