Билет на Гору Хулао

Син Цю Мошкин, Скарамучча Чимоданов и Мона Вихрова сидели в каминном зале на Большой Дмитровке, 13 и ждали возвращения Ноэль и Тартальи, отлучившихся к таксидермисту за свежими кожами для деловых корреспонденций. Им было скучно, и от нечего делать Мона стала спрашивать у Мошкина и Чимоданова, влюблялись ли они когда-нибудь. — Любовь? Для меня это неактуально! Я еще ничего реального не достиг. Подчеркиваю! У меня на это просто времени нет, — фыркнул Скарамучча. — Сейчас доподчеркиваешься! — хмыкнула Мона и грозно шевельнула бровью. — НО! Не очень-то я и боюсь… Если твоя магия и подействует на меня, то ненадолго! — заявил Чимоданов. — Почему это? — Я родился с тобой в один день. У меня изначальный иммунитет к твоей магии. Мне это Розария сказала… Рано или поздно я излечусь и отомщу. Подошлю к тебе целую кучу пластилиновых человечков-убийц! Их будут тысячи! Они полезут из всех щелей, из сточных труб, и у каждого будет в руке отравленная булавка! Мона поежилась. — Хватит с меня одного твоего Зудуки! Вечно он спрячется в какой-нибудь угол и пакостит! Недавно напустил мне полный карман зубной пасты! — примирительно буркнула она. Поняв, что выиграл этот раунд и магия Моны ему не грозит, Чимоданов довольно ухмыльнулся. — Я вот что думаю. Чем умнее и сложнее существо, тем больше времени проходит с момента, когда оно рождается, до момента, когда влюбляется. Ну, например, хомяк. Ему всего три месяца от роду, а он уже отец. В шесть месяцев — дедушка… А слон только через пятьдесят лет семью заведет. — Ты у нас что, слон? Спасибо, что признался, — сострадательно заметила Мона. — То же самое и с людьми, — не слушая ее, продолжал Скарамучча. — Иные уже в тринадцать лет остановились в развитии, ну вроде тебя, Вихрова. И что им делать дальше? Учиться неохота. В гроб ложиться вроде рано. Работать еще успеется. Вот и остается только, что влюбляться. Те же, что поумнее, вначале выучатся, в жизни устроятся, а потом уже лет в тридцать — тридцать пять влюбляются. Сам не знаю почему, но всегда так бывает. Мона посмотрела на Чимоданова сквозь дырочку в кулаке. — Я тебе вот что предлагаю, — промурлыкала она ехидно. — Когда ты там собрался влюбиться? В тридцать пять? Зачем так рано? Вдруг подучиться не успеешь? Влюбись в семьдесят! А пока возьми мамочку под ручку и устанавливай с ней светофоры… Чимоданов не нашелся, что ответить, а Ната уже обратилась к Мошкину: — А ты, Син Цю? Был когда-нибудь влюблен? Син Цю пошевелил губами и нерешительно взглянул на нее. Ответ его прозвучал странно. — А во сне считается? — спросил он. Челюсть у Моны упала, как рейтинг у политика, случайно съевшего перед камерой живого котенка. — Как это? Тебе кто-то приснился? Или ты был влюблен во сне? — Почему был? Я и сейчас влюблен, — серьезно ответил Мошкин и больше, несмотря на все уговоры Моны, ни на какие вопросы не отвечал. Любопытство Вихровой так и не было утолено. Ей ничего не оставалось, кроме как, прогуливаясь по залу, осматриваться, вертя в руках случайные безделушки и черномагические охранные талисманы. Зал, недавно устроенный стараниями Чжун Ли и помогавшей ему Розарии в буквальном смысле из ничего, находился на втором этаже как раз между комнатами учеников. Четыре двери смотрели попарно одна на другую. — Вам тут будет неплохо, мои птенчики! В приемной внизу вечно толпится всякая дрянь. Сюда же ни один суккуб не сунется, я уж не говорю о комиссионерах! — сказала Розария. — Защитные руны? — спросил Мошкин, успевший нахвататься поверхностных знаний. — Неа. У нее вон спросите! — сказала Розария и как-то непонятно, не то одобрительно, не то, напротив, с вызовом посмотрела на Ноэль. Та скромно улыбнулась. — Всего лишь веточка эдемского