Поезд излома. Следующая остановка — перекресток миров

Джен
PG-13
Завершён
5
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
15 страниц, 1 часть
Описание:
Три похожих и совершенно разных парня в одном купе. За окном — дождь и серость, а внутри — вихрь эмоций.
Посвящение:
Волчонку) Спасибо за потрясную историю и потрясного Рема!
Примечания автора:
Фанфик-кроссовер по фанфикам "Призрак в конце коридора" (https://ficbook.net/readfic/10172643), "От реальности до правды..." (https://ficbook.net/readfic/10665413) и "Мальчик и его волк"(https://ficbook.net/readfic/10008526).
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
5 Нравится 2 Отзывы 0 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
Несмотря на распахнутое окно, в палате было жарко и душно. На лбу у спящего Ремуса выступили капли пота, он беспокойно ворочался, стискивая в руках одеяло и дыша неровно и часто. Внезапно чья-то холодная ладонь сдавила ему горло, а другая зажала рот и нос. Ремус попытался стряхнуть их с себя, подскочил на постели, размахивая руками, но палата была пуста. Спрятаться в ней было решительно негде, вот только ручка на двери все время подергивалась, словно кто-то пытался войти. Затем она медленно повернулась вниз, и послышался глухой удар. Кто бы ни был за дверью, он очень хотел попасть в палату. На стуле возле кровати лежал футляр со скрипкой. Ремус схватил его и бросился к окну. Оно выходило в крошечный, занесенный снегом больничный дворик. В этот момент раздался громкий щелчок, и дверь стала медленно открываться. Недолго думая, Ремус закинул футляр на спину и спрыгнул вниз. Приземлился он удачно — палата оказалась на первом этаже, до земли было всего футов восемь, — и отделался только содранной кожей на ладонях. Ремус хотел вытереть их о больничную пижаму, и с удивлением обнаружил, что на нем его собственные старые брюки и свитер, отданный Сириусом. Впрочем, это было только началом странностей: подняв голову, Ремус не увидел ни дворика, окруженного высокой стеной, ни самой больницы. Он стоял посреди пустой вокзальной платформы, концы которой терялись в белом тумане. Тут послышалось шипение и лязг, а спустя несколько мгновений к платформе подошел темно-синий поезд. Дверь одного из вагонов была открыта. Ремус еще раз огляделся по сторонам, надеясь, что это дурной сон, который вот-вот развеется, но все оставалось по-прежнему. Терять было нечего, и он шагнул в вагон. Все купе были заперты, единственная открытая дверь оказалась на другом конце вагона. Ремус примостил футляр в угол, сам сел рядом и наконец вытер ладони. Раздался оглушительный свисток, колеса застучали — поначалу медленно, с каждой секундой набирая скорость, — и поезд, вынырнув вдруг из тумана, помчался в неизвестном направлении. За окном в сумерках расстилалась степь, заросшая изжелта-бурой травой, небо закрывали плотные тучи. Ремус прикрыл глаза и вскоре задремал под мерное покачивание вагона и стук колес.

***

На улице вовсю валил снег. Что Джеймс и Сириус могли найти в такую погоду в лесу, а главное, зачем идти именно сейчас, в сумерки, Римус решительно не понимал. Однако мальчишек так трясло от неожиданной находки, что он только вздохнул и пошел за фонариком. Римус точно помнил, что он лежит в маленьком отделении чемодана, хотя не доставал его с самого приезда. Но на месте фонарика не оказалось. Римус посмотрел в большом отделении, перерыл ящики стола, пошарил в шкафу и заглянул на полку — может, оставил его там вместе с книгами. Бесполезно. Отчаявшись, Римус заглянул под кровать, и сквозь зубы выругался. Чертов фонарик преспокойно лежал у стены. Как он там очутился, было совершенно непонятно, но Римуса это сейчас интересовало меньше всего. Распластавшись на полу, он залез под кровать и, кашляя от пыли, потянулся к фонарику. В этот момент снизу раздался истошный вопль. Кричал Джеймс. Римус дернулся вверх и тут же больно ударился затылком о доски кровати, про которую напрочь забыл. Выбравшись из-под нее, он кинулся к двери, прогоняя непрошенные воспоминания. Новый крик — теперь это был Сириус — застал его у самой лестницы. Отвлекшись на него, Римус не увидел складки на ковре, запнулся и кубарем слетел вниз. Если бы не этот самый ковер, он, наверное, переломал бы себе все кости. Впрочем, и полученных ушибов было достаточно, чтобы в глазах потемнело, а все тело на малейшее движение отзывалось болью. Особенно ныли локти и затылок, которым Римус умудрился стукнуться еще раз. Спустя пару секунд темнота перед глазами немного рассеялась, и то, что он увидел, заставило его подпрыгнуть так резво, словно не он только что свалился с лестницы в добрых двадцать ступенек. Реддл-холл исчез. Вместо него вокруг был густой белый туман, а сам Римус стоял на пустой железнодорожной платформе. В паре футов валялись его кепка и осенняя куртка. Едва Римус успел одеться и кое-как стряхнуть приставшую к свитеру пыль, из тумана с грохотом появился синий поезд. Он затормозил у платформы, и Римус оказался напротив распахнутой двери вагона. Попытка рассеять наваждение, ущипнув себя, ничего не дала, и Римус забрался в вагон — возвращаться ему все равно было некуда. Дверь в первое купе была закрыта. Во второе тоже. И в третье. Поддалась только самая последняя. В этом купе уже сидел парень, по виду не старше Римуса. Он молча кивнул на вопрос, можно ли сесть, и продолжил смотреть в окно отрешенным, безучастным взглядом, правда, подвинулся ближе к углу, где стоял футляр для скрипки. Римус устроился у окна, и поезд почти сразу тронулся. Через несколько секунд туман рассеялся, уступив место синим сумеркам. В них смутно виднелась раскинувшаяся до горизонта равнина. Откинувшись на сиденье, Римус незаметно для себя начал клевать носом, а потом и вовсе заснул.

