Стадия очищения

Ветерок такой легкий. Снег падает в спешке, суетливо кружась, а снежинки тают, не успев до носа красного достать. Девочка смеется и лепит снежок побольше. Варежки все в налипших твердых льдинках, мокрая шерсть пахнет отвратительно, но колющая боль в носу от долгой игры на морозе затмевает все. Здесь не как в городе — нет тех богатых ребят, что в шарфах с нашивкой артековской руками к холодной трубе железной горки тебя прижимают. Прохода не дают, смеются и своим шепотком за спиной только подначивают кричать «нет, все не так!» да за семью вступаться. Здесь спокойней. И снежки летят не такие страшные. Полина хихикает и прячется за ствол дерева, еловыми ветками укрывается да ехидно улыбается — по голосу слышно.  — А давай в прятки сыграем! Чур, ты водишь! Мальчик в съехавшей набок вязаной лыжной шапке, с прилипшими ко лбу светлыми волосами кивает, закрывает руками глаза и начинает считать, стоя посреди маленькой полянки в еловых зарослях.  — Раз… Не слышно звука шагов.  — Два… Ветви мягко шуршат, раздвигаясь. Снег приминается под кожаными сапожками на маленьких каблучках.  — Три… Не сдержался, подсмотрел. Полина стояла прямо напротив него, скромно улыбаясь. Заметив щель между пальцами на лице Антона, она заливается смехом высоким, хватается рукой за ель и сгинается пополам.  — Так и знала, честно считать не будешь! Все вы, мальчишки, такие! — тут девочка срывается с места, бежит сквозь лес куда-то да за собой манит.  — Кто последний, тот соленый помидор!  — Ну и гадость! — кричит Антон и за ней следует. На бегу дышать тяжело, в левом боку так и ломит, но останавливаться нельзя. Проиграть девчонке? Еще чего! Запинается мальчишка, но бежит исправно, а густые черные волосы меж деревьев прыгают, как хвостик лисий. ***  — Я давно тебя в гости зову, Антон, а ты все не приходишь. Сейчас ты, вижу, не так уж и торопишься, зайдешь чаю выпить? Может, даже домой до темноты дойдешь. Антон честно не видит причин идти куда-то. Особенно к Полине — девочке, которую он едва ли не впервые видит; необычной девочке из лесного поселка, так странно увлекающейся скрипкой.  — Ну, чай не интересно. Я его и дома попить могу. Давай в другой ра–  — Ну уж нет. Я как раз подготовила кое-что для тебя, Антон. Просто зайди, посмотришь, хорошо? Карие глаза уговаривают, молят, и Антон не может не кивнуть медленно. Неуверенно он идет вслед за девочкой к границе леса, туда, где высокие, беспросветные стены деревьев встречаются со снежной пустошью. Там стояло несколько домов, менее одиноких, чем дом семьи Антона, но не менее жутких. *** Просыпается мальчик в темной, теплой комнате, пахнущей девичьими духами. Смутно вспоминается чай, невообразимо сладкий, чтобы его пить (в самый раз для Антона), нетерпеливо горящие глаза Полины и ее смех, когда он начал зевать на стуле. Сейчас мальчик сидел в кресле в углу комнаты, освещенной настолько слабо, чтобы можно было узнавать лишь слабые очертания предметов. Вот это — гардероб, не покрытый лаком и оттого благоухающий старой сосной; у стены — кровать с высоким изголовьем. Окно немаленькое, но слабый свет луны не может достаточно осветить помещение. Что-то дергается посередине комнаты, и мальчик не может понять, что именно. В голову лезут те кошмары, что он видел раньше… Нет, Антон никогда не боялся темноты. В темноте он видел спасение, как домик в пятнашках. Но нечто, неистово качающееся из стороны в сторону и бьющее чем-то твердым о пол — очевидно, копытами — навеивало мысли о жутких чудищах из фильмов на запретных кассетах, о чертиках, которых Антон лепил из пластилина и подбрасывал Оле в постель, — о, как та пищала! — и ни одно из предположений не было успокаивающим. Вдруг дверь со скрипом отворилась, и в комнату вошла фигура с длинными, блестящими волосами.  — Полина…  — А, ты проснулся? — девочка подходит к нему поближе, наклоняется, обдавая запахом клубничного мыла и чего-то еще, до жути девчачьего. — Я долго ждала. Не хотелось приступать, пока ты не видишь, Антош. Полина подошла к свисающей у стены ниточке светильника — стеклянный наконечник в форме кристалла отблескивал, выделяясь в темноте, интересно, как Антон раньше не заметил — и включила крохотный источник света. То, что увидел Антон, никак не вязалось с его догадками о находящемся в комнате монстром. Посреди комнаты стоит стул. Полина, все еще в школьную форму одетая, подходит к нему и кладет руку на голову привязанной к стулу армейскими ремнями фигуры. Только