проционская пленница

Dreamcatcher, The Boyz, Stray Kids, ONEUS (кроссовер)
Джен
R
Завершён
7
автор
Размер:
121 страница, 1 часть
Описание:
Эта история началась на главной площади Альдебарана, со всех сторон окружённого густыми непроходимыми лесами, где страшные твари по ночам собирались под стенами города, воем тревожа сон жителей, но в тавернах вино лилось рекой и вопросы решались клинком; здесь легендарный Шератанский Енот получил заказ, изменивший историю…
Посвящение:
Кофе 3в1 за то что они поддерживают меня в моих сумасшедших идеях
Примечания автора:
Второй в истории фэнтези кринж после второй драгонаги
Мне влом ставить все пейринги если честно вот вам основные тема сисек раскрывается
Игнорьте кринжовое описание это для ржаки обещаю я писал всё это на огромном приколе
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
7 Нравится 10 Отзывы 1 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
Примечания:
коньяк гаш в хлам альдебаран пошёл нахуй баран да и хуй мусорам

https://listography.com/feelingfrenzy/notes/fantasy_au
«Эта история началась на главной площади Альдебарана, со всех сторон окружённого густыми непроходимыми лесами, где страшные твари по ночам собирались под стенами города, воем тревожа сон жителей, но в тавернах вино лилось рекой и вопросы решались клинком; здесь легендарный Шератанский Енот получил заказ, изменивший историю,» — так потом будет начинать этот сказ Ханён в какой-нибудь таверне перед заинтересовавшейся толпой нажравшихся вдрызг мужиков. Но Сону об этом пока не знал. Сону даже ещё не знал, кто такой Ханён. Сону просто собирался подышать свежим воздухом в лесу после жёсткого пробуждения в таверне – какой-то разбойник выбил дверь в его съёмной комнате и потребовал обратно своё золото, которое проиграл накануне в Аркомаг. Сону, как последний петух, честно нажитое отдал, и теперь хотел просто посидеть на террасе у Чанхи и подумать о вечном. И, как назло, в одном из тесных переулков нижней части города ему преградил дорогу человек в капюшоне, затенявшим его лицо. — Здравствуй, Шератанский Енот, — незнакомец улыбается, и из тени блестят зелёным глаза. «Оборотень,» догадался Сону. — У меня выходной сегодня. И я уже получил утром на орехи, пожалей, — мрачно констатирует он и пытается обойти, но незнакомец выставляет руку в сторону, отрезая путь. — Заплатим так, что ты и все твои друзья заживут, как бетельгейзийские короли. Сону снова поднимает голову на оборотня. — Обычно такую цену предлагают за самоубийственные миссии, — он усмехается. — Я не мааненский крестоносец, а простой картёжник. — Картёжник и знаменитый вор, — незнакомец скалит зубы. — Нам нужно украсть кое-что из Проциона и доставить в Денеб. — Конченое место. Не пойду, — Сону качает головой, но оборотень всё ещё не думает его выпускать. — Подумай, Шератанский Енот, — зелёные глаза снова сверкают в темноте. — Если ты откажешься, мы найдём вора чуть хуже тебя, но заплатим ему так, как если бы нанимали тебя. Сону стискивает зубы. — Я подумаю и посовещаюсь с пацанами, — шипит он. — Что нужно украсть? — Я всего лишь посланник, — он опять улыбается. — У тебя неделя, чтобы обсудить. Мы встретимся в твоём любимом кабаке, и отправимся вместе к месту, откуда тебе нужно будет выкрасть нужное. — Да я за неделю всё Кольцо не обскачу! Как мне это сделать? — возмущается он. — Это уже твоя головная боль. Не обессудь, ты сам предложил, — он пожимает плечами. — До встречи. Незнакомец обходит его в переулке и уходит за угол – Сону прослеживает его хмурым взглядом и продолжает свой путь. Думать о том, что ему делать теперь, на трезвую голову точно нельзя – нужно выпить какой-нибудь спиртовой настойки с травами от нервов и раскурить благовония. Впрочем, он уже точно знает – что бы там ему ни пришлось воровать, ему точно нужны Шиён, Санён и Джуён, чтобы никто не сдох. Или сдох, но добрался бы до Акубенса на своих двоих, о чём Шиён как раз позаботится. Можно было бы, конечно, попробовать вытащить Джейкоба из его пещеры, но он слишком умный, чтобы соглашаться на такую хрень. До окраины Альдебаранской глуши он добирается без приключений и плохих знаков – полчаса, и вдали уже виднеется лачуга, сад и дым коромыслом. — Я уж думал, ты горишь. Хотел колбасок пожарить, — усмехается Сону, проходя через калитку. Полдела сделано – вместе с Чанхи и Хёнджэ на веранде пристроился Санён. — Базару ноль, колбаски есть, — невозмутимо отвечает ему Чанхи, размахивая перед своим лицом палочкой с благовониями. Рядом на веранде стоит большой котёл с углями и выложенными на него травами – именно оттуда и валит дым. В воздухе стоит сильный сладкий аромат с ноткой табака, от которого чуть кружит голову – судя по блаженному виду всей троицы, в этом весь смысл. — Пацанва, короче, есть дело одно, — решает не ходить вокруг да около Сону, но Санён тут же поднимает руку над головой, а потом опускает, прикладывая указательный палец к губам. — Дело подождёт, — он отмахивается и откидывается спиной на стену. — Давай с нами дарксайда, накумарит так, что подобреешь. Сону тяжело вздыхает – в таком состоянии с ними точно разговаривать не выйдет. Через полчаса дышания дымом загадочной травы из вечнозатенённых долин Денеба Сону едва держит себя в сознании. — Пацаны, реально серьёзное дело, — говорит он сонным голосом. — Всё, давай теперь, — Санён машет ему рукой, чтобы он начал говорить. Хёнджэ согласно кивает. — Короче, заказ сделали, — начинает рассказывать Сону. — Надо сплавать в Процион и кое-что украсть. Пообещали сделать всех участвующих бетельгизийскими королями. Санён неожиданно злорадно смеётся. — Я в деле. — Дурак? Там война идёт последние лет сто, если ты не в курсе, — Чанхи в ужасе смотрит на него. — И? Только не говори, что ты слишком сильно состарился для геройских миссий, — он фыркает. — Да не, отец, Чанхи дело говорит, — вмешивается Хёнджэ, подсыпая трав на угли. — Это ладно, если вы ещё доберётесь до Проциона через море Харибды. — Ну так мы наберём такую команду, чтобы не сдохнуть! — Санён выпрямляется и начинает загибать пальцы. — Во-первых, Джуён. Этот лось сейчас такого просветления достиг, что может взглядом двигать горы. Во-вторых, какого-нибудь колдуна типа Шиён или Джейкоба, а лучше сразу обоих. Шиён достанет мертвяков из братских могил, чтобы все врассыпную, а Джейкоб подлатает. — Вот и я о том же думал, — соглашается с ним Сону. — В-третьих, для плавания нужна Бора, — продолжает Санён. — В-четвёртых, можно Ханьдун взять, она капканов наставит и починит железо, если что. В-пятых… Он вдруг оскаливается. — Даже не думай, — в один голос говорят Чанхи и Хёнджэ. — …Минджи, — Санён загибает последний палец на руке. Хёнджэ вздыхает и уходит в дом. — Да она ж на тебя стаю волков спустит, если увидит! — Чанхи хватается за голову. — Я беру свои слова обратно, по сравнению с твоим приключением за ней Процион будет приятным променадом. — Попробовать стоит. Возьму с собой Ёнхуна, он меня вылечит, — Санён пожимает плечами. — У Ёнхуна первая ступень по лечению, — продолжает спорить Чанхи. — Лучше Кевина возьми, он аями какого-нибудь призовёт. До Маанена ближе, чем до Регула. — Хорошо, что ты понял, что ты меня хрен отговоришь, — Санён самодовольно ухмыляется и тянется за лежащими неподалёку ножнами. Чанхи закатывает глаза. — Ну что, Сону, погнали? — Уже? — А чего время тянуть? — он встаёт и на ходу начинает прицеплять меч к ремню. — Тем более, наверняка тебе временные рамки дали приготовиться к афере. — Неделю, — Сону кивает и открывает калитку. До конюшни на окраине Альдебарана они добираются, перекинувшись парой слов о том, чем занимались с их последней встречи – хоть и времени прошло не так уж и мало, рассказать было нечего. Сону проводил своё время, обыгрывая пьяниц в Аркомаг, Санён занимался мелкими заказами от скуки, вроде поймать дикого зверя или охранять торговый караван. — Ну, раз тебе с утра надавали по щам и отобрали все гроши, я тебе куплю кобылу, — говорит Санён, осматриваясь в конюшне. — Выбирай. — Я тебе по гроб торчу, брат, — бормочет Сону и осматривается. Его внимание тут же привлекает серый пятнистый шеатский рысак, и он, без лишних слов, подходит к нему. Они рассчитываются с конюхом, который в это время немного рассказывает о их лошадях – коня Сону зовут Бурегоном за его любовь к быстрым скачкам и своенравность; Санён выбрал гнедую кобылу бетельгейзийской породы по кличке Моника, и характером она очень дружелюбна и быстро привязывается к новым хозяевам. — Ну что, какой план действий? — спрашивает Санён, закрепляя седло. — Неделя на всё про всё, — Сону отвлекается от установки снаряжения на своего коня и поворачивается к нему, опершись локтем о его спину. — Я поскачу в Денеб за Джуёном, а потом мы вместе отправимся за Борой в… а где она, кстати? — В Маанене, скорее всего. Так что лучше я за ней заскочу. Потом к Минджи. — Понял, — Сону возвращается к затяжке ремней. — Тогда я в Глизе за Шиён, потом в Шератан, и потом обратно сюда. Встречу мне назначили в «Комолом обраке». Джейкоба можем поймать последним, всё равно из Альхены отплываем. — Ну и порешали тогда, — Санён запрыгивает на свою кобылу и дёргает за поводья, разворачивая. — Давай, увидимся. — Ты это… поосторожнее там, — неловко отвечает Сону. Санён кивает и пришпоривает кобылу, отправляясь на северо-запад. Сону ждёт, пока он исчезнет из виду за холмами, и седлает своего коня. — Ну давай, Бурегон, покажи мне, оправдываешь ли ты своё имя, — усмехается он и похлопывает коня по шее перед тем, как потянуть за поводья. Бурегон срывается с места в направлении северо-восточных гор на горизонте.

***

Бора закидывает ноги на стол и смеряет незнакомца осуждающим взглядом, как бы невзначай верча кинжал в руках – тот и не меняется в лице. — Я пират, а не домушник, — она щурится, глянув исподлобья. — Если бы тебе нужно было взять корабль на абордаж – то я бы подумала. — Слух ходит, «Морской Слон» затонул, — человек в капюшоне ухмыляется и чуть наклоняет голову набок. — Не думаю, что ты в море сможешь ограбить. Бора тут же скидывает ноги со стола и поднимается со стула, разворачивая нож в руке лезвием вниз. — Охренел, крыса портовая?! — шипит она, скалясь. — Дуэль! — Да пожалуйста, — незнакомец хищно улыбается в ответ и стягивает перчатку с правой руки, бросая её в сторону Боры. Она прячет кинжал в ножны и достаёт шпагу с пояса, поднимая перчатку лезвием. Время и место дуэли даже не оговариваются – они выходят из таверны и заворачивают за угол, где вместо стены соседнего дома – небольшой сад. Уже давно стемнело – полная луна освещает небо, и ночные птицы свистят в ветвях деревьев. — Как твоё имя? — спрашивает Бора, прикладывая тонкое лезвие шпаги к кончику носа. — Минхо, — отвечает тот, просто доставая меч из ножен. — Если ты победишь, я соглашусь на твою аферу, — продолжает она. — Если побежу я… тебе придётся искать другого сумасшедшего. — Принимаю твои условия. Бора знает толк в дуэлях – множество проционских и бетельгейзийских моряков любили решать вопросы клинком, чтобы не подвергать свою команду лишнему риску. Она, конечно же, ловкими трюками и запрещёнными приёмами легко побеждала, но сегодня у неё не было в этом интереса – она собирается сражаться честно. Первый выпад делает Минхо, и Бора отбивает его меч, показательно спрятав левую руку за спину и ухмыльнувшись. Тот пытается поднять лезвие клинка с земли, но Бора отскакивает назад, вытянув острие шпаги в его сторону. Минхо начинает её медленно обходить – Бора движется за ним, не давая ему зайти ей за спину. Он снова бросается на неё, и Бора снова легко отражает его удар. Быстро становится скучно – Минхо сражается, как шаульский варвар, и она слишком легко угадывает каждый его шаг. Звон мечей то и дело рассекает тишину ночи, аккомпанирующий песне скворцов, звучат шаги и тяжёлое дыхание. Гордыня становится главной ошибкой Боры – Минхо умудряется загнать её спиной к расставленным пустым ящикам у угла таверны, и она теряет равновесие, падая прямо на них и ломая тонкое дерево спиной. Минхо тут же приставляет ей к груди меч. — Я победил, — мурлычет он, когда она открывает глаза. Бора стискивает зубы и, сжав левую руку в кулак, ударяет по ящику рядом с ней – доски легко рассыпаются в щепки.