      ***

Ночью шел дождь, и в в подвале повсюду стояли лужицы, полные ледяной воды. Стены блестели от влаги, с потолка капало. Сырость забралась даже в трещину, куда Ромка прятал рюкзак, и превратила бинты в мокрый грязный комок. Одежде досталось меньше, но и она порядком промокла. Ругаясь на чем свет стоит, Ромка вытащил бутылку со спиртом, отыскал наименее пострадавший кусок бинта и попытался протереть самые крупные раны. Вышло так себе. Оставалось только скрипеть зубами и думать об общаге и душе с хорошим куском мыла. Ромка осторожно глотнул спирта и с трудом напялил на себя тяжелые брюки и рубашку. Толстовку он хотел было оставить в рюкзаке, но передумал: спирт спиртом, а перспектива простудиться ему совершенно не улыбалась. Взявшись за лямку рюкзака зубами — спину словно огнем обжигало, стоило едва прикоснуться, — Ромка ухватился за торчащую из стены ступеньку-скобу, поставил ногу на нижнюю и полез вверх. Влажные, закоченевшие пальцы почти не слушались. У самого люка одна рука соскользнула, и Ромка, лишь каким-то чудом удержавшись на скобе, громко чертыхнулся. Нашел ногами скобы, спустился и вытер руки о толстовку. Затем достал бутылку и сделал новый глоток, еще меньше первого. Стало не так холодно. Второй раз Ромка лез медленнее, отпускал предыдущую скобу только убедившись, что держится крепко. Выбравшись из подвала, он в изнеможении растянулся на полу и закрыл глаза, переводя дух. Но долго разлеживаться на холодном бетоне в мокрой одежде было нельзя. Ромка, досчитав до трех, заставил себя подняться, и тут же решил, что второй глоток спирта был лишним. Вместо закопченных стен старой заброшки перед ним, насколько глаз хватало, расстилался туман, а под ногами поблескивал металл железнодорожной платформы. Ромка потер глаза кулаками, надеясь, что это всего-навсего пьяный бред. Туман никуда не делся, а вот одежда каким-то мистическим образом высохла и больше не тянула вниз. Однако на этом фантасмагория не кончилась: из тумана скрежеща тормозами, выехал серовато-синий поезд и остановился возле платформы. Дверь вагона прямо напротив Ромки была распахнута, как бы приглашая внутрь. Происходящее все больше и больше походило на сон или бред, и Ромка, махнув рукой, шагнул внутрь. В вагоне была всего одна незапертая дверь — в противоположном конце коридора. На всякий случай постучав прежде, чем входить, Ромка заглянул внутрь. Двое мальчишек, сидевших в купе, тут же повернулись к нему. Во взгляде одного читалось любопытство, другой косился с откровенной тревогой. Заметив, что Ромка мнется в дверях, любопытный жестом пригласил его войти. Это было очень кстати: ноги Ромку уже не держали, и он с удовольствием плюхнулся на сиденье. Стоило ему опустить рюкзак на пол, как поезд ожил, загудел и тронулся. Туман исчез, как по волшебству; вместо него за окном в синих сумерках лежала равнина, заросшая чахлой желтоватой травой, а по небу двигались темные плотные тучи. Поезд стремительно уносил троих ребят в неизвестном направлении. Ромка вытащил из рюкзака сигареты, приоткрыл окно и закурил, чтобы немного притупить ворочавшееся внутри острое чувство голода. Уперевшись локтями в колени — спину по-прежнему саднило, — он стал потихоньку рассматривать своих соседей по купе и с каждой секундой все сильнее убеждался в том, что все происходящее просто не может быть реальным. Сидевший напротив него мальчишка, тот самый, что смотрел с любопытством, опережал его в росте на добрых полголовы, а в возрасте наоборот, уступал. И при этом был удивительно похож на самого Ромку. У него было то же вытянутое, заостренное лицо с бледными шрамами, так же лезла в глаза русая челка, те же тонкие длинные пальцы ни на миг не переставали двигаться. И было в этом странном мальчишке еще что-то очень знакомое. Ромка не мог понять, что именно, но нутром чувствовал, что это что-то может объяснить, почему они так похожи. Мальчишка почувствовал, что его рассматривают, обернулся, и Ромка перевел взгляд на другого паренька. По сравнению с живыми, нервно-подвижными реакциями первого, лицо этого походило на восковую маску. Он был совсем светлый, нездорово-бледный и пытался занимать как можно меньше места, вжимаясь в угол, где стоял футляр со скрипкой. Но Ромку куда больше заинтересовало другое. Этот паренек тоже был весь в шрамах. Они были такие глубокие и страшные, что по сравнению с ними шрамы Ромки и первого мальчишки казались обычными ссадинами. И от этого паренька тоже исходило что-то. Оно было еще сильнее, и внутри у Ромки в ответ на него поднималось свое нечто, которое он тоже не мог ни понять, ни описать. В голове мелькнула мысль: может, они трое попали на этот странный поезд не просто так? Задумавшись, Ромка нечаянно выдохнул дым не в окно, а в купе. Паренек со скрипкой недовольно наморщил нос и отодвинулся еще дальше в угол, мальчишка напротив закашлялся и тихонько попросил: — Нельзя ли потушить сигарету, пожалуйста, — он говорил по-английски, но как-то чуднó, выделяя буквы «о». Шотландец, что ли? Нет, у тех, кажется, акцент на «р». — Конечно, прошу прощения, — затушив сигарету, Ромка смял ее и щелчком выбросил за окно. — Окно закрыть? — Да, пожалуйста. Холодно, — подал голос скрипач. У него был тот же странноватый акцент, только еще сильнее. Говорил он глухо и отрешенно — так же, как смотрел. Окно закрылось с негромким стуком, и наступила тишина. В купе неожиданно стало очень душно, нестерпимо захотелось глотнуть свежего воздуха. Молчание с каждой секундой становилось все более неловким, Ромка физически чувствовал, как напряглись его попутчики. Повернувшись к скрипачу, он указал на футляр и негромко спросил: — Давно играешь? — С трех лет, — поколебавшись, ответил скрипач. — Обалдеть. А сейчас тебе?.. — Семнадцать. — Ничего себе, — Ромка присвистнул. — Это, получается, четырнадцать лет? Круто. Я никогда не понимал, как люди играют на скрипке. На гитаре хоть лады есть, а тут… магия какая-то! Скрипач промолчал, но в его пустом взгляде мелькнуло нечто похожее на удивление, смешанное со смущением. Эта короткая вспышка подбодрила Ромку. Он осторожно придвинулся ближе. — А ты откуда? У тебя акцент необычный, не могу понять, какой именно. — Валлийский. Я из Уэльса. Мы там раньше жили, потом переехали в Суррей, — голос скрипача еле слышно дрогнул. Ромка, не придав этому особого значения, обратился к высокому мальчишке: — Ты, выходит, тоже?.. — Да, — кивнул тот. — Я из Кардиффа. А ты? — Санкт-Петербург. Я русский. Кстати, меня зовут Роман. Роман Волков, можно Рома. Мальчишка с улыбкой пожал протянутую ему ладонь. Пальцы у него были шершавые и холодные. — Очень приятно. Я Римус Люпин. — Как цветок? — А я все ждал, когда кто-то наконец пошутит, — усмехнулся Римус. — Вообще, «lupus» на латыни значит «волк», но цветок запомнить проще. — Да уж, у нас с латынью как-то не очень, — Ромка повернулся и увидел, что скрипач не отводит взгляд от Римуса, а его лицо вытянулось от удивления. — Что случилось? — Да ничего, — скрипач тряхнул головой и снова нацепил на себя выражение безразличия, — просто я тоже Люпин. Ремус Люпин. — Вы что, братья? — глупость сказанного дошла до Ромки только после того, как оба Люпина отрицательно замотали головами. — Да, дела… Опять наступила тишина, еще более напряженная чем в прошлый раз. Рем положил футляр со скрипкой себе на колени и рассеянно гладил его. Кожа у него на ладонях была ободрана, и он морщился, когда случайно задевал острый угол футляра. — Что у тебя с руками? — Н-ничего, — Рем вздрогнул и сцепил руки. — Ты их ободрал и можешь занести инфекцию. У меня есть спирт, давай обработаем. Ромка посмотрел на него, но не смог разглядеть в его лице ничего, кроме пустоты и отрешенности. Глаза Рем прятал, глядя в пол. Потом вдруг рвано выдохнул и закатал рукава свитера, показывая красные ссадины. Почти во всех темнели песчинки, которые ему не удалось оттуда вытряхнуть. — Ну, могло быть хуже, — вынес Ромка вердикт, расстегивая рюкзак и принимаясь искать бинты. Они оказались на самом дне и почему-то весили несколько больше положенного. Ромка потряс их; на пол упал маленький черный камешек, похожий на звезду с отколотым лучом. Римус первым протянул к нему руку. Хмурясь, повертел в пальцах, а потом молча вытащил из кармана куртки точно такой же камешек, только не черный, а сероватый. Ромка оторопело перевел взгляд с камешков на Римуса и обратно. Становилось все страннее и страннее. В этот момент, словно завершая череду невероятностей, щелкнул замок на футляре скрипке. В руке Рема поблескивала еще одна изувеченная звездочка, на сей раз желтовато-белая. Протерев глаза в надежде наконец очнуться и убедившись, что все осталось по-прежнему, Ромка осторожно взял протянутый Римусом камешек и спросил: — Где ты его нашел? — У реки. Там было полно камешков. Я искал гладкие… —…которые хорошо ложатся в руку, — тихо продолжил за него Рем. — Ими здорово пускать блинчики. — У него уже тогда был этот скол, — Ромка тоже понизил голос почти до шепота. — И мама сказала, что он не простой… —…она говорила, что такие странные вещи приносят удачу. И что их обычно прячут в самом надежном месте… —…под кроватью, в самом дальнем углу вынималась половица, и получалась маленькая щель… —…он как раз туда помещался, и никто не