по свисающей растрепанной светлой косе можно понять, что это не иначе, как Катя. Антон теряет дар речи и смотрит, открывая и закрывая рот, как одна из его мертвых аквариумных рыбок, на девочку. Во рту у той — тряпка, судя по состоянию, использовавшаяся ранее для уборки пыли. Лицо все в чем-то испачкано, но глаза ясные и чистые — девчонка даже не думала плакать. Антон не понимает. Это какой-то розыгрыш? Что Полина хотела этим сказать? Почему Катя сидит тут, как плохие люди на допросе в полицейских сериалах? А Полина тем временем волосы светлые перебирает, спокойно смотрит в глаза Кати, в то время как та взгляда не отводит. Боится слабой показаться, наверное. Изо рта Кати резко вытаскивают кляп. Она встряхивает головой, приготовившись, видимо, начать одну из своих нескончаемых тирад. Лицо девочки покраснело от злости, и это было единственным изменением в ее привычном виде. Кроме грязи.  — Ты… Гадкая…  — Тихо-тихо, — Полина продолжает перебирать косу, и Катя перестает дергать головой — наверное, её схватили за волосы. Антон молчит, в страхе схватившись за подлокотники кресла. Он не скован, не связан и может в любой момент сбежать, но мимолетный взгляд Полины останавливает его. Мол, подожди, сейчас все начнется. И Тоша ждет с нетерпением. Катя снова пытается пошатнуться на стуле (так вот, что стучало в темноте комнаты), но безуспешно. Полина отпускает жертву и подходит к туалетному столику в противоположном углу комнаты. Антону за ее спиной и изголовьем кровати не видно, что именно ищет девочка, выдвигая ящики и задвигая тут же обратно. Что-то блестит, и что именно, становится тут же ясно — лезвия крохотных маникюрных ножниц блистают в свете оранжевой старой лампы. Чуть проржавевшие, они не поддаются и не хотят открываться легко, но Полина старается. И делает это она в опасной близости от лица Кати, которая всеми силами старается отодвинуться.  — Да я тебя… Да вы… Антон, сукин ты сын, не сиди, а помоги мне! Где её дед вообще? Он должен был уже прийти! Помогите! — девочка истошно кричит, на что получает сильный шлепок по лицу. Полина, замахнувшись, ударила Катю — с лица мучительницы не сходила спокойная улыбка.  — Он не придет. Мой дед уже сколько лет не слышит. Мой голос с третьего раза различает. Не волнуйся, он нам не помешает, ни капельки. Кончики ножниц проходятся по шее, по щеке, холодным металлом обжигая разгоряченную кожу. Вдоль ушной раковины продвигаясь, поднимаются выше, к линии скальпа, и дальше по волосам. Самозабвенно хихикая, Полина оттягивает колосок и неаккуратно начинает отрезать прядь за прядью. Блондинистые волосы летят на пол, рассыпаются по старому паркету, под кровать и под гардероб. Катя закусывает губу, не издавая ни звука.  — Какая гордая. Думаешь, я не доведу тебя так же, как ты доводила других людей? Не заставлю кричать так громко, как ты только можешь? — Полина оставляет маненькую царапинку на лбу Кати, и та, не сдержавшись, шипит. Уже небольшая победа. От вида крови хочется кричать уже Антону. Он придвигает ноги ближе к подбородку, сжимаясь на кресле. Грязь на лице Кати все больше напоминает дорожную пыль, в которую ее не по случайности уронили. Может, так оно и было? Полина бросает ножницы на пол. Ей надоедает играться с одними и теми же игрушками. Стул летит спинкой на пол, слышен звук удара — Катя бьется головой о дощатые половицы. Хитрая улыбка на лице Полины не сулит ничего хорошего ни для кого из присутствующих. — Какое счастье, что ты закрыла свой грязный рот. Я вытащу твои органы и сыграю на кишках серенаду, которой достоин Антон. Поверь, это будет последний и самый прекрасный звук, что тебе доведется издать за свою жизнь.  — Пожалуйста, не надо, Полина… — Антон находит силы потянуть ту за рукав. Девочка оборачивается, и сейчас на ней нет прежней мечтательной улыбки. Брови сдвинуты к переносице, а губы поджаты. Эмоция до того знакомая Антону сейчас возведена в абсолют, и он осознает. Эта комната — поистине культ мести.  — Это ради тебя же, Тоша. Не заставляй меня извиняться, хорошо? Его усаживают на кровать. Отсюда вид на происходящее отменный. Полине надоедает терпеть и она достает из комода крохотный ножик, такой канцелярский, которым обычно карандаши точат да бумагу режут. Ну никак не проводят тонкую линию вдоль скальпа бедной девочки. Та уже не сдерживается, кричит, что есть мочи. А полина с садистским наслаждением наблюдает за продуктом своей деятельности. Режет она, нужно сказать, без хирургической точности — нож далеко не острый, поэтому иногда сделать разрез получается не с первого раза. Весь лоб рассечен поперек неровной линией. Наконец Полина делает два маленьких вертикальных надреза по бокам.  — Подай-ка тряпку, Антош, — она тянется к нему рукой, и мальчик с отвращением кладет в маленькую ладонь грязную, перепачканную в слюне и пыли ткань. Кляп занимает свое законное место, и Полина прихватывает двумя пальцами кожу сверху лба. Боже, наблюдать это было, пожалуй, еще ужаснее, чем испытывать на себе. Полина оттягивает кожу вниз, тонкие прожилки тканей тянутся за кусочком, который девочка ухватила. Кровь собралась в маленьком кармашке между уже сорванной кожей и той, которой только предстояло оторваться, а остальная вытекала по бокам, стекала по вискам вниз, к шее. Полина, игнорируя дрожь и яростные движения девочки, продолжала сдирать с ее лба кожу все ниже и ниже, уже продвинувшись примерно на сантиметр. Каждое движение, каждое касание Полины пронзало насквозь. Она играла на оголенных нервах. Теперь уже в прямом смысле. Когда язычок Полины смахнул капельку крови на шее Кати, Антон зажал рот руками и отвернулся. Его сейчас стошнит, черт возьми, его прямо сейчас вырвет на кровать Полины.  — Антон, смотри, пожалуйста. Иначе я буду сдирать с нее её чудную розовую кожицу еще дольше. Теперь Катя плакала. Слезы смешивались с кровью, катились по лицу нескончаемым потоком, пачкали пол под ней и волосы. — Что ты наделала? Дрянь, ты мне весь пол испачкаешь! — Полина отвлеклась от ужасающей пытки и приложила Катю по полу затылком. А потом еще раз, и еще. От болевого шока та не могла уже двигаться и говорить, но все еще пребывала в сознании. Прелестно. Полина встала и направилась к шкафу. Там, на самом верху, лежал небольшой чехол со скрипкой внутри. После короткого скрипа замка на кейсе смычок привычно лег в руки хозяйки. Длинные бледные пальцы коснулись красных, пахнущих металлом свернувшейся крови щек Кати, а потом двинулись ниже, хватая ту за подбородок. Тряпочка, тоже слегка пропитанная в крови, выпала и с мерзким хлюпающим звуком упала на пол. Расслабленное тело повиновалось, и Полина раскрыла рот девочки так широко, что, наверное, вывихнула ей челюсть — послышался тихий хруст. Антон не хотел об этом думать. Он трясся на кровати, ухватившись за деревянную спинку, отчего та иногда билась о край стола. Не то, чтобы Полина была против.  — Молодчинка, открыла ротик. Правильно. А теперь скажи «А-а-а», — Полина положила на язык Кати смычок, который в силу размера не был слишком широк, чтобы пройти в рот девочки. Изогнутая по форме фигура с заостренным наконечником легко скользнула по языку дальше, проникая к началу глотки. Но, видимо, в таком состоянии мозг Кати все же смог распознать рвотный рефлекс, от чего она забилась в спазмах, а сжимающееся горло только глубже проталкивало в себя инородный предмет. На лице Полины отразился неописуемый восторг, будто только этого она и ждала.  — Блять, да, возьми его в себя глубже, родная. Ты не хочешь признавать правду, так пусть она сама в тебя проникнет. Полина начала размашисто двигать смычком, но теперь ее движения были куда аккуратнее. Она будто и правда играла что-то — мышчная память музыканта не подводила ее. Кончик смычка зацепил что-то, и Катя закашлялась кровью. Очевидно, что в планы Полины не входило умертвлять девочку, поэтому она перевернула Катю на бок, чтобы дать крови вытечь. Режущая боль в горле отдавала ощущением, будто каждую секунду кости черепа резали, пробивали насквозь ножом с хрустом. Катя не кричала уже, лишь редко хрипела. Из глаз лились слезы, которые Полина своевременно смахивала в заботе о чистоте.  — Хотелось бы мне насадить тебя на этот самый смычок… Что, Кать, не хочешь, чтобы кто-то такое видел? — Полина нависает над бедняжкой, ухмыляясь. — Ладно. Я и правда сделала достаточно. По полу растекалась лужа крови из-под затылка Кати, которую Полина прежде не замечала. Что ж, придется убираться чуть дольше. Полина встала с пола, снимая ремни с полуживого тела, способного только дышать, и взглянула наконец на Антона. Щеки блестящие, липкие от засохших прежде слез, тут же разбавленных новыми; а на штанах — мокрое пятно. Полина смеется и встает, поправляя на себе испачканную в крови и слюне белую блузку.  — Ты можешь идти. Я о ней позабочусь, — девочка машет рукой и направляется к шкафу, видимо, чтобы сменить одежду.  — И, Антон… Если я тебе понадоблюсь — заходи в любое время.