***

Через Альдебаранский лес Эрик решает добираться из Регула по серьёзной причине – на прошлой неделе его наставник Марк высказал ему, что в этом сезоне в рыцари его точно не посвятят, и поэтому ему нужно было выместить обиду на каком-нибудь монстре вроде горгоны или василиска, а может, и мантикоре, чтобы принести голову в крепость Львиного Ордена и горделиво бросить её к ногам оскорбившего его честь рыцаря. План он проваливает буквально через два часа лесной прогулки – под деревом лежит огромная ящерица с переливающейся синей чешуёй и красным животом, и из бедра у неё торчит стрела, вошедшая между пластинами целым остриём. Ещё одна стрела вонзилась в мягкий живот. «Рыцарь ребёнка не обидит,» думает Эрик и не находит в себе сил добить лежачего – судя по тяжело вздымающейся груди либо стрела была ядовитой, либо рана была слишком глубокой и ящер потерял много крови. Надо бы, наверное, закончить его мучения, но ему не хватает решимости. Завидев направляющегося к нему Эрика, ящер хрипло скрипит и, обломав стрелу когтями, на дрожащих согнутых лапах пытается отползти в противоположную сторону. — Ш-ш-ш, я тебе помогу, — тихим голосом говорит он, протягиваясь рукой к морде зверя – тот открывает пасть, обнажая огромные острые зубы, и издаёт змеиное шипение. Зрачки в изумрудных глазах сужаются в тонкую линию, и шипы на челюсти расходятся в стороны – ему явно угрожают. Ящер неожиданно начинает коротко резко хрипеть, словно подавившаяся шерстью кошка. Из пасти капает пенящаяся кровь. — Вот видишь, тебе плохо, а я могу тебе помочь, — Эрик старается не улыбаться – вдруг он подумает, что он скалит зубы и угрожает ему? Ящер скулит и заваливается на здоровый бок, едва держа отяжелевшие веки открытыми. Эрик решает воспользоваться моментом, ломает стрелу в бедре и обхватывает его руками за пояс, поднимая и готовясь нести. Зверь начинает шипеть и брыкаться, расцарапав ему спину и бока когтями, и шипы на челюсти царапают лицо, но вскоре обмякает, явно устав от драки. Тяжеленная ящерица весит, как полная рыцарская броня, поэтому Эрик тащит с меньшим трудом, чем ожидалось. Через полчаса он уже видит знакомый забор и яблоню – он прибавляет шагу и стучит ногой по забору. — Чего тебе? — раздражённо кричит Чанмин из цветника за углом дома, а потом появляется и сам – когда он подходит ближе к забору, то его хмурое выражение лица тут же меняется на удивлённое. — Это что такое? — Не знаю! — бодро отвечает Эрик, улыбаясь. — В лесу нашёл. Поможете? — Поможем, конечно, — растерянно отвечает тот и открывает ему калитку. В доме, как всегда, пахнет травами и спиртом из-за алхимических настоек – с непривычки всегда кружится голова, пока он не принюхается. Минджи обнаруживается в гостиной, оборудованной под комнату в госпитале, только для зверей – на одной из кушеток сидит лиса с перевязанной лапой, а сама хозяйка заливает в стеклянную колбу, набитую травой, воду или спирт. — Твою мать! — вскрикивает она, когда Эрик и ящер появляются в проёме, и обливает руку жидкостью. По тому, как она сразу тянется за тряпкой, Эрик угадывает, что это был спирт. — Ты где это взял? — В лесу, — отвечает он, утаскивая зверя на кушетку – лис тут же спрыгивает и хромает в сторону выхода из комнаты. — Стрела в боку и бедре, возможно, ядовитая. Минджи тяжело вздыхает, берёт две колбы с травами в воде, несколько повязок и тряпок, и подходит к ящеру. За Эриком заходит Чанмин и начинает обрабатывать его царапины и, закончив, возвращается во двор. После того, как Минджи поит его одним из отваров, ящер закрывает глаза и все ушедшие на перевязку полчаса спокойно лежит, только тяжело дыша, и приподнимается, пока она перевязывает его бок. За выдернутой стрелой из ран хлещет кипящая кровь, о которую она несколько раз обжигается – в конце руки у неё не только запятнаны кровью, но и красные от ожогов. Минджи потом успокаивающе гладит зверя по боку, шепча какие-то поддерживающие слова, и вдруг цепляется за криво торчащую чешую. — Эрик… — удивлённо ахает она и поднимает на него голову – он сидел на краю кушетки, чтобы Чанмину было удобнее. — Ты вообще понимаешь, кого ко мне притащил? — Варгеста? — неуверенно предполагает он. Минджи качает головой. — Дракона. Эрик аж вскакивает на ноги. — Кого?! — он наклоняется чуть ближе, присматриваясь к боку ящера. — Так они ж вымерли лет триста назад! — Ну, как видишь, не все, — Минджи пожимает плечами и залезает рукой под кривую чешую, доставая из-под элитры перепончатое крыло. — Знаешь, кто-то теорию предлагал, что они просто попрятались, чтобы рыцари всякие перестали на них охотиться. Дракон приоткрывает один глаз, внимательно разглядывая её, и потом переворачивается на живот, положив голову на передние лапы и поднимая хвост на задние. Крыло исчезает под надкрыльем, и ящер закрывает глаза, явно собираясь спать, поэтому Минджи выводит Эрика на улицу, пристраиваясь на веранде. — Ну что? — нетерпеливо спрашивает Чанмин, снимая соломенную шляпу с головы и обмахиваясь. Он подходит к ним и прячется в тени от солнца. — Что, что, — Минджи усмехается. — Дракона он мне притащил. — Так они ж вымерли. — А то я не знаю! — раздражается она. — Ты думаешь, я простую ящерицу от дракона не отличу? Чанмин опускает голову и чешет затылок. — И чего нам с ним теперь делать? — спрашивает Эрик. — Ничего. Спросим его, когда очнётся, — она скрещивает руки на груди. — Ты надолго к нам? — До следующего лета, — хмуро отвечает тот. — Я всю учёбу окончил, просто, видите ли, я пока ещё не достоин звания. — Ну ничего. Ты для меня всё равно самый лучший, — она насмешливо гладит его по щеке и улыбается, а потом встаёт с диванчика. — Если поможешь Чанмину в саду, то вообще души чаять не буду. Когда она возвращается в дом, то Эрик откидывается на спинку, взвыв. — Да тут немного, — Чанмин хлопает его по бедру и, натянув шляпу, поднимается. — Ягоды собрать да сено утащить. Полить ещё надо бы. Эрик ещё раз вздыхает и следует за ним. Чанмин, конечно же, нагло наврал, и заканчивают они только к закату. Эрик устало поливает грядку ирисов, пока Чанмин валяется в копне сена, которое натаскал совсем не он – Эрик едва держится от того, чтобы облить его водой, чтобы не расслаблялся. По крайней мере, он отдал ему свою шляпу, чтобы голову не напекло совсем. Эрик оглядывается от скуки и замечает на горизонте столб пыли по дороге – кто-то несётся к ним на лошади. Он оглядывается на Чанмина, но тот без большого интереса поднимает голову и снова ложится обратно, закрывая глаза. Через пару минут они оба не верят своим глазам. — Тебе жить надоело? — Чанмин поражённо смеётся, поднимаясь с земли и пряча глаза от солнца. — Я никого не боюсь! — гордо провозглашает Санён, спрыгивая с лошади и нагло открывает калитку сам, закинув руку через забор. — Здарова, пацаны, — Кевин, сидевший за его спиной, спешивается за ним, и машет всем рукой – заходить он не рискует и просто облокачивается о забор. — Не, серьёзно, — неловко спорит Эрик, выливая остатки воды из ведра на тюльпаны. — Она ж сейчас выйдет и… Его перебивает громкий стук створок окна о стену. — Не ходи по моим пионам, остолбень! — рявкает Минджи и бросает свирепый взгляд на Чанмина и Эрика. — А вы чего расселись? Гнать его отсюда ссаными тряпками надо было! — Да я это… — Эрик не успевает ничего сказать, как Санён его перебивает: — Ты у меня дома волос забыла, я тебе его принёс! — он перешагивает через грядку и подходит ближе, но тут Минджи распахивает обе створки и, поставив одну ногу на подоконник, целится в него из лука сразу двумя стрелами. — Вали по-хорошему, или я тебя продырявлю, как мантикору, — рычит она. Санён поднимает руки перед собой, и Минджи усмехается. — А говорил, никого не боишься. — Да кто тебя знает, может, ядовитые, — он уже явно жалеет, что так храбро бахвалился до её появления. Эрик и Кевин переглядываются, улыбнувшись. — Я тебе такого удовольствия не позволю, — Минджи фыркает, сдувая чёлку со лба. — Будешь долго и мучительно умирать. — Слушай… Минджи спускает одну из стрел – Санён уворачивается, и она вонзается в забор за его спиной. — Всё, наслушалась тебя! — она продолжает в него целиться. — Пустозвон блядский! Божедурье! Шлында псоватая! Ендовочник! Буслай! Сквернавец! — Ладно, ладно! — Санён повышает голос, перекрикивая её поток оскорблений. — Да признаю я, что я вёл себя, как петух последний! Я по делу пришёл! — Я с тобой никаких дел больше иметь не хочу, — отрезает Минджи. — А со мной ты поговоришь? — подаёт голос Кевин, заходя через калитку. Минджи прищуривается, держа Санёна на прицеле. — Без фокусов, а то я из него подушечку для иголок сделаю, — всё же соглашается она. — Мы пришли сюда от Сону, — Кевин медленно приближается к окну, заставляя её отвернуться от Санёна – тот всё равно остаётся на месте. — Ему заказали своровать кое-что из Проциона, и, как понимаешь, для такого нужна сумасшедшая компания. Поэтому мы и приехали за тобой. Эрик оживляется. — Я хочу! Возьмите меня! — он подбегает к Кевину и машет рукой над головой. — Минджи, пожалуйста! — Я тоже хочу! — добавляет Чанмин, но с места не двигается. Минджи стискивает зубы и морщится. — Ну и как мне вас бросать в таком приключении? — она рычит и слезает с подоконника, опуская стрелу и снимая её с лука. После этого она исчезает из проёма. Чанмин заходит за ней. — Я же говорил! — негромко бахвалится Санён, поставив руки на пояс. — Я тебе всю дорогу талдычил, что только чудо тебе поможет выжить, — хмыкает Кевин и скрещивает руки на груди. — Тебе никто не сказал, что ты с ума сошёл с ней разговаривать? — Говорили. Но я ж её лучше них знаю, вот и пришёл, — он самодовольно ухмыляется и направляется в сторону своей лошади. Кевин только качает головой. Эрик перекидывается с ним парой слов о том, чем они пока занимались. Он, конечно же, не упускает возможности опять пожаловаться на строгого наставника, а Кевин рассказывает, что несколько месяцев назад приезжала Юхён и спрашивала его, может ли он достать ей Гоэтию и малый ключ Соломона – он, конечно же, нашёл гримуары в библиотеке местной гильдии призывателей и отдал ей. Зачем они были ей нужны, она отказалась рассказывать – идей у них обоих нет. Минджи и Чанмин, наконец, выходят – Чанмин довольно улыбается в предвкушении весёлого приключения, а Минджи же явно не довольна происходящим. За ними медленно хромает дракон – менее запуганный вид и заинтересованный взгляд. Оба егеря исчезают за поворотом к конюшне, а дракон, заметив Кевина, расставляет шипы на челюсти в стороны и вздёргивает уши на макушке. — Ух ты! А кто это тут у нас? — он приседает на корточки перед зверем и удивлённо рассматривает переливающиеся в солнечном свете ярко-синие верхние чешуйки. — Не поверишь. Дракон, — серьёзным тоном отвечает Эрик. — Сегодня утром нашёл в лесу. — Обалдеть. Санён, услышав их разговор, спешивается и прибегает посмотреть. Дракон снова щурится и расправляет крылья из–под надкрыльев, расставляя их, как филин, и чешуя топорщится острыми краями. — Ну что ж, за триста лет дружелюбнее они не стали, — расстроенно комментирует Санён. — Вряд ли многовековая обида за так называемых героев быстро забудется, — усмехается Кевин. Дракон складывает крылья, опускает чешую и ковыляет к Эрику, прячась за его ногами – от зверя пышет жаром. Минджи и Чанмин возвращаются со своими лошадями – всё те же старые добрые белоснежный Вереск и пятнистая Малина. — Придётся тебе с кем-то ехать, — говорит Минджи, забираясь на спину Вереска. — Езжай с Чанмином, у меня лук со стрелами на спине, у него на седле. Эрик вздыхает, принимая свою судьбу, и залезает к Чанмину, прижавшись к его спине на краю седла. Кевин, тем временем, садится за спиной Санёна. — У меня вопрос! — подаёт голос Санён, ведя кобылу в сторону дороги. Минджи за его спиной закатывает глаза. — Кто-нибудь знает, где Бора? — В Альхене, — раздражённо отвечает она. — Последний раз прислала письмо оттуда. Вряд ли она в плавание отправилась. — А чего так? — спрашивает Эрик. — «Морской Слон» затонул. — Хреново, — Санён цокает языком. Минджи ничего не отвечает и пускает своего коня в бег. Остальные следуют за ней. Эрик оглядывается через полверсты – домик Минджи медленно исчезает за горизонтом, и оттуда взлетает тот самый дракон, стремительно приближаясь к ним. Не успевает он никого позвать, как зверь пролетает над ними и приземляется в нескольких шагах, выжидающе глядя на них – лошади замедляются и останавливаются. — Так-так-так! — Минджи усмехается и подводит Вереска к дракону. — Хочешь отблагодарить меня? Дракон шевелит шипами на челюсти и качает ушами, издав горловое урчание. — Ну что ж, придётся его с собой брать, — хмыкает Санён. — Я тебя не спрашивала, — холодно отвечает Минджи, даже не поворачиваясь в его сторону. Санён оскорблённо усмехается. Дракон снова расправляет крылья и взлетает с разбегу – остальные пускают лошадей в бег за ним. — А куда мы скачем-то? — всё же спрашивает Эрик. — В Альдебаран, — кричит Санён, обернувшись. Кевин морщится и вжимает голову в плечи. — Альдебаран-Альдебаран… пошёл нахуй, баран, — бормочет себе под нос Чанмин. Эрик изо всех сил старается не смеяться в голос, чтобы им не пришлось рассказывать матерные частушки вслух.