бука… Завалялась у меня в рюкзаке случайно, а я сунула ее под порог. Духи мрака не выносят наших растений. — А Чжун Ли? Он разрешил? — недоверчиво спросила Мона. — В маленькой ветке недостаточно сил, чтобы особенно его обеспокоить. — Так он знает или не знает? — Не то чтобы знает, и одновременно не то чтобы не знает… Скажем, так: закрывает глаза на мелочи, потому что внизу его кабинет, а Тухломон его достал… — произнесла Розария с улыбкой. Упомянутый разговор происходил накануне вечером, утром же Чжун Ли и Розария спешно вылетели в Тартар на какое-то торжество, связанное с горбуном Лигулом. Тарталья особенно не вникал в его суть. Начальник русского отдела мрака сказал, что объяснит все позднее. Вскоре и Тарталья с Ноэль ушли. Как уже было сказано, к таксидермисту. * * * — У меня ведь была не одна кроссовка, нет? Ну сегодня утром? — вдруг спросил Мошкин. Он уже минуты три сидел с несчастным лицом, набираясь мужества для этого простого вопроса. — Не одна, — заверила его Мона. — Ты точно уверена? На все сто? — На двести с хвостиком. — Тогда у меня пропала вторая! Никто не видел куда? — пожаловался Мошкин. — Сам следи за своими калошами, дорогуша! Я тебе не восемнадцатая жена султана, ответственная за обувь, — заметила Мона. — Я и следил… Разулся всего на минуту, а потом… — Син Цю, виновато и ласково улыбаясь, продемонстрировал ногу в белом носке. — Обожаю смотреть на чужие носки! А если меня стошнит? — поинтересовалась Мона. Чимоданов хмыкнул. Не далее как позавчера утром он имел возможность наблюдать, как Мона училась гадать по крысиным внутренностям. Однако гадание не заладилось с самого начала, причем, по утверждению Розарии, потому, что Мона, потроша дохлую крысу, жевала резинку. — Это неуважение. Магия такого не любит, — заметила Розария. — Подумаешь… Плевать… — сказала Мона. Теперь она сидела за столиком, на котором Мария Медичи держала некогда отрубленную голову своего фаворита, и пила чай, размешивая в чашке сахар серебряной ложечкой. Это была ложка знаменитого аптекаря-отравителя, проживавшего в городке N. Тульской губернии в середине XIX века. Рядом лежал маленький колбасный ножик, с которым Яшка-каторжник подстерег на постоялом дворе двух купцов. Да-да, все предметы в каминном зале имели именно такую невеселую историю. Так, взяв со стола случайный огрызок карандаша, можно было с уверенностью предположить, что либо его воткнули кому-нибудь в глаз, либо Лаврентий Берия, сидя дома на диванчике под фикусом, делал им пометки на служебных бумагах. Первое время Тарталье и остальным не слишком приятно было находиться среди подобных предметов, однако вскоре они привыкли. Ну стул и стул, стол и стол, нож и нож. Человек так устроен, что ничему не ужасается бесконечно. Какая разница, кто, когда и кого, если дрова в камине, согревавшем некогда великого инквизитора, потрескивают так по-домашнему уютно? Возможно, в этом и состоял план мрака — постепенно, шаг за шагом, уступка за уступкой, размывать способность удивляться и ужасаться, отодвигать границу дозволенного, пока, наконец, дозволенность не станет всевозволенностью. Из-под стола выскочил Зудука, единственный из рукотворных монстров Чимоданова, которого он взял с собой. Прихрамывая, Зудука направился к Мошкину, за шнурок волоча за собой кроссовку. — Ты ее нашел! Умница! Хороший мальчик! — умилился Син Цю. Зудука торопливо ковылял к нему, то и дело зачем-то оглядываясь. — Не надо! Не советую! — лениво сказал Чимоданов, отрезая ножиком Яшки-каторжника вафельный торт. — Почему? Это же мое! — удивился Син Цю. Кроссовка уже была в его руке. Зудука, которого он как раз собирался поблагодарить, не дожидаясь поощрения, удирал со всей возможной поспешностью. Продолжение следует.