знал, что там что-то есть. Было так забавно, когда кто-то подходил к кровати, и ты знал, что они не знают… Они подхватывали рассказ на полуслове и так же, не договорив, умолкали. Все это время каждый неотрывно смотрел на камешек в своей ладони. Едва рассказ окончательно затих, Римус вполголоса произнес, не обращаясь ни к кому конкретно: — Что это все значит? Как такое вообще может быть? Ромка спрятал камешек в рюкзак и задумчиво пробормотал: — Тут, мне кажется, два варианта. Либо это огромное совпадение, в которое я не верю. Либо… ты слышал про параллельные вселенные, где существуют разные версии одного человека? — Да, что-то такое читал. А ты хочешь сказать… — Что мы трое — одна и та же личность из разных миров, да. Звучит бредово, согласен. Но это объясняет, во-первых, то, что мы похожи внешне… — Во-вторых, наши имена, — подхватил Римус. — Правда, у тебя… — Укладывается в схему. Ты сам сказал — «lupus» значит «волк», а я Волков. Ну, и в-третьих… Ромка замялся. Он был уверен в том, что собирался сказать, но не знал, как отнесутся к этому остальные — тема была далеко не из приятных. Из замешательства его вывел Рем, который сказал ровным, ничего не выражающим голосом: — В-третьих, это объясняет то, что все мы оборотни. — Встретившись взглядом с Ромкой, он кивнул: — Да, я тоже это почувствовал. — Но я не оборотень, — покачал головой Римус. — У меня вестафилия. — Что? — Вестафилия, болезнь такая. Я регулярно теряю над собой контроль. Не помню кто я, что творю… Ко мне в такое время соваться нельзя — вест во время ломки запросто может убить. — А… а какие-нибудь изменения при этом бывают? — аккуратно поинтересовался Ромка. — Да, отрастают когти, клыки, глаза желтеют. — Похоже на неполную трансформацию, — заметил Рем. — Думаю, это можно считать. — С ума сойти… — выдохнул Римус, откидывая назад челку. — Рассказать — не поверят. Сириус, наверно, решит, что я без него пошел и напился. — Сириус? — Ромка вспомнил всех своих знакомых. Подходящая кандидатура была всего одна. — Это такой самоуверенный, с длинными черными волосами и лицом какого-то античного бога? — Ага, он самый. Усмехнувшись и поймав ответную улыбку, Ромка подсел к Рему и открыл бутылку. Пахнуло спиртом, оба поморщились, и Рем неуверенно протянул руку. Ромка бережно взял его за запястье и тут же почувствовал, как волк внутри Рема оскалил клыки и недовольно заворчал. Его собственный зверь тоже ощерился, предупреждающе рыкнув. «Я не причиню вреда. Я свой, разве ты не чувствуешь? " Это помогло. Волк несколько мгновений изучающе принюхивался к Ромке, а потом замолк, позволив ему обработать ссадины Рема. Тот, когда его наконец отпустили, выдохнул с заметным облегчением и вновь притянул к себе скрипку. А Ромка повернулся к Римусу, продолжая прерванный на середине разговор: — Так что ты говорил про этого твоего Сириуса? — Что он решит, что я без него напился, и обидится. — А вы с ним что, на брудершафт выпиваете и поодиночке не ходите? — фыркнул Ромка. — Да нет, мы один раз в пабе посидели, и все. Едва в неприятности не влипли. Я вообще на самом деле… — Не хотел идти? А он предложил, улыбнулся, и ты не смог отказаться? Так и думал. Мой такой же. Подбил меня песни с ним горланить на всю общагу. Я ему тоже ни слова возразить не сумел. Но вообще оказалось, что он не такой мудак, каким обычно кажется. — Ну, мой не то чтобы мудак, — Римус неопределенно дернул плечами, — он просто… — Самоуверенный нахал и этим бесит? — Бывает, да. И любит поступать по-своему, как ему хочется. — Твой тоже? — неожиданно заговорил Рем. Его глаза опять вспыхнули, и в них ясно была видна горькая обида. — Говорит, что любит тебя, что это навсегда, а потом идет и целуется с другим парнем? Римус молча уставился на него, вытаращив глаза. Рем, кажется, сболтнул лишнего, потому что опустил взгляд и стал накручивать на палец вылезшую из шва нитку. — П-погоди, — Римусу все же удалось взять себя в руки, — как это — ц-целуется? Ответа не последовало. Рем стал совсем белым, его рука, лежащая на футляре со скрипкой, сжалась в кулак. Ромка понял: ситуацию надо брать под контроль. Интересно, как можно дожить в современном обществе до шестнадцати лет и даже не разу не слышать о таком? — Эм, понимаешь, Римус, — осторожно начал он, — обычно бывает так, что мальчик с девочкой встречаются, влюбляются и живут долго и счастливо. Или не живут, тут кто как семейное счастье строит. А иногда бывает, что встречаются два мальчика. И они тоже друг в друга влюбляются. Даже спят вместе. Таких мальчиков называют гомосексуалами или, если коротко, геями. — На лице Римуса отразилось такое неподдельное