Солнечный мальчик

      Темнота имела неприятное свойство казаться необъятной и бесконечной. При довольно робком понимании, что пустота не сможет навредить, приходило чувство опустошения, которое вносило свой горький осадок на донышко ещё имевшейся души. Тьма всё больше и больше давила на сознание. Тьмы было слишком... слишком много. А он так любит яркий свет. Точнее сказать, всегда любил, всю свою сознательную жизнь и в тот самый роковой день. Его страсть к свету была сравнима с любовью одуванчика к ласковому солнцу.       И сам он был похож на одуванчик. Пышная копна светлых волос, при полумраке кажущиеся совсем белыми, карие глаза, отдающие терпким янтарём, хрупкая фигурка, в которой имелась сила колоссального мужества, тонкие черты лица навевали сравнение с фарфоровой игрушкой (но это было очень и очень обманчиво). Осберт, а именно так его звали, имел лишь один существенный дефект, ставящий свою печать на его личность.       Он был немым.       И эта особенность повлияла на его дальнейшую судьбу.       Мне кажется, я должен что-то вспомнить, перед тем, как исчезнуть в этой кромешной тьме. Ведь именно это происходит после того... что обычно случается. Но что именно я должен вспомнить в первую очередь и именно сейчас? Даже не знаю... Мысли расплываются и смешиваются в кашу. Может, подумать о семье, оставшейся позади? О том, что не все люди успели получить частичку тепла от меня? Не все котята нашли свой дом? Не все поняли, что свет есть в каждом из нас? Ох, и ведь ещё я пообещал тому малышу с домашним заданием по математике. И сестра жаждала узнать от меня секрет черничного пирога. Наверное, это странно, вроде, может быть, я должен думать о том, что именно меня ждёт после полного моего исчезновения. А я всё тянусь к своей прошлой жизни. И при этом прощаюсь с прошлым. Правда в том, что я не жалею о своей смерти. Ничуть. Тот конец для меня был не самым светлым, но точно лучшим. Ведь во всём стоит искать плюсы, верно? И я всегда искал хорошее во всём.       Всегда. Даже когда мне вслед кричали «глупец», «недоумок» и «ничтожество». Я... не совсем точно понимал смысл этих слов, именно поэтому всегда помогал тем, кто кричал эти слова.       Я всегда... всегда... всегда...       Тьма неожиданно приняла мерзкую форму слизи, опутывая хрупкое тело солнечного мальчика. Даже имея при себе голос, он не стал бы даже пытаться позвать кого-либо на помощь. В пустоте никто не придёт на помощь. Сонная цепь сковывала сознание крепче любого алмаза. Осберт напрасно щурил глаза в последней попытке сопротивления (не ради спасения, скорее, ради приличия). То, что казалось безобидным, высасывало из него все жизненные силы.       Я всегда помнил всё хорошее, что со мной происходило. И то, что казалось гарантом плохого настроения, я воспринимал как рычаг для чего-то лучшего. Должно быть, так повлияла на меня семья.       Хотя они говорили странные вещи, которые я не всегда понимал. Да и сейчас не понимаю. Если они, то кто же научил меня улыбаться сквозь слёзы? Они рассказывал о том, как именно помогать людям, даже если это мелочи. Они всегда-всегда давали давали советы, когда стоит остудить ссору лучших друзей. Мне просто всегда нравилось помогать людям. Если этот мир полон жестокости, о которой все говорят, то нужно принести в него лучик света.       Ещё с пяти лет я понимал, что не смогу изменить весь этот огромный мир. Поэтому я боялся пропустить чью-то жизнь, которой нужна помощь. Без разницы, кто именно. Я просто помогал и... радовался за других. И... я до сих не понимаю, почему не все понимали, что я хочу делать добро просто так? Не знаю...       