не так

      осень гадкая. мерзкая, скользкая, холодная. ветер разрывается воями, капли дождя уверено отбивают ритм с пульсирующей в голове болью. «на погоду, наверное», — думается, и серёжа закидывается парочкой таблеток анальгина, запивая какой-то газировкой, купленной на заправке по дороге домой. дворники со скрипом ходят туда-обратно, смахивая воду с лобового. серёже, почему-то, хочется вдавить педаль газа и с разгона впечататься в столб, или дерево, или какой-то жилой дом. что-то не так. разумовский в предчувствия свои не верит, но что-то на подкорках сознания отчётливо придаёт дискомфорт, и колющее ощущение неправильности звенит под рёбрами.       паркуется. зонта с собой нет — обходится капюшоном иссиня-чёрной ветровки и добегает до нужного подъезда. а длинные рыжие волосы всё равно мокнут и путаются. серёжа дома ночует редко, постоянно работает и сидит днями-ночами в офисе. сегодня хотелось домой. хотелось к игорю.       игорь его предчувствия и успокаивает обычно. обнимает крепко, и будто укачивает в колыбели. иногда сергей так и засыпает, в кольце чужих рук. он впопыхах поднимается на свой четвёртый этаж, стараясь игнорировать тремор. дёргает ручку двери — закрыто. роется в сумке, достаёт связку ключей. проворачивает в замке и дёргает на себя. в глубине слышатся шорохи и сам себе внушает — всё нормально, всё, чёрт возьми, абсолютно нормально, и игорь сейчас ему это докажет. докажет ведь?       вот же блять.       в спальне он игоря и находит. не одного. на кровати под ним — красноволосая девица, испуганно поглядывающая на хозяина квартиры. в комнате из света — тусклый ночник, в комнате будто тепло и уютно, но тут же враз повисает звенящая тишина и комфорт выветривается разом в приоткрытое окно. серёжа теряется и просто идёт на кухню. молча. даже не в силах что-либо сказать. и ведь прав был, оказывается.       — мы потом поговорим, — тихий женский голос из спальни.       разумовскому думать не хочется, как они говорить собираются, но вскоре дама выскакивает из квартиры, натянув наспех одежду и туфли на невысоком каблуке. игорь мнётся у входа в кухню, а сергей на него даже не смотрит. подпирает лоб ладонью — ещё сильнее дрожащей — и пялится в белоснежную гладь стола, пытаясь осознать. а осознавать ровно так же не хочется. анальгин не спасает и боль в висках пульсирует ещё сильнее.       — серёж, это…       — помолчи.       и он молчит. серёжа ждёт, пока отступит боль — хотя бы физическая, и жмурится, поджимая бледные губы. игорь отодвигает стул и садится за стол рядом, прикусывает губу, то ли виновато, то ли просто от неловкости ситуации.       — это не то, о чём ты подумал.       — я же не дурак, — кулаком по столу, в голосе звенят слёзы и накатывает истерикой. и всё не так, не так настолько, насколько это возможно. игорь дёргается от неожиданности. разумовский не выглядит как тот, кто готов убивать или калечить, но смотреть на него поистине страшно, — оденься, бога ради.       гром ненадолго выходит, в действительности одеться, натягивает растянутую футболку — он даже не уверен, его ли это, или серёжина, у них ведь всё общее — и мешковатые штаны.       — что мы делать будем?       — ты ж её любишь. что тут непонятного? — ругаться сил нет совсем, — почему ты сразу не сказал? будто бы я не понял.       — серёж…       — мне неприятно, что ты любил её в постели, в которой я любил тебя.       это, кажется, становится финальной точкой разговора. у серёжи пальцы в замок, кое-где царапает тыльную сторону ладони ногтями от нервов. игорь бросает «я сам уйду», и снова встаёт — в какой уже раз за разговор? — надевает пальто и кепку и хлопает входной дверью. разумовский пялится в прихожую ещё пару минут, в глазах стала вода, расфокусирует взгляд, он замечает — гром ключи свои не забрал и тут его совсем бросает в истерику. надрывную, больную.       осень стала, кажется, ещё гаже.