удивление, что Ромка не выдержал: — Боже, да как об этом можно не знать? Двадцать первый век на дворе! — Вообще-то двадцатый, — поправил его Римус. — Двадцатый? Выходит, мы еще и из разного времени? Офигеть… А какой у вас там год? — Восемьдесят пятый. — Семьдесят седьмой. — Да, действительно, чему я удивляюсь… Тогда надо еще кое-то сказать: в ваше время геев очень многие, эм, недолюбливают. — Почему? — Потому что это отклонение, — глухо проговорил Рем. — Ну, знаешь, — Ромка покачал головой, — раньше и обычный секс считался грехом и порицался. В СССР вообще «не было секса». Людей это что, останавливало? Мужчины и женщины переставали спать друг с другом? Нифига! И потом, от того, что вы с ним встречаетесь, кому-то плохо? Кто-то от этого страдает? Вы кого-то ущемляете в его правах? — Это не имеет значения. Ему на меня плевать. Он был со мной просто… не знаю. От безысходности. Потому что я такой же. И как только подвернулся кто-то лучше… — Рема было едва слышно. Голос его дрожал. — Но если он так поступает, — робко проговорил Римус, — может, не стоит… Он умолк, не договорив и залившись краской. Ромка догадался, куда он клонит, и поддержал: — Не стоит так переживать? Такие люди не заслуживают того, чтобы из-за них страдали. — Я знаю, знаю… Но волк не хочет отпускать его. Сириус ему нужен. Волк опустил уши. «Он врет» — ясно разобрал Ромка в его порыкивании. — Волку? Или все-таки тебе? — Он мне не нужен, — равнодушно отрезал Рем. — Ему на меня плевать, и мне на него тоже. Да, он поступил, как мудак, — с внезапной горячностью воскликнул он, не давая Ромке перебить себя, — и что с того?! Он не один такой, они все такие! Им всем… всем плевать! Даже родным! Отец меня уже давно похоронил, а мать умерла из-за меня, из-за меня! — Господи, какой ужас, — прошептал Римус. Он протянул руку, но Рем отшатнулся, зло глядя исподлобья. — Послушай, — Ромке было откровенно не по себе, и голос дрожал, несмотря на все усилия, — я понимаю, ситуация хреновая, но не может все быть настолько… — Не может?! — прорычал Рем, вскочив с места. — Да еще как может! Ты нихрена не понимаешь, ты не можешь понять! Ты не знаешь такой жизни, не знаешь, каково это! Он сжал кулаки, шагнул к Ромке, и вдруг, содрогнувшись всем телом, отступил назад. Ярость с него как рукой сняло; он закрыл лицо руками и повалился на сиденье. Плечи у него затряслись, раздался тихий всхлип, за ним другой. Ромка хотел сказать что-нибудь, что могло бы помочь, однако Римус остановил его движением руки. Сев рядом с Ремом, он обхватил его за плечи. Тот отнял ладони от лица и посмоторел на Римуса так, словно он встал на голову. — Разве тебе не… — Нет. Это вообще не имеет значения. Все имеют право на счастье. И знаешь, — Римус ободряюще улыбнулся, — мне кажется, твой Сириус тебя правда любит. Он еще вернется, я чувствую. И, наверно, будь он тебе совсем безразличен, не было бы больно. Я в этом не разбираюсь, но мне кажется, что это правда любовь… В глазах Рема показалось что-то, напоминавшее надежду. Он не улыбнулся, нет — лишь уголки губ слегка дернулись вверх. — Спасибо. И… простите меня, я… я не хотел, чтобы все так… — Ничего, со всеми бывает. Давайте-ка выкурим отсюда все эти нервы, — Ромка приподнял оконную раму. В купе ворвался ветер, а вместе с ним — раскаты грома. Небо за окном стремительно темнело. — Да, давненько я в грозу не попадал. Ничего, бог даст — пронесет. Он вернулся на свое место и почуял странный, очень аппетитный запах, исходивший от его рюкзака. Фантасмагория, похоже, и не думала заканчиваться, наоборот, подкидывала все новые невероятности. В рюкзаке оказался бумажный пакет, а в нем — добрая дюжина румяных, совершенно умопомрачительных с виду пирожков. Рядом обнаружился термос и три пластиковые кружки. Ромка на глазах у открывших рты ребят разложил все это богатство на столике у окна и приглашающе махнул рукой: — Я не знаю, который час, но что-то мне подсказывает, что самое время — пообедать. Или позавтракать, кому как. Давайте, садитесь ближе. Повторять дважды не пришлось. Несколько минут слышно было только, как шелестит пакет и плещется чай в термосе. Рему разговор и еда пошли на пользу: он сел прямее, больше не прятал глаза, да и смотрел осмысление, даже как будто повеселел чуть-чуть. Ромка тоже ощущал прилив сил. Оно и неудивительно — пирожки были еще горячие и просто потрясающие. Совсем как у тети Марины. На какую-то секунду Ромка забыл, где находится, и в шуме ветра ему почудился скрип старого флюгера-корабля, а стук колес обернулся громким тиканьем древних ходиков. В реальность его вернул голос Рема: — Можно