И за мою семью тоже радовался каждое мгновение. В нашей семье было не так много сбережений. Работала только мама, её звали Лили. Сестрёнка Дора (младше меня на пять лет) всё время пыталась помочь по дому и готовила вкуснейшие пирожки. Мы в нашей сказке.       Я помню, как мама укладывала нас спать. Проверяла, нет ли кроватных монстров. Приглаживала складки на нашей общей с сестрой кровати. Задавала донельзя серьёзным голосом, готовы ли мы спать. И только потом она пела красивую колыбельную. Мне тогда было десять лет и я наслаждался её мелодичным голосом.       Так было и в этот вечер. Дора улеглась к стенке, довольная тем, что отличилась в детском саду, нарисовав лучший рисунок на тему «Ночные кошмары» (она нарисовала странного великана, лишённого кожи, и что-то мне не понравилось в этом рисунке. Слишком реалистично). Я же улёгся у края кровати (любил вскакивать по утрам и мыть посуду). Мама же присела на край кровати, вся уставшая и задерганная. В её глазах сиял огонёк веселья. Она поцеловала нас в лоб по степени старшинства. Кто бы что тогда ни говорил, а она всё равно оставалась самой красивой и лучшей.       Мама спела эту же песню поистине волшебным голосом. Милые дети, идите за мной В земли, каких нет прекрасней. Милые дети, играть под луной Будем, не зная ненастий. За мною, детишки, открою я вам Мир без страданий и горя. Молю вас, не плачьте, жизнь здесь такова, Ничтожно мала счастья доля. Тише, детишки, так надлежит быть. Дух ваш печалью измучен. Милые дети, пора нам отбыть Туда, где вам всем будет лучше. Милые дети, идите за мной В земли, каких нет прекрасней. Милые дети, играть под луной Будем, не зная ненастий.       Я спрятал слёзы, уткнувшись в подушку (не хотел расстраивать), тогда как сестрёнка зарыдала во весь голос. Так и должно было быть, чтобы в наших сердцах было понимание волшебства звуков.       Именно тогда я озвучил то признание, которое почему-то мучил меня в последние дни. Тяжело мучило... Говорить мне было слегка больно, некая тяжесть в горле мешала говорить в полную силу, и всё же я тогда отважился на этот шаг.       Не знаю почему, но я показался самому себе храбрецом. — Я всегда-всегда буду любить тебя!       Мама улыбнулась так мило и хорошо, что я подумал, насколько маленькие у меня страхи. И всё же... Мне казалось, что это нужно было озвучить именно сейчас. А почему... я боялся искать ответ тогда и даже сейчас. — И я тебя тоже, Одуванчик.       Щупальца тьмы втягивали в своё холодное нутро едва тёплое тело. У темноты не было разума и логики. Оно просто хотело поглотить ещё живое тело. Пока оно ещё в пределах её досягаемости.       Я помню не так много... как-то на уроке мне стало трудно дышать. Потом вокруг меня появилась эта же тьма. Очнулся я в больнице. Рядом со мной была мама и сестрёнка. Я не понимал (и не понимаю), почему они плакали. Мне стало только чуточку плохо, а они... из-за меня... Появился приятный на вид доктор. Именно тогда я услышал такое словосочетание, как рак голосовых связок. Мне объяснили это так, что злые клетки убивают хороших клеток, и только врач, как рыцарь, сможет их прогнать. Кажется, он о чем-то болтал до этого с мамой, потому что он ей добро кивнул. Мне что-то вкололи и я уснул. Мне не было больно. Только жуткая прохлада сковывала моё горло, из-за чего не было сил на вопрос: «Почему вы боитесь за меня? Я сам смогу помочь себе и другим. Не нужно за меня волноваться. Пожалуйста!».       Откуда-то сверху взялся лучик света, что прорывал себе путь через тьму. Осберт не знал, что это такое и как это назвать. Но это что-то было похоже на гигантского человека. И при виде него стало спокойно. Он не навредит.       