Собаки, псы и волки

У Сережи есть волк цепной, Олегом зовут. Он его пнет, за глотку схватит, а тот все к ладоням ластится. Глупое животное. Ты — животное, Олег, слышишь? Разумовский сидит на своем ебаном троне, ехидно ухмыляясь и ноги на подлокотник закидывает. Ладони дрожат. Не от страха, конечно, от предвкушения. Ему страшно не бывает почти никогда, ведь рядом с ним — Олежа, который на невидимой цепи у Сергея. Скованный, изломанный, себе не принадлежащий. У них так с детства заведено: Сережа говорит — Олег исполняет. И все тут. Волков — это псина, которая ни стоит ничего совершенно, таких по миру раскидано сотни, тысячи. Сережа уговаривает себя, что держит Олега рядом из жалости и мнимого милосердия. Мнимого, потому что: а какое милосердие может быть у короля? Он Волкова жалеет, как хозяин из сочувствия старого пса вон не гонит, ведь тот ему верой и правдой служил. Так ведь, а, Олег? Сережа почти что богом себя мнит, он здесь в руках судьбы человеческие держит, раскидываясь ими, будто пешками, да посмеивается. А Олег все к рукам его тянется. Глупый. Разумовский плечом дергает, поздравляет Грома с победой, почти руку жмет: заслужил ведь! А позади, в клетке, цепями шумит Олежа. Так дело не пойдет, условий их веселой игры нарушать нельзя. — Прости, Олег, но правила есть правила, — шипит Сергей, в ухмылке своей паскудной расплываясь. Жмет на курок в каком-то экстазе, видит кровь под собой, которая растекается по кафелю. Горячая. Олег хрипит, а Сережа, чтоб наверняка, еще раз, прямо в грудину палит. Волков скулит, как шавка подзаборная у которой корку хлеба последнюю отбирают, и в придачу пинков отвешивают. Разумовский морщится. Собаке собачья смерть.