***

Шиён раскладывает карты на столе и думает с полминуты. Запах сандала щекочет нос, и в окно бьётся то ли пчела, то ли муха – всё это её отвлекает от трактования расклада. Перед ней Со Суджин, Солнце в Рыбах, Луна во Льве, о человеке, который её интересует, пока не сказала ничего – это не было нужно, потому что тянула карты она сама. Солнце, Звезда, Влюблённые – расклад поразительно хороший. — Ну, могу обрадовать, — Шиён складывает руки вместе и улыбается. — Человек в тебе души не чает. Но есть и негативный момент – его терзают муки выбора. Не может решить между зовом сердца и рассудком… Вы, несомненно, предначертаны друг другу судьбой, но вам придётся за это бороться. — Понятно, — тянет Суджин с лёгкой ноткой волнения. — Береги этого человека, — Шиён собирает карты и отодвигает их в сторону, а потом облокачивается о стол, сцепив руки в замок. — Такая любовь встречается всего раз в жизни. Суджин кивает. — Здесь не так уж и много, но это всё, что есть, — смущённо говорит она, кладя на стол мешочек с золотом. — Брось ты, — Шиён улыбается. — Если ты так говоришь, то я думаю, денег у тебя мало. Так что я с тебя ничего не возьму. Суджин закусывает губу и смотрит на мешочек. — Спасибо огромное, — в итоге шепчет она, забирает золото и поднимает на неё лицо. — Правда, вы мне очень помогли. — Ступай с миром, — Шиён прищуривается и кладёт подбородок на сцепленные в замок пальцы. Суджин кивает и медленно выходит из комнаты. Шиён не успевает выглянуть, есть ли кто-то ждущий за дверью, как в комнату входят Джуён и Сону. — Сколько лет, сколько зим! — она расплывается в широкой улыбке и подходит к ним из-за стола, приветствуя обоих объятиями. — Какая грудастая крестьянка тебя прогнала в этот раз, а, Сону? — Не в этот раз. Вообще, не сыпь соль на рану, — он вздыхает. — Да, мы по делу, — начинает было Джуён, но Шиён кладёт ему руку на плечо и подталкивает к выходу. Сону следует за ними. — Вы с долгой дороги, ребята, — она уводит их на кухню, усаживая за стол. — А у меня оленина, свежий хлеб, сыр и вино. — Ну, от такого отказаться грешно, — усмехается Джуён. Шиён уходит запереть дверь, повесив знак, уведомляющий об окончании приёмных часов, и возвращается, присоединяясь к трапезе – всё проходит в полной тишине, все слишком торопятся набить желудок, чтобы что-то обсуждать. — Джуён, а, Джуён, — начинает Шиён, качая остатки вина в чаше. — Расскажи-ка, с чего это ты вдруг забросил всё колдовство и искусства клинка? Из тебя такой хороший боевой маг выходил, а ты талант свой губишь. — Асцендент открыл, — он прожёвывает кусок сыра и запивает его вином. — Тоже Козерог. Ты представь, если бы я натренировался, я б во времени начал путешествовать. — Не спорю, страшновато, — соглашается она. — Но всё равно, мог бы не лезть во временную магию, а просто двигать всё подряд взглядом. — Ну, я… как бы сказать, — Джуён смущённо чешет затылок. — Вернулся я домой и зашёл в монастырь, пообщался с настоятелем, сделал выводы. Почитал литературу по теме… короче, в итоге понял, что всё это от лукавого, так что я теперь постигаю боевые искусства. Шиён задумчиво чешет затылок. — А я… я тоже открыл! — вдруг говорит Сону, нарушая неловкую тишину. — Скорпион. — А тебе-то на кой сдалось? — Шиён усмехается. — Да мне интересно просто было, — он пожимает плечами. — С Джейкобом вместе ходили к астрологу, вот я и спросил. Он Лев, кстати, как ты. — Повезло, — она хмыкает и отклоняется спиной на стул, скрестив руки на груди. — Родился просто для своего ремесла. Они ещё немного обсуждают, кто чем жил, пока Шиён не вспоминает, что Джуён упоминал, что есть какой-то разговор. — А что за дело-то, с которым вы пришли? — спрашивает она, облокотившись о стол. — А, точно! — Сону аж встрепенулся. — Заказ мне сделали. Украсть кое-что из Проциона. Ты с нами? — Мда, — Шиён чешет затылок в раздумьях. — Плохая идея, но, я так понимаю, платят хорошо. Сону кивает. — Ну, тогда отказываться я не буду, — она улыбается, прищурившись. — Дайте собраться, и отправимся. Джуён и Сону покидают её дом, а Шиён поднимается в свою спальню, где раздумывает над нарядом для путешествия. Мантии с кружевными юбками, конечно, не подойдут, так что приходится выбирать из единственных имеющихся штанов. Лёгкая тёмная блуза и чёрный кафтан, шитый красными цветами; Шиён ещё с полминуты вертится перед зеркалом, раздумывая, дополнить ли образ чем-то ещё, чтобы было очевидно, чем она занимается. В итоге она решает, что зачарованных колец и амулета в форме летучей мыши будет достаточно. — Прям выглядишь, как некромант, — усмехается Джуён, уже на своей кобыле Искре. Рядом с ним кругами бродит Сону на новенькой лошади. — Так и было задумано, — Шиён усмехается, прикрепляя посох к седлу Мегеры. — Вместе с чёрной кобылой – так вообще. До Шератана они добираются только в полдень через два дня вместе с привалами, но бегом. Медленно мрачные туманные леса Глизе сменяются лесами и степями Шеата, Денебские горы исчезают за горизонтом, и вот, наконец, цветущие высокие травы мешаются с песком и камнями, среди которых растут колючки и кустарники. Ещё несколько часов вдоль реки, и в низине виднеются фермы и стены Шератана. Ветер с песком летит в лицо, и над ними кружатся то и дело кричащие орлы. Шиён надеется, что Ханьдун не забросила свою мастерскую – иначе выйдет, что они потеряли два дня. Если вспомнить, что у Сону всего неделя и он уже потратил четыре дня на путешествие до Денеба и Глизе, и ещё два дня они проскакали, то остался всего один день. Доскакать до Альдебарана они, конечно, успеют к завтрашнему вечеру – лишь бы его заказчик не потерял терпение. Единственный, кто выглядит абсолютно недовольным их прогулкой – Сону, то и дело озирающийся по сторонам. Шиён решает думать, что он тут уже давно заработал себе репутацию. Спешившись, они ведут коней за собой по улицам Шератана – шумные базары с привычными глазу фруктами и местными арбузами, свистом цыплят, блеянием овец, ароматом свежекопченой баранины, которую так любят местные. Всё это перекрывается криками торговцев, зазывающих проходящих мимо жителей и гостей. Колокол на высокой башне в центре города отбивает двенадцать часов – огромные рубины, инкрустированные в медь, ярко блестят в полуденном солнце. «Лишь бы Ханьдун была дома,» думает Шиён, «обидно терять всё это время, да и скучно будет без неё.» Встреча, впрочем, происходит, стоит им только пробраться по переулку к её двухэтажному домику с небольшим цветником у дверей – Ханьдун на балконе развешивает бельё. Завидев их, она принимает удивлённый вид и забегает в дом, пока они уже заходят через дверь. — Не ожидала тебя здесь увидеть в живую, а не на стене с наградой за твою голову! — Ханьдун звонко смеётся, крепко обнимая Сону. Джуён и Шиён, в отличие от него, получают ещё и поцелуй в щёку. — Родные мои, с дороги-то есть хотите? — Только быстро, — соглашается за них всех Джуён. Ханьдун греет куски баранины, нанизав их на длинную палку и положив на жаровню, и нарезает овощи и хлеб – от одних только запахов у Шиён чуть ли не начинают капать слюни. Из погреба она возвращается с кувшином сока из лесных ягод, по её словам купленных на рынке, и заканчивает сервировать стол. В этот раз временные рамки поджимают – Сону и Джуён с набитыми ртами в два голоса рассказывают про заказ и уговаривают её присоединиться. Ханьдун только пожимает плечами и уходит собирать сумку. — До Альдебарана день-два, если нестись, как ветер, — говорит она, закидывая лямку на плечо – содержимое гремит железом. — Нужно срочно выезжать. Лошадь Ханьдун содержать негде в городе – ей приходится подсесть к Джуёну. Мегера сразу начинает громко фыркать и трясти головой, стоит только кому-то, кроме хозяйки, приблизиться; худой рысак Сону, кажется, переломится, если у него на спине будут два человека; Искра же никаких претензий не высказывала, к тому же, седло на ней шире. Вся дорога до Альдебарана проходит без приключений – галопом, с редкими привалами, чтобы поесть и дать лошадям отдохнуть, – и к закату второго дня они уже видят на горизонте стены города среди дубрав, и решают немного замедлиться. — Слушай, а что украсть-то надо? — вдруг спрашивает Ханьдун с растерянным видом, явно осознав, что отправилась в какое-то приключение без малейшего представления о происходящем. — Если бы я знал, — Сону усмехается. — Но не думаю, что какая-то безделушка, потому что заплатят хорошо, и стоит того, чтобы лезть в осаждённую крепость. — А ты не думал, что это, ну… развод? — продолжает она. Сону призадумывается. — Я по дороге сюда план придумал, — говорит он мрачным тоном. — Лучше бы раньше придумал, чтобы не таскать вас всех по всей стране. Санён вообще за Минджи поехал. — Мда, послал на смерть верную, — усмехается Шиён. — Можешь на него даже не рассчитывать. — Ничего, ему полезно иногда вспоминать, что он то ещё обдувало, — вставляет Джуён. — А что за план-то? Сону в ответ только хитро ухмыляется. «Ничего хорошего от такого ждать нельзя,» думает Шиён.

***

Бард Чанджун раздаёт карты и рассыпает фишки ресурсов и источников на стол. У него, к тому же, оказываются таблицы башен и стен – гораздо удобнее, чем если бы он считал и записывал на бумаге. — Начнём же соревнование двух великих архитекторов! — декламирует Чанджун, расставив фишки башен и стен на начальную высоту. — Давным-давно, на западе стояла несокрушимая страна… — Сонуляндия, — неохотно соглашается Сону под ожидающим взглядом барда. — Прекрасно, — он с довольным видом поворачивается к его сопернику. — Боюсь, вам придётся представиться для начала. Не видел вас раньше в наших краях. — Я не местный. Хёнджин моё имя, — отвечает тот самый оборотень в капюшоне. Сейчас его голова открыта – чёрные волосы длиной до лопаток, заплетённые на висках, как у благородной дамы. — Назовём мою страну Тридевятым царством. — Замечательно, — Чанджун достаёт две спички разного размера и, перемешав их за спиной, протягивает над столом сжатые кулаки. — Тяните. Сону не везёт с самого начала. Он вытягивает короткую спичку, и Хёнджину выпадает право первого хода. Карты, впрочем, тоже были не такими уж и плохими – Алмаз, Единорог, Сверхурочные часы, Радуга, Минотавр и Фея. Хёнджин первым делом делает довольно мирный ход – Аметист, добавляющий высоту башни. Сону прячет Алмаз в рукаве и бросает Радугу. Игра тянется долго, особенно с пафосными повествованиями от Чанджуна – за это время он вытягивает Дракона, и прячет в рукаве к Алмазу, вытягивая две лишние карты. Хёнджин слишком уж хорош в игре, поэтому через час у Сону осталась стена высотой в три единицы и башня в шесть – у Хёнджина же стена в восемь и башня в четырнадцать. Сону ещё раз просматривает свои карты. Обвал, Огонь силы, Жемчуг, Охотник и только что поменянные Удачная находка и Гармония на Дракона и Алмаз из рукава. Хёнджину бы нужно бросить какую-нибудь бесполезную карту, и тогда Сону разыграет Дракона, и у него останется только две единицы башни. Ресурсов у него предостаточно – за сотню цветных фишек. Хёнджин, как назло, бросает на стол Вампира. — Увы, на Сонуляндию напала банда нежити во главе с могущественным вампиром, — трагичным голосом продолжает повествование Чанджун. — Чудовище сожрало пятерых воинов, а его прихвостни разрушили один зверинец и весь город. — Да какого хрена! — Сону ударяет кулаком по столу пару раз и кидает свои карты на стол. — Карма существует, друг мой, — Хёнджин прищуривает свои ярко-зелёные глаза и оскаливается. — Думаешь, я не видел, как ты карты из рукава менял? Сону теряет дар речи, не в силах себя защищать. Шиён усмехается за его спиной. — Отправляемся завтра утром, — оборотень поднимается из-за стола и отправляется на лестницу в комнаты таверны. Шиён, Ханьдун и Джуён занимают места за столом рядом с ним, но ничего не успевают сказать. — Утешительный приз! — бодро провозглашает Чанджун, доставая неизвестно откуда лютню и кладя руки на струны. — Выбирай песню, Шератанский Енот. — Песню «Я сейчас разъебу твою бренчалку тебе об голову» знаешь? — злобно отвечает Сону. — Знаю? Да я её сам написал! — бард обиженно поджимает губы и тут же начинает играть простенькую мелодию. — «Мне пиздюлей давали в темнице, на улице давали, пиздили руками, ногами, подручными средствами, в стражники не взяли…» Сону встаёт, и Чанджун мгновенно замолкает. Шиён начинает громко хохотать в какой–то злодейской манере. «Наверное, побочный эффект от некромантии,» думает он. — Ладно, ладно, чего ты сразу, — Чанджун фыркает и уходит к барной стойке, где с тоскливым видом начинает играть какую-то грустную песню. — А бахвалился сколько! — начинает смеяться Ханьдун. — «Сейчас я его разведу, как фофана ебаного!» — Хорош. Без тебя тошно, — Сону кривится и облокачивается о стол, подпирая щёку ладонью. Спустя полсекунды дверь распахивается с такой силой, что одна из петель расшатывается, и почти все присутствующие в таверне вздрагивают от неожиданности. — Брат, держись, я приехал! — Санён бросается к их столу, держа руку на рукояти меча, и за ним с менее заинтересованными лицами заходят Минджи, Кевин и Чанмин. — Кому навешать? — Никому, — хмуро отвечает он. — Хотел отмазаться в карты, а в итоге проиграл. Завтра утром на дело. — Какая трагедия. Теперь мы не разбогатеем, — саркастично комментирует Кевин. — Дядь, я умирать пока не хочу, — Сону раздражённо разводит руки в стороны. — Подумаешь, умрёшь, — фыркает Шиён, хищно осматривая его со скрещенными на груди руками. — Я тебя оживлю, будешь мне помогать. Обещаю, даже наложу какое-нибудь заклинание, чтобы ты не гнил. Чанмин разражается точно таким же чернокнижничьим смехом, как Шиён несколько минут назад. — Именно поэтому я и боюсь умирать, — Сону оглядывается на неё. — Не помрём. У нас есть секретное оружие, — вдруг ухмыляется Минджи. — Страшно мне, когда ты такое говоришь, — Джуён нервно чешет затылок. — Да не бойся, — она опирается рукой о стол, наклоняясь ближе к ним, и шепчет: — Эрик дракона в лесу нашёл. Сону, Шиён, Джуён и Ханьдун одновременно в шоке открывают рты. — Большого? — спрашивает Сону. — Ну, такой, — Минджи показывает косую сажень. — С хвостом. А размах крыльев вообще в два раза шире. — И где он? — спрашивает Шиён. — Эрик с ним ко мне домой вернулся. Мы с Чанмином тоже пойдём, раз утром отправляемся. — Приютишь? — Джуён поднимает руку над головой, привлекая её внимание. — Меня тоже! — поворачивается к ней Кевин. — Конечно, — Минджи пожимает плечами и улыбается. — А меня? — Санён подобострастно скалится, но Минджи и бровью не ведёт. — Под калиткой снаружи, головой на булыжнике, хворостинкой накрою, — холодно отвечает она. — Иди к Чанхи пороги обивай. Сону усмехается про себя и переглядывается с таким же закусившим щёку Джуёном и хмыкнувшей Ханьдун. Санён, конечно, ему друг, и Минджи тоже, в их разборки он не лез, но втайне всё же думал, что он такое отношение к себе заслужил. Так что каждый раз посмеивался с её злобных ответов – один злой зырк втаптывал его эго и гонор в дорожную пыль. — Ну а мы с Шиён комнату снимем! — бодро делится Ханьдун, разрушая неловкую тишину. После этого все расходятся – Кевин и Джуён уходят вместе с Минджи и Чанмином; за ними расстроенно плетётся Санён, не очень предвкушающий одинокое путешествие по полному волков лесу до друидской хижины; Шиён и Ханьдун подходят к тавернщику расплатиться – Сону даёт им деньги и уходит в свою привычную комнату. Перед сном его мучают мысли о предстоящем впереди. В своих друзей он искренне верит – как в старые добрые, если они собираются, то им под силу абсолютно всё. Было бы здорово, если Ёнхун оторвался бы от своих пыльных книжек в магическом университете, Чанхи с Хёнджэ не ныли бы по этому поводу, а пошли бы с ними, Юхён перестала бы периодически пропадать так, что её невозможно было бы отыскать, Юбин бы вылезла из полигона на территории самого большого храма в Кольце, и Джейкоб с Борой согласились бы завтра, когда они доберутся до Альхены – тогда бы их компания была бы в полном составе. Только вот путешествие в находящийся последние пару месяцев в осаде Процион его совсем не вдохновляет. Политика других королевств – тем более тех, которые находятся на другом континенте, – его не интересовала от слова совсем, больше его сейчас беспокоило, что же такого ценного может быть там, что пришлось просить одного из самых печально известных воров Кольца его своровать. Это точно должно быть что-то поинтереснее, чем какая-то ваза из поместья мааненской аристократки, за которую он отсидел полгода в тюрьме и получил запрет на въезд в черту города. Ценности королевской семьи, которые не должны попасть в руки бетельгейзийцев? Не так уж это и интересно. Хёнджин за таким мог бы и сам сходить, таскать целую свору головорезов и колдунов за такой ерундой просто не было смысла. «Ладно, что уж теперь,» в итоге думает Сону, «такой заказ, конечно, бывает только раз в жизни. Если мы выживем, это будет такая чумовая история…»