вопрос? — Что? А, да, конечно. — А у вас есть кто-то… ну, к кому вы что-то чувствуете? Симпатию, например. Римус вместо ответа покраснел и уткнулся носом в чашку. Ромка с усмешкой потрепал его по плечу: — Так, все, ты попался. Как ее зовут? — Я не уверен, что это то чувство, о котором говорит Рем. У меня просто… — Прерывается дыхание, потеют ладони, язык отнимается? Хочется либо смотреть на нее вечно, либо сквозь землю провалиться, чтобы она не видела, что ты краснеешь, как помидор? — Ну, да… — Тогда диагноз ясен: любовь, первая и самая прекрасная! Так как ее зовут? — Дора, — пробормотал Римус, обращаясь скорее к чашке, чем к ребятам. — Вообще она Нимфадора, но ей не нравится, когда ее так зовут. — Нимфадора? Не Тонкс, случайно? — уточнил Рем. — Да, она, а что? — Ну, просто она племянница Сириуса, и ей, кажется, от силы года четыре. — Нет, нашей шестнадцать. И с Сириусом они не родственники. Он из Франции, а она наполовину индианка. — Индейцы, говорят, красивые, — заметил Ромка. — А твоя? — Очень. Она такая… не знаю, с чем сравнить, но она очень красивая. У нее такие косы, она сама такая изящная, ловкая. А как она здорово играет на рояле! — У-у-у, да это тяжелый случай! А она что? — А что? — Римус выглядел таким растерянным, что Ромка расплылся в улыбке. А Рем серьезно пояснил: — Она к тебе что-то чувствует? — Не знаю… думаю, нет. — Почему? — Да ты сам подумай. Я вон с лестницы спуститься не могу, чтобы не поцеловаться с каждой ступенькой. А она, она такая… — Римус со вздохом махнул рукой и обратился к Ромке: — А ты когда-нибудь влюблялся? В памяти мелькнула тугая золотистая коса, покрытые веснушками руки, серый сарафан. Кажется, что прошла уже целая вечность — а ведь это было всего пару лет назад! Ромка повернулся к окну и, подперев щеку ладонью, медленно заговорил: — Да. В девятом классе. К нам тогда перевелись сестры, двойняшки. Старшая была просто красавица, с какой стороны не посмотри, мальчишки за нее друг друга поубивать были готовы. А младшая была, ну, обычная. Не сказать, что совсем некрасивая, но ничего особенного в ней не было. И вот пока все сохли по ее сестре, я не мог нормально дышать рядом с ней самой. Тоже хотелось смотреть на нее бесконечно, но узнай она об этом — я бы сквозь землю провалился от стыда. А потом ее пересадили ко мне, потому что вокруг их с сестрой парты все время ошивались мальчишки, было шумно, а я сидел один. Это было и потрясающе, и ужасно. Я первые дни вообще ходил как во сне. А потом… — голос невольно дрогнул, в груди закололо, — потом она выловила меня после уроков и сказала, что я ей нравлюсь. — И что ты ей сказал? — Что она ошибается и это невозможно. — Но почему? Удивление, уже в который раз появившееся на лице Римуса, вдруг вызвало у Ромки волну раздражения. Неужели этот дурак не понимает таких простых вещей?! — Да потому что она не могла бы ничего ко мне чувствовать, если бы знала, что я гребаный оборотень, который вообще не должен жить! — огрызнулся Ромка. — Меня должны были убить еще тринадцать лет назад, когда Сивый меня укусил! Такой закон — оборотней под расстрел, и плевать, виноваты они в чем-то или нет! Спроси любого взрослого, что делать с оборотнями, и тебе ответят: убивать! И после этого я разве имел право принять ее чувства и сказать о своих?! Нет, нет, нет! Это была бы сплошная ложь, а когда она узнала бы правду… — остатки контроля над собой ухнули в пропасть, и Ромка истерически рассмеялся, —…господи, знал бы ты, как это мерзко — каждый божий день врать всем, кого видишь, убеждать их, что ты нормальный, такой же как они, и понимать, что ты никогда таким не станешь, что ты не имеешь права жить, а эти люди должны тебя ненавидеть! А теперь ко мне еще прицепился этот Чернов со своими расспросами, и знаешь, что самое противное? Что он реально за меня волновался, когда полез за мной в чертов подвал! И думаешь, я сказал ему правду? Нет, конечно, я смотрел ему в глаза и снова врал, врал, врал! Как же меня тошнит от этой лжи! Ромка вцепился себе в волосы и застонал от отчаяния и бессилия. Сердце ныло, словно по нему полоснули ножом, в легких горело от крика. — Я больше так не могу, — прошептал он, — не могу. Проще утопиться, чем жить вот так… — Ты что, с ума сошел? — Римус подскочил к нему, испуганно заглядывая в глаза, и схватил за плечи. Его пальцы задели свежую рану, плечо словно огнем обожгло. Ромка вырвался, закусив губу, чтобы не вскрикнуть. — Боже, прости, я не хотел! Очень больно? — Переживу, не парься… — В рану могла попасть грязь, — возразил Рем. — Спина — это куда серьезнее, ее надо обработать. Он говорил спокойно и тихо, но в его голосе