Бельмо

      — Посвятите меня в свою веру, — просьба-выдох; открытие души на коленях перед ребёнком — идолы молодеют.       — Отец примет вас, — небольшие, но по-взрослому твердые ладони опустились на виски просящего, — Он любит каждого человека — каждого морского зверя, — Роберт не прислоняется лбом, излишняя близость может спугнуть, а мягко, как если бы благословение дарил сам Отец, заглядывает в глаза.       Тогда — это было проще.       Он сидел на сильных плечах, дарил другим надежду, упирая короткие каблуки в сдерживающие щедрые сердца рёбра братьев.       Без них он бы не достал до луны.       Но его руки всегда тянулись к золоту солнца.       — Посвятите меня в свою веру, — их разделяют высокие ступени; сложенные в молитве ладони бросают непростительную тень к ногам — но Отец добр.       — Отец наблюдает за вами, — замечание на грани обещания, ставшее утешением для обедневшего торговца, — Каждый человек, связавший свою жизнь с морем, передаёт душу в заботливые руки Отца, — мурлыканье, плохо различимое.       Опираться на близкую поддержку становится тяжелее; нижний начинает вертеть головой, задавать лишние вопросы — подкармливать зверя сомнений.       Тень Отца ютилась у ног, медленно подбирала под себя мощные кольца, готовясь возвыситься.       Ожидание.       Капли моря, падали на мыски, однажды они сорвутся на затылок.       — Посвятите меня в свою веру, — фигура Отца сводом пещеры заслоняет собой солнце — солёные линии очищают щеки; он здесь — он и его благословение.       Щупальца кружат; направляющими прикосновениями указывают выше.       Кинг приподнимается, едва держит равновесие на дрожащих от грохочущего недовольства плечах: руки, удерживающие щиколотки и подставляющихся под ступни ладони исчезли.       Ядовитое, эгоистичное нарушение правил — догм Отца.       Икринки должны держаться вместе.       Старшие братья и сёстры обязаны, как заботливые рыбы вскармливать младших.       Юному пророку казалось, что его хотели съесть ещё в утробе, пока у них был шанс — шанс набить брюхо и избавиться от самого слабого малька.       — Он будет в ваших руках, — снисхождение, отрицающее любые тревоги, — Отец любит каждого сына и каждую дочь, и он не терпит зла в своём гнезде, — своевольное сравнение; Роберту нравились птицы, свободно покидающие мрачные жилища, видящие то, о чём он мог только слышать.       Избалованная рыбёшка приблизилась к опасной поверхности: выше и выше за большим куском.       За жирного червя голодные платят всем.       — Посвятите меня в свою веру, — тайны превращаются в развлечение и лишний повод ударив в грудь, назвать себя частью запретного и утаённого от человеческого разума.       Последняя, связывающая нить, порезами вины тянула пророка назад, стягивала полупустой кошель. Была ли — это совесть или нечто, зародившееся в нём до первой мысли Кинг не думал, но полагал, что, если окажется покалено в воде, то опустив голову, встретится взглядом с Отцом О’лмаром.       Иное обращение; так взывают к отдалившимся родителям.       С уважением, но страшась их гнева, и заслуженного, грядущего наказания.       В такие мгновения своей жизни люди перестают верить — они хотят того, чтобы их боги оказались выдумкой больного разума.       Хуже всего видевшим. Их шеи обвивает тёмные щупальца-петли.       — Мы можем верить вашим словам? — учёные мужи просят больше доказательств.       — Отец О’лмар, — не чеканит, нараспев, — Отец О’лмар честен со своими детьми, — руки, разведённые в объятии, до улыбки, это всегда отпугивает от долгих разговоров.       Спустившись с плеч, Кинг встал во весь рост.       В сердце Первородного Океана Отец О’лмар перевернулся на другой бок.       — Посвятите меня в свою веру, — золотой отблеск и пятно серебра.       Так продаётся душа.