Меня спасли. Голос же ушёл в лету времён. Именно так получилось, что стадия болезни шла к последней стадии и помогла только удача. И я не знал... как жить дальше. Я шёл по течению. Ровно так, как этого хотелось бы мне и семье. А потом я понял, что слезами ничем не поможешь. Надо идти дальше несмотря ни на что! Жизнь дана только один раз, так пусть больше людей почувствует счастье. Я начал жизнь с чистого листа. Выучил знак жестов, которым активно стали пользоваться мама и сестра, когда им хотелось со мной пообщаться. Я всё хорошо слышал, однако практика лишней никогда не бывала.       Особенно, когда нужно кого-нибудь поблагодарить.       Казалось, что жизнь наладилась и всё пойдёт по хорошему пути.       Этот великан был костлявым до ужаса, кости буквально выпирали оттуда, где должны быть рёбра, костистые руки должны были вызывать у любимого нормального человека отвращение, вдобавок с кожей цвета почвы и с запахом молнии. Однако солнечный мальчик не почувствовал страх перед ним. Он ничего не знал о его происхождении, но ощущал нарастающее уважение к нему и... радость.       Это было странно.       Это было ненормально.       Это должно было испугать.       Но когда это Одуванчика ужасало страшное?..       Но в тот день было слишком дождливо. Я провожал Дору с её музыкальной школы. Машины неслись как угорелые. Мы... точно дождались нужного сигнала. Но одна машина проигнорировала сигнал. И тогда... тогда я понял, что должен сделать один шаг к спасению сестры. Один шаг. Один толчок. Один резкий крик. А потом... пустота.       Странно. Я вспомнил только общие моменты, но мелочи... куда-то уходит память... но куда?       Титан протянул к нему руку, впуская с собой ещё больше света. Да так много света, что ослеплял ненадолго глаза. Осберт нежился под лучами «солнца». Было слишком хорошо, что хотелось уснуть. И он уснул, убаюканный и согретый дыханием титана.       Сон нёс с собой жизнь...

***

      Ковчег за стенами Мария.       Часовых дел мастер Бентон Эдеване сонно разминался в попытках полностью проснуться. Он имел примечательную внешность. Чёрные, как смоль, волосы, серо-зеленые глаза, крепкое телосложение, высокий рост (среди соседей уж точно). Несмотря на спокойную профессию, многие считали его чудаком, да при том сомнительным. Дело было в его увлечении титанами. Он частенько их рисовал и не стеснялся показывать прохожим людям. Да только странные это были титаны, непохожие на тех, кого обычно встречали люди прошлого. И оттого почти никто ему не доверял. Конечно, ходили, если что-то ломалось, но не считали своим полностью.       Впрочем, он не особо о людском мнении думал. Ему своих хлопот достаточно было, к чему думать о плохом. Одно только несварение желудка будет.       Бентон проснулся окончательно, когда услышал писк ребенка за дверью. Едва только он приоткрыл дверь, так тут же охнул от удивления. Перед порогом двери лежал маленький комок белой ткани, в которой виднелась головка младенца. Понятное дело, хорошая мать не послала бы своего любимого сыночка к чужому человеку, значит, это была мать кукушка. Да, и такое бывает в их мире. Но что пугало, так это то, что плакал ребёнок совершенно безмолвно. Ни единого звука. Это вызывало уйму вопросов, но для начала надо было хотя бы поднять ребенка.       Когда он поднял его, так сразу же рассмеялся. Волосы крошки топорщились в разные стороны, словно пушинки у одуванчика.       Стоило также отметить, что его невозможно было смутить чем-то странным. — Ха-ха-ха-ха, да мне попался Одуванчик! Ну что же, малыш, бросить я тебя так просто не могу. Так что будешь жить у меня. И как же мне тебя назвать? Может... Осберт? Вполне неплохое имя.       Не с бухты-барахты он так решил. Кто-то так услужливо вышил имя на одеяле.