было что-то такое, с чем Ромка не решился спорить. Послушно стянув толстовку вместе с рубашкой, он сел к мальчишкам вполоборота. Ворвавшийся в купе порыв ветра мазнул по незащищенной спине холодными пальцами. Ромка поежился — было очень непривычно и неловко показывать кому-то то, что он так старательно прятал всю жизнь. С другой стороны, успокаивал он себя, это почти все равно, что смотреть на себя в зеркало. — Римус, — тем же спокойным тоном попросил Рем, — закрой окно, пожалуйста, там, кажется, дождь пошел. — В стекло действительно ударило несколько капель. — Что, все плохо? — Могло быть гораздо хуже, уж поверь мне. Давай спирт и бинты. Римус, ты мне не поможешь? — Да, а как? — С перевязкой. Сумеешь? — Конечно. Послышался плеск спирта, и к спине опять словно приложили раскаленное железо. Ромка заскрежетал зубами и впился пальцами в сиденье. — Очень больно, да? — голос Римуса звучал так, словно он чувствовал то же самое. — Жить буду, а остальное неважно. Давайте дальше. Следующие несколько минут Ромка предпочел бы забыть. От боли перед глазами все плыло, хотелось присоединиться к воющему внутри зверю. Но вот Рем закрыл бутылку и и сказал, что все готово. Осторожно, стараясь не сдвинуть перевязку, Ромка оделся и обвел мальчишек благодарным взглядом: — Спасибо, ребят. Большое спасибо. — Да не за что. А… — Римус покосился на Ромку с опаской, — ты бы серьезно смог, ну, утопиться? — При моей любви сидеть у открытых окон я скорее свалюсь этажа с пятого, — мрачно пошутил Ромка. — Не дергайся, не смог бы. Родители не переживут. Отец один раз застукал меня над аптечкой, потом две недели глаз с меня не спускал. Не могу я так с ними поступить. Хотя честно, иногда хочется просто вылезти на подоконник и… Знаю, у меня крыша едет. — Ты кому-нибудь об этом говорил? — Рем сел рядом, задумчиво глядя в окно. Ромка покачал головой. — А тот парень, который за тебя волновался, как его… — Чернов. Мы учимся вместе. — Как думаешь, ему можно доверять? — Не знаю. Я полтора года считал его настоящим козлом, а теперь выходит, что я его совершенно не знаю. Хотя, если посмотреть, как с ним общается Петров, его друг, то, наверно, можно. Но ты же не предлагаешь рассказать ему все? — Знаешь, если бы не Сириус, я… я не знаю, как бы я жил дальше. Если есть тот, с кем этим… секретом можно поделиться, кто примет, станет легче, честно. — А если он психанет и побежит к ментам? Ладно я, но родители? Ты представляешь, что будет с отцом? А с мамой? Рем не ответил, но это было и не нужно — Ромка все понял. Нет, это, конечно, безумие. Кто знает, что у Чернова в голове. Сначала он был такой, теперь другой. Хотя… а, черт с ним. Надо сначала домой вернуться, а потом уже разбираться. — А ты сам когда-нибудь думал об… этом? — Нет, ни разу. Просто… просто когда ты каждый день пытаешься выжить, подышать еще хоть немного, — Рем закончил фразу с видимым усилием, — становится не до мыслей о суициде. — Я вообще не понимаю, как можно хотеть смерти, — произнес Римус после короткого молчания. — Да, конечно, в моем… в нашем положении возможностей не так много, но если сейчас все оборвать, то… да как можно просто взять и наложить на себя руки? И потом, Рома прав. Мы умрем, а те, кому мы были нужны, останутся с этим. Я бы даже если захотел, не смог бы такое сделать — я нужен нашим ребятам. Лили, Дора, Джеймс, Сириус, Джинни, Гермиона… они на меня рассчитывают. Как я их всех оставлю? — Хорошо, когда есть люди, ради которых стоит жить, — по лицу Рема снова скользнуло подобие улыбки, и Ромка поспешил поддержать его: — А еще это значит, что ты хороший лидер, раз они рассчитывают на тебя. Значит, доверяют. К Ромкиному удивлению, Римуса эти слова вовсе не обрадовали. Напротив, он тяжело вздохнул и, хмурясь, потер лоб: — Доверяют… Как мне можно доверять, если я сам себе не верю? Как это работает? Вот например, месяц назад одна из наших младших, Джинни, уронила в гостиной штору. И Крауч, это наш учитель, довел ее до припадка. Она легко могла погибнуть или остаться калекой на всю жизнь. Все обошлось, слава богу, но у нее была истерика. Я ее успокоил, сказал какую-то ерунду. И она поверила, представляете? Они мне верят, а ведь я… я их еще в первый день мог… да, конечно, мистер Реддл все контролировал, но если бы что-то пошло не так? Я бы их всех мог убить… Сцепив руки на коленях и подняв плечи, Римус уставился в пол. Говорил он тихо, сбивчиво, то и дело почти переходя на шепот. А в голосе у него звенели слезы. — Они не боятся, потому что думают, что знают меня. Но они понятия не имеют, что значит столкнуться с вестом во время ломки. А я даже в ремиссию