***

      юля стоит, закутанная в красный, в цвет волос, шарф. поглядывает на экран телефона. темнеет рано, и в семь часов ноябрьского вечера, на улице было совсем мрачно. хитрыми глазами оглядывает какой-то парк, в поисках знакомого лица. игорь появляется сзади, кладёт ей на плечи руки и пчёлкина разворачивается моментально, убирая с себя чужие ладони.       — пройдёмся?       гром пытается взять ту под руку, но она пресекает любые лишние касания и просто ведёт его за собой. а он не понимает, что же не так. они выходят на более освещённую аллею. людей почти не было, хоть дождь давно прекратил, погода, всё же, оставляет желать лучшего. ему почти ясно — что-то не так, понять бы ещё что. тревога немного иррациональная, а юля выбирает свободную лавку у какого-то дерева и жестом приглашает сесть.       — теперь слушай, говорить буду я, — начинает решительно, — мне, конечно, приятно, что ты предпочёл меня самому сергею разумовскому, но послушай. ты ведь мне даже не сказал что ты уже в отношениях. ничего личного, но я чувствую себя так, будто делала что-то плохое всё это время, хотя поступок на твоей совести, — делает паузу, а игорь теряет прежний энтузиазм от встречи, — ты мне нравишься и все дела, но ты меня обманул. и его. и если я как-то переживу, то на него смотреть невозможно было. я извинюсь перед ним, а с тобой мне даже дружить не хочется больше, — поднимает на него глаза, будто приговор произнесла. где-то, конечно, он понимает, что юля абсолютно права, до тошноты права. но гадкая обида сидит где-то в районе солнечного сплетения, и этой ядовитой гадостью хочется во всех плеваться.       — да пошла ты.       игорь уходит снова. и остаётся один.

***

      истерика перетекает в пьянство. сергей гасит разочарование в гранёном стакане с каким-то то ли коньяком, то ли виски, да и не важно. пишет пьяные голосовые олегу, который, судя по точкам в конце сообщений, уже готов собрать киллерскую команду для мести. олег никогда не предаёт. олег рядом всегда, к олегу можно прийти и разразиться рыданиями, даже когда он на расстоянии. олег, конечно, всегда поддержит, и в такие моменты олег становится лучшим, что есть у него в жизни.       — а девушка у него хорошенькая, конечно. тоже рыжая, прикинь, у него типаж, похоже, — горько посмеивается и отправляет.       глушит очередной стакан спиртного и откидывает голову назад, выдыхает. у той девчонки, кажется, было каре. эта мысль навязчиво сидит внутри и он вскакивает, в поисках ножниц, немного пошатываясь идёт в ванную.у зеркала стоит рамка с их общим фото, и это только добавляет энтузиазма в его действия. завтрашний серёжа, конечно, будет жалеть. сегодняшнему серёже больно, тошно, и нужна, вообще-то, терапия, а не пара ножниц и обстриженные патлы. резинкой затягивает волосы в низкий хвост и режет в аккурат над ней. получается, конечно, криво, но разумовскому на мгновение кажется, что он чувствует себя живым.       и первым делом, конечно, о прихоти пьяного сергея узнает олег. ему он отправит кривую фотографию, с исковерканной трясущимися пальцами надписью «смотри что сделал». очень быстро сообщение отмечается прочитанным, а ещё через секунду высвечивается «печатает…» внизу диалога. увидеть, что ему ответят, он не успевает — перебивает звонок в дверь и, откладывая телефон, он идёт открывать.       в дверях стоит игорь, и это разумовского немного отрезвляет.       пялятся друг на друга, гром — не понимает, что с волосами серёжи, разумовский — не понимает что игорь вообще тут делает.       — а… ты за вещами, наверное?       — нет, — игорь захлопывает дверь квартиры и сжимает серёжу в объятиях. тут он теряется совсем, — прости меня. пожалуйста. мне правда жаль, я же люблю тебя, серёж.       слова сквозят фальшью, здравый смысл будто бьётся головой о черепную коробку. ну а серёжа, конечно, прощает. слишком сильно любит, чтобы не простить.