Пепел

***

Вечером я привычно постучалась в дверь небольшой студии Светы. Прямо с порога подруга накинулась на меня, обхватила мою шею руками и повисла на ней, как коала на тоненьком стволе деревца. Я по-дружески погладила Светку по голове и, задыхаясь от удушья, голосом прокуренной бабки попросила слезть с меня. Девушка нехотя выпустила меня из объятий смерти и провела в свою скромную обитель, где собрались все из нашей компании, кроме Нины. Я посмотрела на друзей с небывалой благодарностью и, сев рядом с Максом, устало положила голову ему на плечо. Никто меня ни о чем не спрашивал, наверное, Светка всем рассказала о моем неудавшемся романе. Макс заботливо заправил мою выбившуюся из хвоста прядку и положил руку мне на спину, утешающе поглаживая. Мы проболтали всю ночь: Светка успокаивала меня и сетовала на всех парней, а Сашка извинялся за своего друга, который больше не появлялся на его радарах, Макс же в своём духе пытался всех развеселить своей версией песни Бритни Спирс, однако на ухо ему в детстве явно наступил медведь, поэтому долго попеть никто ему не дал. В общем, в теплом кругу друзей я будто заново родилась и рассказала о своём решении вернуться в балет. Светка аж засияла от такой новости, потому что ей очень нравилось ходить на наши выступления в небольших театрах, а Нина, пришедшая на нашу унылую вечеринку без алкоголя чуть позже, крайне удивилась моему увлечению. — Познакомь меня с балериной, Крис, век буду обязан, — взмолился Макс, а я лишь показала ему фигу. Пусть попробует ещё какой-то наивной балерине разбить сердце.

***

Понедельник же меня встретил с распростёртыми объятиями. Битый час я выслушивала нравоучительную лекцию о вреде курения от нашей классной, прозвучали даже угрозы об отчислении и о возможных проблемах с полицией. Я уже миллион раз успела мысленно проклясть историка, когда Галина Сергеевна, похожая на раздувающуюся жабу, произнесла, брызжа ядовитой слюной: — Уже в одиннадцатом классе, а в жизни класса никакого участия не принимаешь. Все стараются, в конкурсах участвуют, продвигают свой класс, свои таланты. А у тебя, Антипова, один талант — разочаровывать. Бывшая отличница, посмотри в кого ты превратилась? — Я, Галина Сергеевна, стараюсь только себе во благо, спасибо за внимательность, но я лучше знаю, что мне со своей жизнью делать, — сдерживая крик, рвущийся из глубины грудной клетки, произнесла я. — Завтра у нас школьный прощальный вальс! Все участвуют, так что хоть там чтобы появилась. И не смей так разговаривать со своими учителями, иначе вызову твою маму на беседу, — Галина Сергеевна, казалось, сейчас взорвется. А я вышла из кабинета, громко хлопнув дверью, готовая рвать и метать. Кому этот чертов вальс нужен? Я конечно танцевать люблю, но не перед всей школой. Все девочки из нашего класса наверное вырядятся как модели на подиум, дабы посверкать своими филейными частями тела перед партнерами, а у меня даже партнера нет. В яростном порыве я пнула валяющийся на полу рюкзак и, не рассчитав сил, повалилась на пол рядом с ним. Вся накопившаяся во мне злость вырвалась проклятьями и нецензурными ругательствами в сторону бедного ни в чем не повинного рюкзака. — Чтоб тебя ***** черти *******. Ты тоже скажешь, что я сплошное разочарование, да? Вот только ты обычный рюкзак, некрасивый и старый, и не тебе меня в чем-то упрекать. Дурацкий, противный рюкзак. Я вообще в суд подам за попытку убийства! Школьники, проходившие по коридору, смотрели на меня как на ненормальную, покручивая пальцем у виска и посмеиваясь, но мне было плевать, это малышня ещё жизни не видела, сами потом не только с рюкзаками заговорят. — А в чем рюкзак-то виноват? — шутливо раздалось над головой. Я подняла взгляд и столкнулась с бледными голубыми глазами историка, в которых чертики плясали. Они сияли так, будто старый фонарь вдруг заработал и засветил с новой силой. — А рюкзак ни в чём! Это я на него всю свою злость вымещала. — И что, опять я виноват? — сказал Сафронов, мягко улыбаясь. Эта улыбка чеширского кота окончательно выбила воздух из моей груди, и голос предательски задрожал, показывая мое волнение историку. — Конечно. Могли бы и не сдавать меня Галине Сергеевне, — воскликнула я, чувствуя как алеют щеки и все еще сидя на холодном полу. — Мог бы. Но у меня очень обостренное чувство справедливости, Антипова, — сказал и ушёл, оставляя меня наедине с чертовым рюкзаком. Все-таки историк крайне противоречивая личность. Проходящая мимо Нина помогла мне подняться, и мы поплелись на биологию, совершенно обессиленные из-за бессонной ночи, так как посиделки наши затянулись аж на три дня, и в школу мы ехали прямо от Светы, удивительным образом не проспав. У Нины видимо встроенный будильник на такие вещи. И по утрам она совершенно не похожа на ту тихоню, которая стоит сейчас передо мной. По утрам она похожа на чертова дьявола, серьёзно, она окатила меня ледяной водой. — Меня тоже заставили танцевать, а я сцены боюсь. Там же столько людей, и все на тебя смотрят, — испуганно ответила девушка, когда я поведала ей о своей нелегкой участи. — Ты можешь смотреть только на меня, а если кто-то что-то скажет, я ему вмажу. Ты уже придумала кого возьмешь в напарники? — Я боюсь даже подойти к кому-нибудь. Может, без пары меня выгонят? Так всем будет легче, — еле слышно прошептала Нина и вздрогнула. — Если эта грымза сама не вызовется с тобой потанцевать, — попыталась я пошутить, но Нине было не до смеху. — Как думаешь, засмеют? — Грымзу — да, а тебя — не позволю. Тут к нам в класс, словно ураган, ворвалась Галина Сергеевна, сметая всех на своём пути и поправляя на ходу свои доисторические очки, и заявила, что танцуют все, а те у кого пары нет, могут попросить учителей. Все-таки девочек в нашем классе было чуть ли не в три раза больше, чем мальчиков. У некоторых особ прямо глаза загорелись от такой радостной вести, ибо молодых учителей у нас было несколько, и похоже за каждого будет борьба не на жизнь, а на смерть. Главные красотки класса уже прожигали друг друга глазами и готовы были в любую секунду наброситься друг на друга и выцарапать те самые глаза. Я же наблюдала за этим действом с дурацкой усмешкой на губах, представляя себя исследователем джунглей, который наткнулся на диких хищников и наблюдал за тем, как происходит естественный отбор. Главное — не спугнуть. Учитель биологии мягко и без мата выпроводил надоедливую классную и принялся отчитывать нас за плохие оценки по контрольной работе. А я на момент её написания была пьяна своей любовью, поэтому и оценка была соответствующая, а именно твердая двойка. — Но больше всего меня поразила Антипова. Самая худшая работа из всего класса, Кристина, останься после уроков и возьми дополнительные задания. Я расстроенная и абсолютно подавленная осталась в опустевшем классе наедине с учителем и забрала из его морщинистых рук стопку листов с заданиями. Никакого тебе теперь свободного времени, Антипова, нагулялась, теперь исправляй свои ошибки. Кабинет биологии соседствовал с кабинетом истории, поэтому не было ничего удивительного в том, что на выходе я заметила Сафронова, вальяжно облокотившегося о стену и смотрящего вдаль пустыми глазами. Каждая встреча с историком отдавалась где-то в глубине души ноткой радости, и каждый раз он выглядел по-разному. То задумчивый, то строгий, то насмешливый, все-таки он был живым, как никогда, и, назвав его дряхлой машиной, я слегка погорячилась. Я была так поглощена разглядыванием историка, что не заметила возле себя гаденько ухмыляющегося Белокурова. — Чингисхан, давай вместе станцуем, у тебя все равно пары нет, — я аж вздрогнула от неожиданно громкого голоса, вторгшегося в мои фантазии. — Белокуров, чего ты до меня докопался? Юбки в классе закончились? — Ты последняя, кто не поддался моим чарам, — усмешка не сползала с его губ, и глаза горели азартом. Для Белокурова это было что-то вроде соревнования с самим собой. Удастся ли ему закадрить всех девушек в классе, или он тварь дрожащая? — Так что? Выбора у тебя все равно нет, я слышал, грымза сказала, что если тебя на вальсе не будет, то она тебе не даст спокойно жить. — Ну, тут ты опоздал, партнер у меня уже есть, — я также гадко улыбнулась и уверенно подошла к историку, удивляясь своей наглости. — Дмитрий Юрьевич, вы же станцуете со мной завтра прощальный вальс? Что в этот момент в моей голове происходило просто не описать словами. Моментальное слабоумие? Наваждение? Или самая обыкновенная глупость? Что заставило меня в который раз связаться с Сафроновым, да еще и так глупо пригласить его на танец? Я готова была сквозь землю провалиться, когда Сафронов на мой вопрос тактично промолчал и нетактично нахмурил брови. Хотела поставить Белокурова на место, а в итоге лишь опозорила себя. Историк перевел взгляд с меня на моего ухмыляющегося одноклассника и понимающе покачал головой. — Я вообще не танцую, но ради тебя, Антипова, готов поступиться принципами, — сердце у меня ушло в пятки, лицо загорелось, а глаза расширились от удивления. Я поняла, что историк меня таким образом спасает от позора, но все же эти его слова тронули какие-то потаенные струны моей души и играли на них какую-то свою мелодию. — Спасибо, Дмитрий Юрьевич, я ваш должник, — я поднялась на цыпочки и прошептала историку на ухо. Все-таки он был способен на хорошие поступки. Историк как-то слишком стремительно меня отодвинул, схватив за плечи и озираясь по сторонам, будто я что-то незаконное сделала, а потом взглянул на меня горящими глазами, которые будто хотели сжечь меня дотла. Что в них горело? Ненависть или что-то иное? — Субординация, не слышала о таком понятии, Антипова? — видимо, ненависть. — А я-то только подумала, что вы нормальный учитель, который не мнит себя божеством, — я снова сбежала, в который раз обвиняя во всем свой длинный язык и такие же длинные ноги, помогающие мне сбегать от любой проблемы. Дома я решала дополнительные задания по биологии и параллельно раздумывала над завтрашним вальсом. В своих танцевальных способностях я не сомневалась, но не попадет ли в просак историк? Он же сказал, что не танцует, а я заставила его. Дмитрий Юрьевич вообще вызывал у меня какие-то до одури противоречивые эмоции, он меня интересовал как личность, его глаза говорили о том, что он повидал в жизни много дерьма, но он также и раздражал меня своей манией величия. Я так и уснула прямо за столом перед ноутбуком, заваленная бесчисленными листочками и с мыслями о историке, о его привлекательной улыбке и смеющихся глазах.