не могу контролировать себя. Я однажды полез в драку против семерых, понимаете? — семерых, потому что один из них оскорбил маму. А когда Джеймс и Снейп устроили свою чертову дуэль и мы их растаскивали, я же едва не сломал Снейпу ребра. И после этого они мне доверяют, слушают меня… Римус вытер глаза рукавом, но это не помогло: слезы одна за другой оставляли на его щеках мокрые дорожки и падали ему на колени. Ромка растерянно переглянулся с Ремом — даже его вспышка не была такой внезапной, как эти слезы. Рем бесшумно поднялся и опустился возле Римуса. Придвинулся ближе, медленно, неуверенно протянул руку и накрыл его ладони своей. Римус вздрогнул, поднял на него удивленные, мокрые от слез глаза, и Рем тут же отпрянул, пробормотав: — Прости, я не… мне не следовало этого делать. — Боже, да что ж вы такие дерганые-то? Хотя кого я обманываю, сам не лучше. Ладно, а ну-ка идите сюда! — с улыбкой раскинул руки Ромка. Мальчишки недоуменно переглядывались, не двигаясь с места. Вот дурачки! Ромка понял, что до них так и не дойдет, вскочил, потянув их за собой. Одну руку он положил на плечо Римусу, другой обнял Рема, и мгновение спустя оказался прижат к колючему свитеру, чувствуя чью-ту ладонь уже на своем собственном плече. Стало тепло и неожиданно легко — словно не было бессонной ночи, рвущей на куски боли и холодного подвала, не было никогда леденящего душу страха и жгучей ненависти. — Смотрите, дождь кончился, — Римус указал на окно. — Степь тоже кончается, — заметил Рем с каким-то особым звоном в голосе, — и там море! И правда — тучи разошлись, и солнечные блики прыгали по простиравшейся до самого горизонта водной глади. Мальчишки выпустили друг друга из объятий, Ромка поднял раму. От морского воздуха закружилась голова, но сейчас даже это было приятно. — Никогда раньше не видел моря, — признался Римус, высунувшись из окна. — Оно такое, такое… это потрясающе. Ветер трепал его челку, она лезла ему в глаза, однако он этого не замечал, восторженно вглядываясь в искрящееся море. Ромка придвинулся ближе и негромко сказал: — Знаешь, море похоже на дружбу — оно поддерживает, помогает удержаться на поверхности. С друзьями так же. Если твои друзья тебе доверяют, ты тоже можешь им довериться. Они уже тебя приняли, дело за тобой. Римус улыбнулся и ничего не ответил. Сзади что-то звякнуло. Рем открыл футляр и нежно поглаживал скрипку. Встретившись глазами с ребятами, он вопросительно указал на смычок: — Можно? Мне… мне очень нужно это сделать. — Конечно! И Рем, улыбнувшись широко и ясно, вскинул скрипку и заиграл. Мелодия была смутно знакомая, но только когда Римус начал подпевать, Ромка узнал Битлз. Слова вспомнились как-то сами собой, и песня полилась еще веселее, зазвучав на два голоса. Казалось, что даже колеса поезда своим «ту-тук, ту-тук, ту-тук, ту-тук», отбивают ритм. Только музыка смолкла, как раздался громкий свисток, поезд стал замедлять ход и наконец совсем остановился. Ромка выглянул в коридор. Дверь, через которую он попал в вагон, была все так же открыта, и на пол падала полоска солнечного света. — Что там? — окликнул его оставшийся внутри Римус. — Кажется, мы приехали, — отозвался Ромка, возвращаясь в купе и подхватывая рюкзак. — Пошли? Они вместе прошли по коридору и выглянули наружу. Поезд стоял возле простой деревянной платформы, на самом берегу моря. От платформы в степь убегали три тропинки. — Ну, похоже, пора попрощаться, — Рем протянул узкую, бледную ладонь и обменялся с мальчишками рукопожатием. — Я рад, что встретил вас, ребята. Спасибо вам. — Тебе тоже спасибо, — Римус переводил взгляд с него не Ромку, будто хотел запомнить их лица во всех подробностях. — Как думаете, мы еще встретимся? — Не знаю, — пожал плечами Ромка, закинув рюкзак на здоровое плечо, — может быть, когда-нибудь. Но эту встречу я точно не забуду. — Да, такое сложно забыть, — согласился Рем. Оглядев тропинки, он указал на самую левую: — Кажется, тебе туда. С тропинки тянуло странным, ни на что не похожим духом, от которого внутри становилось спокойно. Эта дорога действительно вела домой. — Да, а тебе вправо. А Римусу — по центру, — кивнул Ромка. — Ну, прощайте, ребят! Удачи вам! — Тебе тоже удачи! Мальчишки еще раз переглянулись и направились каждый к своей тропинке. Они не знали, сколько придется идти, что может встретиться в дороге, но это их не пугало. Шаг за шагом внутри крепла уверенность: что бы ни случилось, они найдут силы справиться.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Роулинг Джоан «Гарри Поттер»"

Ещё по фэндому "Гарри Поттер"

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты