Осознание

«Случайностей нет. Каждый путь предопределён»

      — Я никогда не мирился с устоями.       Дерзкое высказывание вылетело из уст человека, казавшегося для обычного работника довольно сомнительного заведения с довольно сомнительными арестантами ординарной попыткой привлечь внимание к своей убогой персоне. Оно совершенно не нашло отклик в душе личности, что сидела напротив говорящего.       — Наверно, именно это меня и привело сюда, — театрально разведя руками, говорящий усмехнулся. — Несколько лет назад я и не представлял себе, что буду коротать своё время с Вашим приятным обществом. (Об этом не догадывался и я, поверь)       Мужчина, сидевший напротив этого заключённого с, мягко говоря, странной внешностью, подавил зевок. Подобные высказывания встречались ему ой как часто, даже уже начинали надоедать. Цели, заложенные в эти монологи, были разными: кто хотел просто привлечь внимание, кто хотел оправдания, а кто-то просто любил болтать. Ничего нового. Уже зная из своего опыта, этот псих принадлежал к первому типажу.       — Что вы имеете в виду?       Необходимо поддерживать беседу, это точно. Как уже показывал опыт, если молчать, то есть риск, что на тебя могут и наброситься. А сидевший прямо перед ним на табурете был наиболее непредсказуем из всех, кто вообще удерживался в этом учреждении. Так что хоть и вяло, но поддерживаем беседу. К несильному удивлению психиатра, мужчина засмеялся.       — То, что и сказал, док, — мгновенно посерьёзнев, тот наклонился вперёд. — Моё желание идти против устоев меня сюда и загрохало.       Не реагируя внешне на выпад собеседника, мужчина, тихо вздохнув, ничего не ответил. Посмотрев несколько мгновений на психиатра, заключённый принял прежнее положение, довольный исходом разговора. Или чем-то другим. Самодовольный подонок.       Еле заметно склонив голову набок, психиатр пытался сопоставить внешность сидящего перед ним, безусловно, не совсем разумного человека, с его действиями несколько дней назад. Сам факт того, что за несколько дней, да фактически часов, этот заключённый сумел сотворить столько делов… напрягало.       — Давай вернёмся к теме разговора, Освальд. Как у тебя…       — …вышло сбежать из тюремной камеры, одновременно в ней находясь?       Заключённый взорвался смехом, впервые искренним за весь их разговор. (Ты даже не знаешь, сколько времени мы потратили и тратим на объяснение этого дела)       Кашлянув, психиатр ждал окончания гавкающего хохота, который несмотря на все предосторожности принятые в этой камере все равно приводил в звериный страх.       — Вы же знаете, что я этого не делал, док. У меня железное алиби. Нет, железнобетонное.       «Железнобетонное». Видать, этот парень в свои годы не работал над грамматикой. Конечно, это распространённая ситуация у заключённых, но все равно похожие ошибки резали уши.       Но он прав, несмотря на все желание этого не признавать: на камерах и вправду виден Освальд; его лицо, манера поведения, передвижения. Черт, да на камерах даже заснято, как он срал. Но биометрические данные с места преступления ясно говорят, что в камере заключения был не Освальд. Точнее, не совсем он. Но одновременно никто не заметил, когда пришёл его двойник. А тем более, где бы он такового вообще нашёл?       — Знаю, док, что вам всем в этой дыре трудно поверить в мою невиновность, но могу поклясться на своей шкуре: двадцать девятого я был здесь как миленький.       Заключённый хотел сказать что-то ещё, но его прервал гудок, сигнализирующий об истечении времени, данного для разговора. Увидев, что психиатр молча поднимается со стула, Ли усмехнулся:       — Ну у вас и проблемки, док. Самовлюблённый придурок.

***

      — Он не раскололся.       Три слова повергли в гробовую, настороженную и пропитанную усталостью тишину компанию, что пыталась хоть как-то создать позитивный настрой.       — Ну конечно не раскололся! - Надзиратель тюрьмы нервно рассмеялся. - Это же псих, мать твою. Таким типам, как он, обвести нас вокруг пальца также легко, как посрать.       — Нет, — психиатр, про себя проклиная то, что именно его выбрали козлом отпущения, покачал головой. — Он не просто не признался, он верит в свою непричастность.       Теперь замолчавший мужчина будто своей шкурой ощущал недоумение, перерастающее в раздражённость. И все эти эмоции, казалось бы, наполняли эту комнату так же густо, как дым в популярной кальянной под вечер; а ощущение, что весь этот «туман» мешает им всем разобраться в деле становилось все больше и больше.       — Да неужели, — тучный мужчина во главе стола пытался найти хоть какие-то оправдания, — а может, он сам себе это внушил?       Вопрос разрезал неловкую тишину, будто нож горячее масло. Даже сам факт того, что, возможно, это и есть оправдание ещё одной странности в таком необычном деле давал хоть немного мотивации и уверенности, что они найдут причину всему этому беспределу, по крайне мере, не пожертвовав своим здравым рассудком.       Впрочем, ответа не последовало. Психиатр молча смотрел в крайний угол квадратной комнаты и даже не пытался что-то сказать. Смысл между строк оставался одним и тем же, а озвучить его было равносильно признанию, что он — Наполеон.       Что самое худшее, так это то, что никакие из нитей улик, подозрений и происшествий совершенно не приводили к какому-то внятному и разумному выводу. Получается, у них есть три варианта: или забить на это дело болт, игнорируя даже тот факт, что само правительство заинтересовано в тайнах этого дела, или барахтаться в море бесполезных наводок, или всем вместе двинуться умом.       Самым перспективным пока был последний вариант, учитывая рациональный уклад мозгов присутствующих.       — На сегодня собрание окончено.       Отчеканив эти слова, главарь этой компании медленно поднялся из-за стола. Один за другим люди выходили из комнаты, явно радуясь, что сегодня не было никакого нелепого брейншторма.       Дождавшись ухода каждого члена их группу, психиатр, удостоверившись, что никто не собирается возвращаться, с громким вздохом расслабился.       Это дело буквально выведало у него нервы, разум и сон.       Бывали даже моменты, когда правда хотелось поверить Ли (ведь вся биометрика, полученная на месте убийств, не была занесена в базы), но это означало лишь то, что он сам сошёл с ума.       Загвоздка была в том, что все пациенты-узники Высот не были занесены ни в одну из данных. Точнее, были сохранены только данные наиболее опасных экземпляров — Освальд же таковым до поры до времени не считался.       Двойников не бывает.       Или они что-то упускают.