***

Пешее приключение по тёмному лесу в компании благодарного дракона, конечно, способствовало ощущению безопасности и защищённости от рыскающих хищников, но у Эрика слишком чесался язык. — Ну что, молчать всю дорогу будешь? — он смеётся, чуть наклоняясь. Дракон по-кошачьи урчит, прищурившись и повернув к нему голову – чешуйки подсвечиваются светло-голубым изнутри. — Ясно. Будешь молчать, — Эрик разочарованно цокает языком. — Жалко, ты не рыба или морской дракон, я бы тебя понимал… Ну ничего, сейчас придём домой, посидим допоздна, потравим анекдоты, а утром Минджи испечёт вафельки… Дракон снова урчит, но теперь уже более заинтересованно – видимо, эта перспектива его устраивает больше, чем поддерживать беседу. — Понял. Могу начать травить анекдоты прямо сейчас, — Эрик довольно усмехается. — Короче, идёт заяц по лесу, видит, лев когти об дерево точит. Он его спрашивает, зачем, ну тот и отвечает: «хочу пойти драться с драконом, чтобы самому стать царём зверей». Ну заяц начал ржать, мол, ну ты придурок, пойду дракону расскажу. Приходит дракон, спрашивает, что он тут делает, и лев говорит «маникюр». Дракон коротко клокочет сорокой. Эрик решает расценить это, как смех. — Тогда давай ещё анекдот, — он хлопает в ладоши и начинает пересказывать, то и дело прерываясь, чтобы хихикнуть. — Короче, умер священник. У врат Рая его встречает Сариил и спрашивает: «тебя как звать?» Тот отвечает: «я Папа Мааненский!» Ну Сариил листает-листает списки, в итоге говорит, мол, нет такого, в Геенну отправишься. Святой отец возмущается: «я же был заместителем Отца на земле! Я глава церкви!» Сариил, удивлённо: «Заместитель Отца? Какой церкви? Пойду у начальника спрошу.» Уходит Сариил в покои Отца и обрисовывает ему ситуацию, Отец ему отвечает: «не знаю этого чудака, давай тогда Сына моего спросим.» Приходят к Сыну, опять объясняют, тот отвечает: «сейчас я сам с ним поговорю.» Через пару минут возвращается, истерически ржёт, Сариил и Отец спрашивают его, мол, что такое? Сын отвечает: «помните, я как-то на земле рыболовный кружок организовал? Так он до сих пор существует!» Дракон чуть наклоняет голову, растопырив уши и шипы на голове, наблюдая, как Эрик сгибается пополам, гогоча на весь лес. — Так, этот тебя не вдохновил. Наверное, религиозные взгляды разные, — в итоге откашливается он, заметив смятение собеседника. — Другой давай. К регульскому царю врывается начальник стражи и говорит: «великий государь! Пришли каусцы просить мзду!» Царь отвечает: «ну раз просят, значит, отказывать не буду. Указ! Дать каусцам мзды!» Дракон фыркает, встряхнув головой, и подсвечивается трещинами между чешуек. За деревьями уже видится луг, на окраине которого и стоит дом Минджи. — Ага, тебе нравятся матерные анекдоты, — делает вывод Эрик, бормоча себе под нос, и вспоминает что-нибудь ещё смешное и неприличное. Потом его осеняет, и он охает. — Ещё один анекдот. Приехали шаульские гусары в Регул на бал. Поручик по дороге им говорит: «на балу будут аристократы и знатные дамы, ведите себя культурно, матом не ругайтесь, пошлостей не говорите». В общем, пьют, танцуют, все дела, подходит к ним регульская принцесса с большим подсвечником и свечами, вставляет их в подсвечник, зажигает, и тут видит, что одна лишняя. Принцесса хлопает ресницами, поворачивается к гусарам и спрашивает: «ой, а вы не знаете, куда мне лишнюю свечу вставить?» Поручик аж вскакивает с места и кричит: «Гусары! Ни слова о пизде!» Дракон опускает уши и топорщит шипы, остановившись на месте. Эрик снова аж сгибается от смеха, игнорируя пристальный взгляд зелёных змеиных глаз. Дракон подсвечивается ярче, словно бы краснея. — Ну вот. А я-то думал, — разочарованно тянет Эрик, проржавшись. Дракон резко отворачивается, вздёрнув подбородок и взмахнув хвостом, как хлыстом. — Вульгарщина какая, — неожиданно слышит Эрик скрежещущее шипение, словно у него в голове говорит медуза-горгона. Эрик останавливается, как вкопанный, только глядя вслед медленно уходящего от него дракона и качающийся шипастый хвост. Во-первых, это самка дракона. Во-вторых, всё это время она могла с ними говорить, просто не собиралась это делать. Нужно срочно рассказать Минджи.

***

— Понимаешь, любые взаимоотношения с людьми – это не только радость, — Юхён по-доброму улыбается и стряхивает ему прилипшую ко лбу прядь волос. — Это ещё и большая ответственность, иногда даже и причинённая дорогим человеком боль… — Ага, и поэтому ты пырнула меня ножом, — Джейкоб хрипло смеётся и прижимает повязку к ране на боку. — Не перебивай меня, — она хмурится, но в ответ получает только тяжёлый усталый вздох. — На третьей полке слева банка с тысячелистником, — Джейкоб указывает ей пальцем на шкаф. Рука едва держится в воздухе и дрожит. — И бинт какой-нибудь притащи. Юхён моментально бросается обшаривать всю комнату в поисках, а Джейкоб пока откидывается головой на подушку и изо всех сил старается не закрывать глаза – кажется, если он их закроет, то больше не откроет. Вздумалось же ей не только ткнуть в него ножом, но и повернуть его. Какой-то садистский демон в неё в этот раз вселился. — Давай я Рафаила призову, — с заискивающей испуганной улыбкой предлагает Юхён, возвращаясь к нему на край кровати вместе с отваром и бинтами. — Нет, — отрезает Джейкоб, на секунду даже прерываясь от расстёгивания пропитанной кровью рубашки дрожащими непослушными пальцами. — Хватит с меня сегодня общения с духами из ключей Соломона. — Так это же ангел исцеления, — она всё так же выглядит совсем не осознавшей ситуации, но происходящее моментально её догоняет, когда Джейкоб грубо выхватывает у неё банку и бинты, вымачивая кусок ткани отваром тысячелистника. Юхён заметно поникает и устремляет взгляд на пол. Джейкобу кажется, что повёрнутый в ране нож не сравнится с тем, как ему больно от такого её подавленного вида. — Ладно, я… больше не буду Байрирона призывать, — виновато говорит Юхён. — Может, ты вообще демонов больше не будешь призывать? — усмехается Джейкоб, фиксируя пропитанную тысячелистником ткань одним оборотом бинта. Юхён нервно грызёт губу, но, краем глаза заметив, как он мучается с повязкой, суматошными движениями забирает у него бинт и начинает перевязывать сама. Всё это происходит в такой мёртвой и неловкой тишине, что воздух между ними точно можно резать ножом. Тем же самым, которым Юхён его и пырнула. — Мне правда очень жаль, — тихо говорит она, затягивая узел на повязке. — Да ну тебя. Тартыга, — Джейкоб откидывается на подушку и запахивает рубаху, не собираясь пока опять мучиться с пуговицами. Магия понемногу начинает действовать – голова уже не кружится, хоть он всё ещё чувствует, будто всё тело налилось свинцом. Юхён молча забирает с тумбы банку с тысячелистником и возвращает на полку. После этого она ищет метлу в кладовке, начинает сметать осколки стекла, щепки и переломанные засушенные травы на шумовку и, кажется, уходит на улицу. Звука шагов за этим не следует – Джейкоб решает, что она осталась на веранде думать над своим поведением. Деревянные балки на потолке снова начали трескаться – за лиственницей нужно было бы ехать аж в Глизе, а любая другая древесина очень быстро начинала портиться от морского воздуха и сырости от множества рек, пересекающих город. Когда рана затянется, нужно будет этим заняться. Может, даже добраться до этих самых лесов из лиственницы, заодно и проведать Шиён – давно они не виделись. Юхён наверняка снова привяжется с ним. Во избежание недопониманий – Джейкоб искренне ценит Юхён, как замечательную подругу и умелого напарника по работе, но пару месяцев назад она вернулась из Денеба с оккультными книгами, и начала играться с тёмными силами. Главы с ангелами её мало интересовали, зодиакальные демоны и адская аристократия привлекала её больше – хоть иногда она и призывала более мирных ангелов, которые помогали им обоим в лечении тяжело раненых, с чем магия Джейкоба могла бы не успеть справиться. Каждый раз заканчивалось всё одним и тем же – почувствовав превосходство над начинающим теургом-самоучкой, демон вселяется в её тело и начинает сеять разрушения. После пары драк до выбивания демона способом удара Священным Писанием по голове Джейкоб, порядком устав, уехал в незапланированный отпуск в Альдебаран, где с Сону сходил к астрологу и выяснил свой асцендент. Подтвердив свои догадки, он отправился в Маанен и Регул, где с помощью Юбин и Ёнхуна соответственно достал нужную литературу по светлой магии, купил реликтовый инквизиторский браслет и бросился бегом домой, где начал прилежно изучать методики экзорцизма и всякие благословения бонусом. Был ещё один плюс – с водной магией и мало-мальским умением влиять на разум нападающих особо не развернёшься, а с открытием асцендента он ещё и полностью лишился магии ветра, но теперь он мог хотя бы слепить или оставлять ожоги бонусом к распугиванию злых духов. Юхён, конечно же, теургию бросать и не думала, но теперь Джейкоб хотя бы мог от неё защищаться лучше, чем раньше, и изгонял всяких герцогов Геенны и принцев Пандемониума в разы быстрее. На вопрос, зачем она это делает, отвечать она отказывалась наотрез. Догадка была всего одна, и с характером Юхён вполне вязалась – у неё всегда была то ли безумная, то ли трогательная тяга оберегать дорогих ей людей. Проблема была в том, что идея о том, что Юхён всё это делает ради него Джейкобу казалась настолько бредовой и глупой, что он её тут же отметал в сторону безо всяких объяснений. Как минимум потому, что она прекрасно знает его отношение к оккультизму и не стала бы такой дурью маяться. Из полудрёмы Джейкоба возвращает на землю тихий звук шагов и скрип половицы. За окном уже заметно темнее – регулярная драка произошла на закате, и теперь единственную комнату избы освещала луна, цветущая тенью на полу сквозь занавески. Юхён заносит горящую свечу – рыжие блики пляшут по её лицу, но вид у неё мрачный, как углы в доме, до которых не дотягивался свет пламени и свет луны. Она оставляет свечу на тумбе и садится на край кровати. — Я только что проснулся и пока не в состоянии провести с тобой очередную профилактическую беседу о том, чем чревата теургия, — говорит ей Джейкоб осипшим со сна голосом. — К тому же, я думаю, до тебя уже наверняка дошло и ты всё это делаешь из принципа. — Вовсе не так! — она обиженно сводит брови вместе и отворачивается к противоположной стене. — Я просто… мне интересно, вот и всё. — Что «интересно»? Каждый раз терять контроль над собой и устраивать Отец знает что? Юхён закусывает губу и опускает взгляд. — Даже не знаю, как до твоего здравого смысла теперь достучаться, — Джейкоб усмехается и скрещивает руки на груди, продолжая смотреть на профиль Юхён на фоне окна. Лунный свет обрамляет прямой нос и длинные ресницы. — Какой упрёк тебе меньше всего нравится – «а если бы ты напала на кого-то незнакомого» или «а если бы ты меня убила»? — Оба не нравятся, — тихо отвечает она. — Я просто пришла попросить прощения опять. — Тебя простишь – ты опять напакостишь, — он вздыхает и поднимает голову к потолку. В темноте теперь не видно отсыревших досок. — Все под Отцом ходим, аукнется тебе это ещё. — Я другой веры, — перебивает его Юхён. — Видишь ли, теургия – это не магия, которую можно выучить через книжки. Нужно тренировать силу воли и налаживать контакт с духами. Даже Соломон всего-то даёт сигилы, описания и таблицы, никакой теории. Только практика. — Могу тебе только в сотый раз сказать, что тебе нужно просто бросить всю эту ересь, но ты предыдущие девяносто девять проигнорировала, и этот тоже проигнорируешь. Юхён стискивает зубы и совсем отворачивается к окну. — Ты пойми, что мне тоже не нравится видеть, как ты сама себе вредишь, — продолжает Джейкоб. Голос всё же даёт петуха, и он откашливается. — И мне очень не нравится делать тебе больно, изгоняя демонов из тебя. Юхён вдруг усмехается и поворачивается к нему лицом. — Ты можешь уже прекратить эту хрень про любовь к ближнему своему и перейти к части, где ты уже посылаешь меня в Преисподнюю? — истерически подрагивающим холодным тоном спрашивает она. — А что? Это поспособствует вправлению твоих мозгов? — Джейкоб заражается её обидой и раздражается тоже. — Не хочешь – тогда я сама тебя в Преисподнюю пошлю, — Юхён поднимается с кровати и сжимает кулаки. — Вот и поговорили, — он усмехается и качает головой. — А мне вот ни капли не смешно, — вдруг срывается она на ядовитый тон. — Я же серьёзно уйду. — Ну, знаешь, я тебя тут насильно не держу. — Вот и отлично, — Юхён поднимает лицо к потолку, часто-часто моргая. Голос у неё ломается от обиды. — Раз ты так хочешь, вернусь в Денеб и там в монастыре буду медитировать и тренировать силу воли, пока мне сам король Баал не будет кланяться. Там-то никто не будет мне по ушам ездить, как будто мне десять лет. — Я тебе так по ушам езжу, потому что ты себя ведёшь, как будто тебе десять лет, — Джейкоб отворачивается от её глаз, в которых стоят слёзы, и смотрит перед собой. — И вообще не понимаешь, что ты играешь с огнём. — Ну и порешали. Там я тебе не буду мешать, и ты мне не будешь, — Юхён быстрыми шумными шагами удаляется к двери, громко скрипит ей, но вдруг останавливается и возвращается. Заглянув за стену, она грозит ему пальцем. — Чуть не забыла. Иди в Преисподнюю. — Ну так ты тоже иди, — отвечает ей Джейкоб. — Сейчас я соберусь, и вместе пойдём. — Шут гороховый. Даже сейчас прислушаться ко мне не можешь, — шипит себе под нос она. Снова злые громкие шаги и показательный хлопок дверью, за которым слышится ржание лошади и покрикивания. Джейкоб слишком злится, чтобы чувствовать себя виноватым или как-то переживать. Во-первых, он прав. Во-вторых, Юхён завтра же вернётся, спокойной и притворившейся, что ничего не произошло – потому что так уже было несколько раз. Через десять минут обида быстро сменяется волнением и сожалением. А может, она всё-таки права и ему нужно перестать так её опекать? Что, если он сейчас перегнул палку, и она вправду больше не вернётся? Будет, конечно, очень стыдно, что они разошлись на такой неприятной ноте, и всю жизнь она будет помнить о нём, как о вредном тиране, который запрещал ей веселиться. Теперь-то теорию о том, что Юхён призывает демонов для его защиты точно можно отбросить – вряд ли бы она так обиделась, если бы дело было в этом, и вообще, она прямым текстом сказала, что это всё ради интереса и развлечения. Наверное, только чуточку обидно. «Да уж. Одна телесная ножевая рана и одна душевная,» с мысленной усмешкой думает Джейкоб и переворачивается на бок, стараясь отогнать лишние мысли и уснуть снова.

***

Утро снова начинается с выбитой двери, но в этот раз её едва не выламывает Ханьдун, не рассчитавшая своей силы. За ней с испуганным видом стоит Шиён, явно боявшаяся, что сейчас хозяин таверны стрясёт с них последние деньги. Сону едва успевает привести себя в порядок и выйти на улицу, как снаружи уже появляются Минджи, Эрик, Чанмин, Джуён и Кевин вместе с драконом. Утро только начиналось – солнце появилось из-за горизонта полностью, но небо всё ещё было розоватым. — Да я серьёзно, вот клянусь тебе! — Эрик, уже на новой белоснежной лошади длинношёрстной шаульской породы, бьёт себя в грудь, что-то громко объясняя Минджи. — Я вчера ей по дороге анекдоты рассказывал, а она мне сказала, что я похабник! — И что же ты ей за анекдоты-то такие рассказывал? — скептично поднимает бровь та. Эрик густо краснеет, а Чанмин с Кевином и Джуёном тихо хихикают за их спинами. Кевин тоже на новой лошади – такой же шеатский рысак, как и у Сону, только чёрный. Дракон – видимо, всё же драконица? – явно игнорирует очевидное обсуждение её способности разговаривать на языке людей. — Готовы? — спрашивает неожиданно появившийся за его спиной Хёнджин. Сону позорно взвизгивает и дёргается в сторону, что вызывает у всех присутствующих взрыв смеха. — Санёна не хватает, — начинает Сону, но Минджи тут же его перебивает: — Готовы. — Не, слушай, — только начинает Шиён, но Минджи вздёргивает подбородок и тянет за уздцы, разворачивая Вереска в сторону распахнутых юго-восточных ворот города, за которыми дорога, ведущая в Альхену. Шиён закатывает глаза. — Полгода уже прошло. Дура только карму себе портит. — Заслужил, — Джуён пожимает плечами и ведёт свою кобылу за Минджи. — Да я и не спорю, в принципе, — она пожимает плечами и направляется к конюшне при таверне. Драконица тут же улетает за своей спасительницей, но поднимается высоко в небо, откуда её не будет просто различить с рух. — Ну, торопиться нам пока некуда, — говорит Хёнджин. Сону окончательно убеждается, что после их путешествия дать ему за стервозный тон в морду нужно будет обязательно. — Так что я тоже отправляюсь в Альхену с остальными, а вы с Ханьдун можете раздобыть лошадь и дождаться этого вашего Санёна. И, как он и обещает, все остальные неторопливо отправляются туда же, куда отправились Минджи и Джуён. До конюшни далековато – идти пешком с лошадью и дамой Сону слишком лень. Поэтому Ханьдун вынуждена сесть за его спиной. — Ну что, красавица? Трогаемся? — Сону расплывается в елейной ухмылочке, оглянувшись на Ханьдун через плечо. Лица у них практически вплотную – когда та резко выдыхает через нос, фыркая, он чувствует её дыхание на щеке, и как её грудь прижимается к его спине. — Ты до конца ещё не проснулся? — Ханьдун щиплет его за бок, умудрившись найти щель между двумя кусками сыромятной кожи, и он морщится, зашипев. — Да чего ты, я ж комплимент сделал, — Сону отворачивается и пускает Бурегона шагом. — А ты меня обижаешь. Не поцелуешь, чтобы вину свою загладить? — Слышишь, курощуп, я сейчас пешком пойду, — Ханьдун хлопает его по спине ладонью. — Воображение своё не распускай. — Не любят бабы меня, — он разочарованно цокает языком и вздыхает. — Балахвостом перестанешь быть, глядишь, потянутся. До конюшни они добираются молча – Сону таки переживает, что может получить кусачками или напильником по голове. Медленно просыпается средний класс альдебаранцев – крестьяне и рабочие уже давно проснулись, а аристократия ещё спит. Их встречает тот же самый конюх – он несказанно радуется, увидев Бурегона и сюсюкается, пока Ханьдун рассматривает лошадей. Выбор её падает на рыжую кобылу с кудрявой гривой по кличке Руно. — Вам, прекрасная леди, сделаю скидку, — доброжелательно улыбается конюх. — Двадцать золотых вместе с обмундированием. — Какая хорошая скидка! — приятно удивляется Ханьдун, отсчитывая монеты, и улыбается. — Спасибо, очень приятно. Когда они отъезжают от конюшни, обходя городскую стену в сторону юга, Сону громко хмыкает. — А меня ты послала куда подальше! — оскорблённо поясняет он. — Ты дурак набитый, вот и послала, — Ханьдун пожимает плечами и пришпоривает кобылу, пускаясь в бег. Как только они выходят на южную дорогу, со стороны лесной тропы слышится громкий топот и улюлюканье. Ханьдун и Сону оба останавливаются, обернувшись – их стремительно догоняют три всадника. Догнав их, Санён дёргает узды, и Моника встаёт на дыбы, громко заржав и обиженно фыркнув. — Я привёл подкрепление! — гордо делится он, кивнув в сторону вполне себе довольного Хёнджэ, верхом на таком же бетельгейзийском коне с коричневой шерстью, и на явно раздражённого Чанхи, седлающего настоящего ездового глизейского оленя. — Он же ж покалечится без меня, — хмыкает Чанхи и встряхивает головой, убирая лезущую в глаза чёлку. — Или Минджи покалечит. Кто-то должен их разнимать. А из всей нашей компании его спасут только я, потому что не хочу с ним носиться, если она ему глаза выцарапает, и Джейкоб, потому что ему просто не нравится, когда кто-то из его друзей дерётся. — Ну что, мне ещё тебе признавать, что я буслай и ендовочник? — раздражённо вздыхает Санён и пускает Монику рысцой впереди всех. — Придурок, — тихо говорит Хёнджэ, когда он отходит на приличное расстояние. Ханьдун, проходя мимо, протягивает ему открытую ладонь, и он по ней хлопает. Впрочем, теперь Сону было жалко Санёна, он явно осознал, что вёл себя, как последний сквернавец, а остальные продолжали его в это носом тыкать. Наверное, пока Минджи не перестанет его ненавидеть, так всё и будет продолжаться – если память не подводит, все в этой ситуации были на стороне Минджи, хоть дружбу с ним и не разрывали. Минджи не была против этого, всегда говорила, что никого не будет заставлять, просто пока прощать его она не готова. Наверное, когда-нибудь это произойдёт. Для начала, когда Санён искренне перед ней извинится – насколько Сону знал, этого так и не произошло за весь год. В принципе, он и правда заслужил каждый раз огребаться.

***

— Всё, сейчас мы с тобой нахлещемся эля и такой шторм в трюме намутим, что все эти сухопутные крысы дрожать будут! — Бора затаскивает Джейкоба в таверну в обнимку, несмотря на то, что из-за разницы в росте это довольно проблематично. — Ну, ещё, зная тебя, ты проревёшься в углу лицом в вяленой рыбе и на утро всё пройдёт. Джейкоб в ответ только фыркает – видимо, дело совсем плохо. Таверна, как всегда бывает вечером, забита под завязку – снаружи было слышно музыку, но сейчас в зале только гудели шумные разговоры и пьяный гогот мужиков, зажимавших баб в углах; а Чжихё едва успевала разливать и выносить алкоголь. Заметив парнишку с лютней за двухместным столиком неподалёку от барной стойки, Бора выпускает Джейкоба и бодрым шагом направляется к нему. — Слышь, малец, — говорит она, приближаясь к его столу и опираясь на него рукой. Тот взволнованно осматривает все её золотые украшения, синий узорчатый платок, подвязывающий волосы, но надолго останавливается на полурасстёгнутой рубашке с оборками. Бора это замечает и щёлкает пальцами у него перед лицом, звякнув браслетами. — Э, мои глаза тут, вообще-то. — Извините, — он краснеет и насильно поднимает взгляд на её лицо. — Что-то хотели? — Хотела, — Бора скалится. — «Короля пиратов» знаешь? — Знаю. — Ну так запевай! — она бросает ему золотую монетку и уходит к барной стойке, где её уже ждёт Джейкоб. Бард забирается на стол и моментально оживает, становясь словно другим человеком, он громким тоном объявляет, что матёрая морская волчица с глазами львицы заказала у него песню – и вот, знакомый звон струн начал разливаться, заглушая голоса продолжавших обсуждения компаний, старающихся не мешать пению. Подпевает мало кто – пираты, знающие каждое слово песни, редко остаются на суше. Бора бы и сама не стала бы тут задерживаться, если бы не то чёртово кораблекрушение. К середине второго куплета она добирается до дна кружки бренди и заметно веселеет. Джейкоб же уже пьёт вторую, и ни капли не веселеет, только бездумно ковыряет трещину в доске барной стойки. — «Снимемся с якоря, забудем о горе, и уплывём куда хочешь по морю,» — подпевает Бора барду, обернувшись к Джейкобу. — Ну что? Долго ещё собираешься сопли мазать или споёшь со мной, как в старые добрые? Джейкоб в два глотка опрокидывает кружку бренди и, поморщившись, облокачивается о стойку, повернувшись к ней. — Давай ты мне лучше в морду дашь и по домам пойдём. — Не проси того, чего не готов получить, — назидательно отвечает Бора, подняв палец к потолку. — Я, конечно, могу тебе в морду дать, но действительно ли ты этого хочешь, друг мой? — Я же сказал, значит, хочу, — он встаёт из-за барной стойки и оглядывается в поисках свободных столов. Не обнаружив ни одного, он направляется в сторону выхода. Бора выругивается под нос и быстрыми шагами догоняет его. Холодный ветер с запахом соли кружится на отвесной скале, где стоит портовый город Альхена. Ночью чаек уже не слыхать, только грохот волн, бьющихся о камни внизу, и шум водопада рядом; с обрыва видно зарево от маяка, что стоит у причалов под скалой. Бора видит Джейкоба неподалеку от таверны у фонтана, где он откинулся спиной на скамью и, задрав голову к небу, тоскливо рассматривал звёзды. — Ну и куда ты смылся? — спрашивает она, присаживаясь рядом. — Надираться мы с тобой не будем, я так понимаю. — Извини. Настроения нет, — отвечает он, не отворачиваясь от неба. — Джейкоб не хочет нахлестаться до белочки, — задумчиво тянет Бора и постукивает его по плечу. — Ты что, заболел? Загипнотизировал кто? Джейкоб усмехается, но с ноткой иронии – словно бы Бора по незнанию сказала что-то, что отлично описывало его несчастье. — Мы с Юхён поцапались и она пропала насовсем, — в итоге со вздохом делится он. — Дай угадаю, её нет уже целых двадцать часов? — Бора усмехается, но Джейкоб опускает на неё лицо, и от его взгляда ей тут же становится стыдно. — Извини. А из-за чего? Джейкоб скрещивает руки на груди и отворачивается к фонтану, опустив взгляд на свои вытянутые ноги. — В неё вселился какой-то демон, она пырнула меня ножом и я ей за это предъявил, — он звучит раздражённо, но что-то в его тоне подсказывает ей, что злится он больше на себя. — Она сорвалась и послала меня в Преисподнюю, хлопнула дверью и уже третий день не появляется. Я переживаю, как бы с ней ничего не случилось, потому что её одну оставлять нельзя. — Мда. Звучит хреновенько, — признаёт Бора и, цокнув языком, призадумывается. — Впрочем, Отец с ней, — вдруг неожиданно бодро говорит Джейкоб, повернувшись к ней. — Давай поплывём в это твоё плавание до Проциона и украдём эту ерундовину? — Да я скорее сама в акулью стаю брошусь! — вспыливает Бора. — Чтоб этого Минхо пучина морская проглотила! Никуда я с ним не отправлюсь! — Тогда давай метнёмся до Альдебарана и увяжемся с Сону на какую-нибудь аферу. — А вот это идея. Прям завтра. Они оба смеются, и снова замолкают. Бора присоединяется к созерцанию звёздного неба, и изо всех сил старается не заразиться тем же настроением от Джейкоба – она тоже переживает, как бы Юхён не доигралась со своими шуточками, но у неё менее покровительственное отношение. Если Юхён решила так сама, невзирая на предупреждения, значит, пусть и разбирается сама – в конце концов, она уже взрослая. «Интересно, этот баклан когда-нибудь хотя бы сам себе признается, что без памяти влюбился в оккультистку?», думает она, покосившись на снова загрустившего Джейкоба. По дороге кто-то скачет на пугающей для глубокой ночи скорости – Бора присматривается, и неожиданно для самой себя узнаёт в силуэте двух всадников Юбин и Ёнхуна. Конечно, если это будут не они, она выйдет из положения, например, разыграет вдрызг пьяную бабу и пристанет с глупыми вопросами. — Ахой, сухопутные! — кричит она, спрыгивая со скамьи, и, покачиваясь, направляется в сторону дороги – на самом деле, тут она даже не притворяется, а её по-настоящему начинает штормить от крепкой выпивки и резких движений. — Куда несёмся? — А тебе-то… Бора?! — Ёнхун было пытается её прогнать, но, присмотревшись, узнаёт её и, ахнув, спешивается. — А ты чего тут? Я думал, ты в плаваниях. — Горе случилось. Покинул меня мой милый «Морской слон», — Бора тяжело вздыхает и крепко обнимает Ёнхуна, едва дотягиваясь до его плеч, а потом обнимает и Юбин. Услышав знакомые голоса, Джейкоб присоединяется к ним, и, несмотря на очевидное отсутствие энтузиазма позволяет высоченному колдуну и паладинше объятьями переломать ему все кости. — А мы тут Кевина ищем, — говорит Юбин, переглянувшись с Ёнхуном. — То есть, почти. Короче, на прошлой неделе в Маанене объявился Санён, нашёл Кевина, позвал его с собой на какую-то диверсию с Сону, а меня даже не спросил! Представляешь? — Смею предположить, что он тебя боится после того, как ты ему заехала кулаком в лицо из-за Минджи и приказала со своего Севера не высовываться, или ты ему ещё и череп проломишь, — вспоминает Джейкоб. — Тогда он заслужил получить в лицо два раза! — Юбин вздёргивает подбородок. — Мог бы, как нормальный человек, сказать, что он подумал над своим поведением и ему нужна наша помощь. Я, между прочим, тоже хочу на тему с Сону! — Значит, он над своим поведением не подумал, — усмехается Ёнхун и разводит руками. — Ты же знаешь Санёна. Он скорее со скалы прыгнет, чем признает, что он та ещё сволочуга. — Так, ну что, Сону со своей разношёрстной сворой пока не появлялся? — спрашивает Юбин. — Если и появлялся, то меня не навещал, — чуть обиженно отвечает Джейкоб. — Меня он даже не пытался искать, — Бора закатывает глаза. — Ты пропадаешь вечно, вот и не искал. Бора оглядывается по сторонам. Таверна уже медленно затихла – громкие голоса и песни закончились, люди медленно начали расходиться по домам – она вдруг замечает того самого барда, плетущегося с усталым, но довольным видом, как после хорошего рабочего дня. — Эй, скоморох! — кричит она, привлекая его внимание. Парнишка дёргается и озирается, и, заметив её, быстрым шагом подбегает к ним. — Доброго вечера, уважаемый капитан, — бард отвешивает ей глубокий поклон и дружелюбно улыбается. — И вашим спутникам тоже. Покорный слуга к вашим услугам. — Видел такого прохиндея? — Бора показывает рост Сону чуть выше её головы. — Морда круглая, бровищи, чёлка до глаз, сквернослов, в карты любитель поиграть. — Увы, — он чешет затылок. — Буду держать ухо востро. Сообщу, что его искала прекрасная морская сирена. Ёнхун за её спиной усмехается – Бора согласна, разговаривает он довольно забавно. — Тебя звать как? — спрашивает Юбин, облокотившись о плечо Боры. — По-разному зовут, — бард снова начинает декламировать. — Кто-то ругает страшными словами, кто-то шутом да скоморохом, может, кто-то и Мааненским Соловьём кличет, пацаны Жухой звали… Маменька назвала меня Ханёном. — Мааненский? Земляк мой, выходит, — она чуть улыбается. — Я Юбин. Ёнхун и Бора коротко знакомятся, обмениваются рукопожатиями – Джейкоб уже было собирается представиться, но Ханён отвечает, что знает и наслышан, – и все уже было думают расходиться, как бард вдруг снова к ним обращается. — Господа, а позвольте узнать, куда путь-то держите? — спрашивает он, снова подбегая – лютня ударяется о его спину и гудит струнами. — Ну, чтобы мне этому прохиндею вашему передать, зачем вы его ищете. — Геройский поход его ждёт, — Бора усмехается, забираясь в седло за спину к Юбин. — Давненько мы с ним не отправлялись в приключения. — Будет ли наглостью, если я напрошусь в путешествие с вами? — он подобострастно улыбается, покачиваясь в стороны. — Я, конечно, не так хорош в битвах и бытовых делах, но кое-что смыслю, и песни могу вам петь. А потом ещё и про ваш поход балладу напишу! Бора фыркает и переглядывается – Юбин обернулась к ней, Ёнхун и Джейкоб тоже поднимают к ней лица. Видимо, они решают, что её мнение, как самой старшей, будет самым важным. — Поёшь ты красиво, не спорю, — отвечает ему Бора. — Давай, Мааненский Соловей, отправишься с нами завтра в Альдебаран. Ханён аж светится от счастья. Они с Джейкобом возвращаются к таверне, где привязаны их лошади; Ёнхун седлает своего коня и они с Юбин и Борой медленным шагом направляются в сторону низины города, стоящей в дельте реки. Через тысячи мостов над водой располагаются жилые помещения и рынки, включая маленький домик на окраине, где и живёт Джейкоб, параллельно принимая местных заболевших и раненых, которым и не снились клиники верхней Альхены, где за то же самое требовали бы баснословные деньги. Джейкоб же денег никогда не брал, только если очень настаивали, и в основном принимал только продукты от жителей ферм. Ханён и Джейкоб догоняют их рысцой, и снова переходят на шаг, проходя по мостам. Чтобы не переломать доски копытами, идут осторожно – минут двадцать пути как минимум. — Уж извините за нескромность, но мне для песни, — тут же начинает приставать с расспросами Ханён. — Чтобы баллада правдоподобной вышла, надо мне узнать, что вы за люди. — А до завтра не подождёт? — отвечает Бора. От усталости она уже полностью завалилась на Юбин, обняв её со спины за пояс. — У нас полно времени до Альдебарана, а я сейчас по дороге засну. — Согласен, — добавляет Ёнхун и зевает во всю пасть. — Мы с Юбин четвёртый день на земле спим, я хочу подушку под голову, плевать даже, если всю ночь будет вонять спиртом и на меня будет пялиться икона Матери из угла. — Эй! — в один голос возмущаются Юбин и Джейкоб. — Не нравится – можешь в таверну вернуться, — добавляет он. — Там похуже воняет. Бора засыпает под их перепалку прямо на плече Юбин.

***

До Альхены они добираются к полудню – из-за того, что все уговорили Хёнджина скакать всю ночь, у них появилось свободное время. Оборотень, правда, ответил, что им всё равно нужно будет дождаться корабля, и Сону этому только радуется – они тогда успеют найти Джейкоба и, может быть, Бору, если она опять не сбежала странствовать по морям высокой травы. «Надо бы перестать называть его оборотнем,» думает Сону, «а то вдруг это неправда. Будет неловко.» Первым делом, правда, они с Шиён, Кевином и Санёном отправляются в таверну на скале – остальные уходят в таверну в порту, чтобы поесть местной рыбы. Кевину в родном Маанене уже рыба в горло не лезла, а Санён и так её терпеть не может; Шиён же просто хотела протащиться с ними и попробовать местных напитков. — Отец, солнце только встало, а ты уже напиваться собираешься, — комментирует Кевин, когда к зайчатине и печёным яблокам ей приносят огромную кружку пива. Шиён страшно зыркает на него тяжёлым чернокнижьичьим взглядом, а потом широко улыбается и подмигивает тавернщице, очевидно проскользив взглядом по её телу, дольше всего остановившись на большой груди. — Ну и бидоны, — шёпотом комментирует Сону, когда хозяйка возвращается к стойке – он за её грудью наблюдал с самого её появления в его поле зрения. Санён тихо хихикает про себя, а Кевин прячет лицо в ладонях. — Заовинник! — Шиён даёт ему подзатыльника, заставляя Сону громко завыть. — По голове не бей, он и так дурной, — сквозь смех говорит Санён. Кевин и Шиён смеются вслух. Шум явно привлекает барда, который, не отрываясь от распевания какой-то песни про спикскую легенду о девятихвостой лисице, поворачивается к ним и внимательно рассматривает Сону между куплетами. Сону начинает волноваться, как бы не были на улицах развешаны объявления с его рожей, и он бы не позвал стражу. Через две песни они заканчивают обед, и Шиён вызывается отнести все тарелки тавернщице. «Быстро она не вернётся,» думает Сону, наблюдая за тем, как колдунья удаляется от их стола с грудой посуды, качая бёдрами и расправив плечи. Он даже не замечает, что бард перестал петь и появился у их стола, присев напротив. Никто из них не успевает ничего сказать – он тут же задумчиво протягивает, явно обращаясь к Сону: — А ты довольно загадочен. — Ты кто вообще? — Сону непонимающе хмурится. Незнакомец ставит локти на стол и сцепляет руки в замок, прищуриваясь. — Радуга в окне темницы твоей, — он чуть улыбается. — Одна юная красавица с волосами, пропитанными солью, рассказала мне о тебе в портовом баре, где вино лилось рекой, а споры решались при помощи клинка… — Давай на общем языке, — перебивает Санён. Кевин и Сону одновременно бросают на него осуждающие взгляды. — Ты, случайно, не Сону? — спрашивает бард, не обратив внимания. — Допустим, — он тоже облокачивается в его сторону и складывает руки на столе. — А чего ты хочешь? — Я ж говорю, юная красавица с пропитанными солью волосами рассказала мне о тебе, — отвечает тот и снова загадочно улыбается. — Имя Бора тебе ни о чём не говорит? — Так ты бы сразу с этого начинал, краснобай божевольный! — Сону аж вскакивает из-за стола и повышает голос так, что на него оборачиваются все присутствующие, включая Шиён – она прощается с тавернщицей и подбегает к ним за стол. — Чего кричите? — заинтересованно спрашивает она, едва присев. — Да этот пустозвон мне минут пять голову морочил, хотел передать, что Бору видел! — объясняет ей Сону. — Тебя как звать? — спрашивает сидящий рядом с бардом Санён. — По-всякому… матушка Ханёном назвала, — нежно-ностальгическим тоном делится тот. — Так, Ханён, слушай сюда, — Сону хлопает по столу и хмурится. — Ты, дрыщ ебучий, раз вздумал выбесить меня, то искупай свою вину и рассказывай, где она. — Ну а чего ж «рассказывай»! — Ханён дружелюбно улыбается. — Я вам даже покажу. Вся их компания моментально вылетает из трактира и бросается к своим лошадям и, насколько это возможно, быстро следует по прогнившим доскам за Ханёном. Через пару кварталов по нижней Альхене Сону понимает, что идут они к Джейкобу. И правда, как он не догадался сам? Ханён распахивает дверь ногой и запевает песню: — «Я пришёл к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало!» — он игнорирует, что все склянки во всех шкафах начинают дребезжать от удара двери о стену. — Я тебя только полдня знаю, а ты меня уже задрал, — стонет Ёнхун с одной из кушеток и накрывает голову подушкой. С другой кушетки согласно мычит Юбин – Сону может поклясться, что это она, он её голос хоть когда узнает. — Да ты шо! Кто вылез из своей пыльной кельи! — удивлённо вопит Санён, медленно приближаясь к двум диванам, стоящим вдоль стены. — А кто оторвался от планирований крестовых походов! — Первым делом на Шаулу пойдём, — хрипло ругается на него Юбин, садясь на кровати и прижимая одеяло к груди. — А ну вышли все отсюда, дайте, я оденусь. Особенно ты, Сону. — А что сразу Сону! — громко возмущается тот, но Кевин уже оттаскивает его за шкирку в сторону кухни. — А мне тоже выйти надо? — спрашивает Ёнхун, всё ещё приглушённый подушкой на лице. — А ты лежи так и подремай ещё пять минут, — отвечает Юбин, шурша одеждой. На кухне на скамье обнаруживается Джейкоб с одной подушкой под головой – глаза он уже открыл, явно разбуженный шумом, но взгляд у него всё ещё отсутствующий. — А ты чего, как сиротка? Хозяин, называется, — усмехается Шиён, нависая над ним. — Потому что я гостеприимный хозяин, — сипит ей в ответ Джейкоб. — У меня в кровати Бора спит. — Какой ужас, — вставляет Санён. — Спина не болит в полном обмундировании спать? — Так это ж не доспехи, а кожа. Последней просыпается Бора – она появляется почти тут же за закончившей одеваться Юбин. Слышно её раньше, чем видно – из комнаты раздаётся её пронзительный визг и ругань Ёнхуна, а потом она, раскрасневшаяся, влетает в кухню, уткнувшись в свои ладони и громко гогоча. — Кошмар какой! — она обмахивается своей рукой – все золотые браслеты звенят, ударяясь друг о друга. — Не визжи, у меня бубен трещит, — жалобно просит Джейкоб, на секунду опускаясь лицом в ладони, облокотившись о свои колени. «Больно, наверное, с этими кольцами,» невольно думает Сону, заметив у него на правой руке браслет, который соединён четырьмя цепями со всеми пальцами, кроме большого. — Опять нажрался? — осуждающе прищуривается Кевин. — Чёрт морской на слабо взял, — Джейкоб поднимается со скамьи, по дороге разминая затёкшие плечи и спину, и уходит. Все присутствующие, проследив его взглядом, оборачиваются на Бору. — Вы его не видели вчера, — тут же встаёт на свою защиту она. — Сами бы посмотрели, как он тут мариновался, тоже бы захотели напоить его до белочки. Никто не успевает расспросить её дальше – из-за стены появляется Ёнхун, приглаживая растрёпанные волосы, и, только увидев Шиён, взвывает, уперевшись лбом о косяк. — Только не эта треклятая чернокнижница! — он поднимает на неё лицо. — Что, надоело разорять гробницы? — Надоело. Хочу твои косточки в свою коллекцию, — Шиён хищно скалится, поднимает руку к лицу, сгибает пальцы, как когти, и игриво рычит, что вызывает у всех присутствующих взрыв смеха. Ёнхуну очевидно вообще не весело. За обедом только что проснувшихся – и ворующего со стола еду Санёна – и разъяснением предстоящей аферы проходит ещё около часа. Ханён всё это время крайне внимательно слушает, явно делая мысленные заметки для будущего эпоса. Ровно в момент, когда Санён ворует у Юбин недопитый бокал и отпивает из него, в дверь влетает Минджи с громким радостным воплем, хлопнув дверью. Санён обливается вином и злобно смотрит на неё. — Чертовка верёвочная… — начинает шипеть он, но Минджи его тут же перебивает. — Я тебя сейчас по-настоящему пырну, — язвит она, кивнув на его запятнанную красным рубашку, а потом тут же расплывается в миролюбивой нежной улыбке и подскакивает к Джейкобу, захватывая его в медвежьи объятия, не дав ни встать со стула, ни прожевать. — Джейкоб, душа моя! Век не виделись! Джейкоб только морщится от того, что ему орут в ухо, но похлопывает её по плечу. Минджи выпускает его и с аналогичным энтузиазмом приветствует Юбин и Ёнхуна, расцеловывает Бору в обе щеки и знакомится с Ханёном. — Я так рада видеть всю нашу банду в сборе! — Минджи буквально светится от счастья и хлопает в ладоши. — Да ладно, не ври, — бормочет себе под нос Санён и тут же ойкает, потому что Кевин ударяет его ногой по голени под столом, а Юбин пихает под бок. Минджи в его сторону даже не косится. — Юхён не хватает, — тусклым тоном исправляет её Джейкоб, без интереса рассматривая пустое дно своей чаши. Минджи моментально перестаёт улыбаться. — А где она? — спрашивает за неё не на шутку заволновавшаяся Шиён. — Да чёрт знает. Мне больше это нахрен не упало, — неожиданно злобно отвечает он и резко встаёт из-за стола, уходя на второй этаж в свою комнату. В кухне наступает тишина – никому не хочется даже обсуждать только что увиденное. Сону так вообще в шоке – Джейкоба до этого мог довести до трясучки только Хёнджэ, да и тому надо было плясать с бубном вокруг него как минимум неделю без перерыва, но даже в таком случае он только огребал его кулаком по спине и снова обретал душевный покой, может, максимум назвав божедурьем. Дело было совсем плохо, если он сейчас сорвался на ком-то другом, да и к тому же выругался. Бора выглядит самой расстроенной из всех – Сону складывает два и два и предполагает, что вчера утащила она его выпить именно потому, что знала о произошедшем. Ханён же крайне растерян – наверное, они и с Джейкобом не так давно познакомились, поэтому в личную жизнь его пока не посвящали. — Наши все в порту. Гуляют и вопят песни, — неловко говорит Минджи. — Меня послали за Джейкобом и вами. Хорошо вышло, что две птицы одним камнем. — Ну, тогда пойдём петь с ними. Хёнджэ уже глотку сорвал себе поди, — усмехается Ёнхун и поднимается из-за стола. Пока все расходятся, Сону, Юбин и Бора решают дождаться Джейкоба. — Ты со мной? — Сону расплывается в, как ему кажется, очаровательной улыбке, и чуть наклоняется к Боре. — Я лучше пешком пойду, чтобы у тебя воображение не разгуливалось, курощуп. — Оно уже разгуливается, — он опускает глаза на глубоко расстёгнутую рубашку. Бора, отследив его взгляд, даёт ему ладонью по лбу, заставляя Юбин рассмеяться, а Сону тоскливо потирает ушибленное место и вздыхает. Что ж, заслужил. Джейкоб выходит минут через десять, всё такой же мрачный, но менее растрёпанный. — Закрываться не будешь? — напоминает ему Юбин. — Не буду. Нечего воровать, и Юхён свои вещи оставила, — говорит он и всучивает Боре её шпагу. — Ты забыла. Бора радостно вскрикивает и тут же привязывает её к поясу, пока Джейкоб уходит за своей лошадью. В порт они спускаются пешком, верхом идти по ступенчатой дороге было бы сложно. Бора бодро шагает впереди, звеня всем своим золотом, Сону, Юбин и Джейкоб – плетутся рядом по широкой лестнице. — Ты всю дорогу до Проциона будешь молчать и излучать плохое настроение? — спрашивает Юбин, бросив короткий взгляд на Джейкоба. — Да, — резко отвечает ей он, даже не повернувшись. — Ну так расскажи тогда, что случилось, чтоб не лез никто, — встревает Сону. Джейкоб выжидает с полминуты, явно думая, как лучше ответить, чтобы от него действительно поскорее отвязались. — Поругались с Юхён, — в итоге кратко рассказывает он тем же самым холодным тоном и прибавляет шагу, отрываясь на несколько ступеней. Сону и Юбин только переглядываются, решив не обсуждать произошедшее – во-первых, за спиной это делать некрасиво, во-вторых, обсуждать-то толком нечего.

***

За пару часов знакомства Эрик уже начинает обожать Ханёна. — «…Перепутал я небо с водою, я уплыл за своей бедою,» — запевают они с Хёнджэ и Шиён вчетвером, таская бочки с вином и ящики с вяленым мясом. — «Не найдёшь тех широт на картах, где пропал я с верной командой!» — с другого края палубы раздаётся голос натягивающего парус Санёна. — «Где мне взять имя ветра, который возвращает странников к дому?» — тут же отзывается Шиён, надрывая глотку. Капитан корабля Чан пообещал наладить вопрос, где прятать весь этот табун из шестнадцати лошадей в обмен на помощь с их собственной провизией и товарами, которые он втридорога будет впихивать бетельгейзийцам в оккупированных деревнях, пока они занимаются проникновением в осаждённый Процион и выносом того, что именно было нужно вынести Хёнджину. Что именно они будут красть, Хёнджин пока не поделился – у Эрика по этому поводу очень плохое предчувствие, потому что ему отчаянно кажется, что, как только они узнают, то захотят отказаться, но будет уже поздно. Впрочем, нужно во всём искать плюсы – приключение будет ужасно весёлым. — Шевелитесь, матросы! — с капитанского мостика на корме кричит Бора, которой вскружило голову предвкушение плавания – она даже забывает о своей обиде на Минхо за поражение в дуэли. На ней любезно одолженная Чаном треуголка с большим пушистым пером; сам же капитан с явно удовлетворённым видом наблюдает, как шестнадцать пассажиров и его четыре матроса снуют по палубе, готовясь к плаванию. Боцман Джисон ногой открывает дверь из каюты капитана. — «Я поставил бы светлый парус, я б примчался домой с рассветом!» — тут же подпевает он Ханёну и забирает цыплёнка у Юбин. — Ух ты, в Проционе тоже эту песню знают, — удивляется Хёнджэ, усаживаясь на палубу. Эрик садится рядом – он тоже уже уморился таскать тяжёлые ящики. — «Отвязал бы луну от причала, чтобы тоже домой возвращалась!» — в один голос поют Санён и Шиён с разных сторон палубы. — Всё, хорош горланить, башка от вас болит уже, — высунувшись из трюма, раздражённо рявкает квартирмейстер Минхо. Он переводит взгляд на Хёнджэ и Эрика и хмурится. — Если вам нечем заняться, то идите со мной, я вам быстро придумаю. — Отдохнули, называется, — цокает языком Хёнджэ и поднимается, направляясь к лестнице в трюм. Эрик вздыхает и следует за ним. Минхо заставляет их помочь убрать просыпанные зёрна, муку и прочий мусор со склада до того, как сюда перетаскают провизию и товары. В просторном помещении уже неторопливо орудует метлой Джейкоб, тщательно прометая все углы. — «Только стоит ли, право, вернуться, только стоит ли мне воскреснуть, если вместо меня живёт Дьявол, мои песни поёт тебе Дьявол,» — задумчиво декламирует он безо всякого ритма сам себе под нос – его тихий голос всё равно разлетается эхом по пустому складу. — Ваши вопли даже здесь слышно было. — Красивая песня, — Хёнджэ довольно скалится. Джейкоб оглядывается на него через плечо. — Согласен, — вздыхает он и снова опускает взгляд в пол. В их команде любителей перемыть косточки всем подряд ничего долго в тайне не оставалось, особенно, если кто-то один уже этот секрет услышал. Никто на это, впрочем, сильно не обижался, они все за столько лет и за столько приключений стали друг другу семьёй, поэтому, если кто-то и приходил с расспросами, то его даже никто не спрашивал, откуда он это узнал – и так было понятно, что всем всё растрепали. Тем более, все в таком случае приходили либо порадоваться, либо поддержать. В общем, Эрик, как и все остальные, уже прекрасно знал, что Джейкоб смотрит на всех волком потому, что крупно переругался с Юхён. Проблема была в том, что никто не хотел к нему лезть, потому что он начинал гавкать на любые расспросы и вообще избегал любой компании. Ещё злой Джейкоб всех приводил в полнейший ужас тем, что зрелище это было крайне непривычное, к тому же, только единицы видели его таким раздражённым раньше, да и то происходило раз-два за всё это время. «Рано или поздно это должно было произойти, конечно,» думает Эрик, бросив взгляд на широкую спину Джейкоба в углу, «наверное, это было последней каплей, и теперь он вымещает весь негатив, который накопился за годы.» В итоге отплывают они только после заката – Бора взмахивает шпагой, поставив ногу на перила капитанского мостика, командуя отдать швартовы. Джуён отвязывает корабль и Кевин магией отталкивает их от причала. Ветер надувает паруса, и они движутся на запад, где за морем лежит континент, уже второй век терзаемый войной. — Капитан, сколько плыть будем? — спрашивает стоящая под капитанским мостиком Минджи, задрав голову. — Дня два-три, если ветер не сменится, — Чан прищуривается на заходящее солнце, к которому направляется корабль, и опускает взгляд к ней. — Водолеи у вас есть? — Я, — Юбин поднимает руку. — Но я не колдую. — У нас тут Львы все. Бывает, а? — гордо делится Бора, поставив обе руки на пояс. — Ужас какой, — фыркает Чан, и высматривает в толпе Чонина. — Слыхал? Один будешь вкалывать. — Как там говорится? Разрази меня гром, — как-то грустно усмехается он. Чонин сидит рядом с Эриком и Сону – он оказывается самым младшим даже с пополнением их команды на шестнадцать человек, на год младше их двоих, поэтому после окончания всех работ проводил время с ними. Конечно же, инициатором этого был Эрик – Чонин оказался до жути стеснительным и всё это время молчал рыбой со всеми, кроме старых членов команды. В итоге его более-менее вышло разговорить – Сону с его любовью составлять мысленные списки способностей каждого его знакомого тут же собрался выяснять, в каких созвездиях у Чонина Солнце и Луна. Тот отвечает, что Водолей, но про Луну как-то неуверенно отвечает, что Лев – что их искренне удивляет, потому что с противоположными знаками магия вообще не должна была получаться в принципе. Чонин призадумывается и признаёт, что магия ему всегда давалась тяжело, и Сону с Эриком в два голоса начинают его расхваливать до раскрасневшегося лица, всячески рассказывая, насколько он хорош. — Я считаю, нам нужно отметить отплытие! — требует Шиён, вскочив на ноги, и оглядывает всю команду. — Отказываться нельзя! — Вообще, у нас правило, после заката не пить, — было начинает Чан, но его тут же перебивает орущая у него под ухом Бора: — Тащите вино! — командует она и взмахивает рукой, сбегая вниз по лестнице. Из пяти бочек выкатываются сразу две, и даже моряки Чана игнорируют запрет своего капитана, протискиваясь сквозь толпу к Санёну и Боре, которые разливают вино по чашам. Палуба быстро становится тесной и шумной от разговоров, хоть все и разбиваются на маленькие группки – Эрик долго ищет, к кому бы прибиться, поддерживает бессмысленные разговоры, пока не замечает на носу корабля Минджи, Сону, Чанхи, Джуёна и Ханёна вместе со старпомом Чана Чанбином. Сону, Ханён и Чанбин уже сидят без своих чаш – видимо, успели всё выпить. — Семь футов под килем, или как там, — обращается к ним всем Эрик, присаживаясь рядом. — Ты на приватный концерт попал, — говорит ему Чанбин. — Короче, я куплет песни сочинил, пока знакомился с Юбин, — поясняет Ханён, подкручивая колки на лютне. — Только собирался спеть. Сначала вам, потом ей спою, когда допишу. — Давай-давай, — Минджи делает глоток вина и наклоняется вперёд, упираясь локтем в колено и подпирая кулаком подбородок. Ханён откашливается и начинает перебирать пальцами струны – ничего замысловатого, в общем, даже для Эрика очевидно, что он придумал её несколько часов назад. — «Я не люблю вставать с постели, когда всего-то пять утра,» — наконец, запевает он. — «Мне все молитвы надоели, ведь мы читали их вчера!» Чанхи тут же взрывается смехом, Чанбин покачивается в такт, а Джуён с миролюбивым видом отстукивает ритм ладонью по колену. Сону вместе с Минджи внимательно слушают песню, словно эксперты регульской консерватории. — «Устав от этих святых чудес, я удаляюсь в зелёный лес,» — Ханён останавливается и глушит струны ладонью. — Дальше я не придумал. — И так хорошо, — тут же делает ему комплимент Минджи, улыбнувшись. Чанхи, Чанбин и Джуён согласно мычат, и Эрик кивает. — Да я тоже могу на ходу придумать песню! — вдруг бахвалится Сону и протягивает руку. — Дай бренчалку, сейчас покажу мастер-класс. — Ну давай, Моцарт, — Ханён фыркает и даёт ему лютню. Сону подбирает мелодию с полминуты, и, наконец, начинает играть что-то очевидно дилетантское, качая головой в такт. — Чанхи, Чанхи, хер моржовый, Чанхи, Чанхи, вредный хуй, — поёт он мимо своих же нот, и не успевает закончить песню, потому что его муза пинает его по голени носком ботинка с металлическими цветами. Вой Сону сопровождается громким смехом. — Охренел? Олух царя небесного, — Чанхи звереет, отбирает у него лютню, возвращает её Ханёну, и передаёт свою чашу Минджи. После этого он подползает к Сону, прижимает его за плечи к палубе и начинает барабанить ладонями ему по груди – Сону ойкает сквозь смех, пытаясь защищаться от ударов. Эрик уже хрипит от хохота, завалившись на сидящего рядом Чанбина. — Сразу видно, что ты не певец, — наигранно-оскорблённо говорит Ханён, когда Чанхи перестаёт лупить Сону. — Настоящий бард никогда не позволит себе унизить своего земляка, если он не сидит в тюрьме за преступления против своего народа или не пал в восстании за злое дело… — Он из Альдебарана, я из Шератана, — в своё оправдание жалобно отвечает Сону. Их обсуждение прерывает скрежет, похожий на клокотание чайки, и хлопанье огромных крыльев – Минджи вскакивает на ноги и начинает улыбаться. — А вот и моя дракониха! — радостно вскрикивает она и бросается к корме, куда зверь с трудом приземляется, до воплей пугая сидящих там Бору, Кевина и Ёнхуна. Эрик, Минджи и Чанмин перед всей толпой в три голоса пересказывают историю чудесного спасения вымершего монстрика – сама драконица всё это время устало валяется на боку, положив голову Чанхи на колено, видимо, почувствовав в нём друида-Тельца. Чуть позже он уводит её в каюты и по возвращению говорит, что пристроил в одной из комнат. Тонкая линия месяца уже виднелась высоко в небе – толпа заметно поредела, сморённая то ли выпивкой, то ли поздним временем, а то и тем и другим. На палубе остались Эрик, Джейкоб, Минхо, Чан, Чанхи, Сону, Чанмин и Джуён – перед ними на столе сидит Ханён с лютней, рассказывающий сказки. — Расскажи страшилку какую-нибудь! — просит Чанмин. Сону и Чанхи отзываются жалобным воем. — Боюсь, не знаю я очень страшных сказок, — задумчиво отвечает ему Ханён. — Но есть одна полузабытая легенда… Он медленно начинает перебирать струны, выпуская зловеще-печальную музыку в аккомпанемент, и начинает свой рассказ.

***

Принцесса Расальхаге очень любила театр. Родители души не чаяли в юной Ёнсон, и потакали всем её желаниям – к счастью, ничего из этого не выходило за рамки приличия, она была бесконечно добра, как может быть добр только пятилетний ребёнок, выросший в любви и достатке. На её день рождения она попросила сюрприз, но король с королевой знали, что лучше всего будет устроить представление. Организацию поручили придворному скомороху Хвануну – тот придумал сюжет и отыскал лучших актёров всего континента, чтобы показать настолько шикарное представление, что все зрители бы аплодировали стоя. Ему в этом очень помогали придворные товарищи – личная стража принцессы, лучшие воины из лучших, Гонхак и Гонмин вызвались охранять покой зрителей, советник короля и личный учитель принцессы Ёнджо отвлекал Ёнсон от подглядывания за репетициями, сын придворного лекаря Гонхи и один из придворных артистов Донджу вызвались играть для представления музыку. Вшестером они вовлекались в постановку больше всех. Сюжет был незамысловатым – Расальхаге стоял в дремучем лесу, и хозяев хуторов вечно донимали волки, поэтому волк точно должен был стать отрицательным персонажем. У козы было семеро козлят, и как она ходила на покос, то велела детям запирать избу, да не пускать никого. Волк обманул их и съел шестерых козлят, и позвал козу прогуляться, а она выманила его прыгнуть через яму, в которую он сорвался, распорол себе живот о ветки, и оттуда выскочили все шестеро козлят, живые и невредимые. Хванун не был очень доволен накануне представления – ему хотелось что-нибудь более помпезное и длинное, но времени было в обрез, поэтому он решил, что к следующему дню рождения принцессы он будет готовиться весь грядущий год. То был тихий и безветренный вечер – ни птицы, ни зверя не было слышно в лесах и полях. Скотина пряталась в амбарах, куры разбегались по курятникам или прятали яйца, собаки скрывались в будках, кошки сворачивались клубком. Только люди ничего не подозревали и собирались на великое празднество любимой народом принцессы. Солнце всё ещё стояло над горизонтом, но отчего-то от этой тишины шёл мороз по коже. Ёнджо подошёл к друзьям за кулисы и сказал: «Предчувствие плохое у меня, братья. Не бывает, чтоб твари посреди бела дня по норам попрятались.» «Твари человека боятся,» отвечал ему горделивый Донджу, «шумные толпы тянутся в столицу, вот и распугали всё зверьё.» В сумерках зажгли фонари, разлили вино, расставили яства, и подняли занавес – Гонмин надел козьи рога и вышел на сцену с лукошком, а с края сцены Гонхи вёл рассказ, подыгрывая на лютне, с другой стороны играл на флейте Донджу, Гонхак с молотом ждал своего выхода, а Хванун уже примерял шкуру волка на себя. Семеро детишек с такими же рожками выбежали к козе-Гонмину, и он начал давать им указания – не открывать никому, кроме неё, да и то, только если они услышат особый стишок её голосом. Всё шло как по маслу, зрители и актёры были так вовлечены в историю, что никто не заметил, как из-за горизонта появилась полная луна – да появилась ещё и тогда, когда солнце не скрылось. Оба светила были на небе, угрожая столкнуться. Чистое небо стремительно потемнело, как в грозу – но никто даже не заметил, потому что на сцене волк-Хванун и коза-Гонмин вышли на прогулку и приближались к яме с острыми ветками. Когда Хванун спрыгнул с помоста в яму, изображая вой умирающего волка, луна полностью закрыла солнце, погрузив сцену во мрак. И тогда явился люду Расальхаге волчий бог. Он взошёл на помост и прорычал: «Жалкие людишки! Как посмели вы глумиться над моим народом! Вы ответите за свою гордыню, ибо против природы вам никогда не победить!» И призвал он стаю волков из лесов, и погрызли они всех людей, а огненная буря от пропавшего солнца спалила город дотла, разрушив все дома до основания, и лес тут же занял руины. И с тех пор Расальхаге не существует – только Змеиное кладбище, где в дремучем лесу среди костей и камней снуют гадюки. А шестерых организаторов спектакля волчий бог покарал иначе – он нашёл их истерзанные волками тела и оживил снова, чтобы они, мучаясь от боли, продолжали существовать, как нежить, и служить тьме, пока не искупят свою вину и не смогут обрести покой. Говорят, эти вурдалаки до сих пор бродят по ночам и, мучимые голодом и жаждой, нападают на смертных, питаясь их плотью и кровью. И ищут они принцев и принцесс, чтобы украсть и вырастить – только тогда они смогут упокоиться…

***

Гахён решает, что рассвет будет самым лучшим временем, чтобы обратиться снова – становилось тяжело сохранять человеческое сознание и играть в молчанку, чтобы не дай Апофис с ней не начали разговаривать. Ей бы очень не хотелось рассказывать душещипательные истории о своём народе глупым бесчешуйчатым. Но она уже соскучилась по общению с живыми существами – последний раз это было в лесу до того, как её подстрелил какой-то браконьер. Времени прошло слишком много, поэтому ей не повезло с самого начала – во-первых, по всему телу тут и там остались синие и красные чешуйки, во-вторых, челюсть не сходилась из-за оставшихся драконьих зубов, в-третьих, на одной щеке остались рога, в-четвёртых… В-четвёртых, конечно же, на ней не было никакой одежды. Как назло, в углу тлеет стеклянная лампа – если этот кто-то с соседней кровати проснётся, то прекрасно всё рассмотрит. Начистоту, за полгода Гахён уже успела забыть, что ей в человеческой форме тоже нужно носить одежду – с драконьей чешуёй было вообще хорошо. Несмотря на то, что пятна змеиной кожи у неё ещё остались, как назло, ничего они не прикрывали. Гахён осматривается в поисках чего-нибудь, чем можно было бы прикрыться и добежать до склада, где она бы спряталась до того, как у неё восстановятся силы для обратного превращения. В каюте две кровати, на одной из них кто-то мирно похрапывает, видя десятый сон, пока не прогремел зычный голос капитана; на другой кровати нетронутое постельное бельё. Сама же Гахён спала на двух подушках с этой самой кровати, которые в углу ей любезно сложил Чанхи. Мог бы хоть укрыть её чем-нибудь. Гахён решает, что простыня отлично подойдёт, чтобы добежать и спрятаться, подбирается к пустой кровати и начинает её вытягивать из-под шкуры какого-то зверя. Делает она это медленно и осторожно, чтобы шорох не разбудил того, кто спал на соседней кровати, даже задерживает дыхание, чтобы совсем никакого шума не было… За простынёй тянется одеяло, на котором, оказывается, лежал меч в ножнах – оглушительный звон разрушает тишину. — Убивают! Эрик вскакивает на кровати и оглядывается. На Гахён всё ещё ничего нет, а простыню она так и не вытащила, поэтому, как только он замечает её, то громко и высоко взвизгивает, добуживая тех, кто не проснулся от грохота меча по полу. Эрик закрывает глаза руками и густо краснеет, а Гахён, пользуясь моментом, резко выдёргивает простыню и впопыхах прикрывается. — Я ничего не видел, — заикаясь, оправдывается он. Дверь резко распахивается, и в каюту влетает Минджи – растрёпанная и в мятой ночной рубашке. — Что случилось? — она практически тут же замечает прижимающую к груди простынь Гахён и округляет глаза. — А ты… — Я твоя дракониха, — перебивает её она. Голос у неё заметно охрип за полгода змеиного шипения и скрежета, а из-за больших зубов тяжело чётко произносить звуки. Минджи приходит в себя через полсекунды. — Отвернись, — она толкает Эрика в плечо, заставляя лечь лицом в подушку, и подбегает к Гахён, помогая ей завернуться. — Пойдём ко мне, мы с Борой тебе что-нибудь подберём. Она выглядывает из комнаты первой, убедившись, что больше никто не шастает по коридорам, и уводит Гахён в соседнюю каюту. Бора уже сидит на кровати, потирая глаза – когда они входят с Гахён, то она удивлённо застывает, прослеживая взглядом подходящую к сумке Минджи. — У тебя лишнего ничего нет? — спрашивает она, не оборачиваясь на неё. — Погорело всё на корабле, — отвечает Бора, всё ещё растерянная, и поднимает лицо на Гахён. — А ты кто? — Гахён. Тот самый дракон, которого спасла Минджи, — отвечает она и прочищает горло. Нет, нужно срочно начать снова разговаривать. Минджи достаёт блузу с объёмными рукавами, штаны и нижнее бельё, протягивает их Гахён и помогает одеться. — Ты такая маленькая, — с улыбкой говорит она, застёгивая пуговицы. Рубашка едва сходится на груди. — Мда. Беру свои слова обратно. Гахён смеётся. — Ты только перед Сону не появляйся так, а то он слюнями подавится, — хохочет Бора и достаёт с тумбы свой платок на голову. — Держи. Минджи повязывает широкую узорчатую синюю ткань ей на шее, полностью закрывая вырез. — Ну всё. Теперь можно выходить к этой толпе курощупов, — говорит она с усмешкой и выводит её из каюты. Практически весь следующий день проходит в знакомствах со всей командой и в объяснении того, куда они всё же направляются – Гахён тут же извиняется, что помочь она не сможет ничем, дракон уж точно привлечёт ненужное внимание. Принимают её неожиданно дружелюбно – почему-то она боялась, что кто-нибудь испугается или разозлится, увидев неожиданного гостя, но нет, все были только рады новому другу. Запомнить столько много новых людей поначалу сложно – до этого она уже точно помнила только Минджи, Эрика и Чанмина, помнила Санёна и Кевина, которые тогда пришли за Минджи, хорошо запомнила Чанхи, который уложил её вчера спать. К вечеру она уже разбирается с шипами на лице и большинством пятен чешуи на теле, а вот с зубами как-то не выходит – всё равно мешаются, но рот начинает хотя бы закрываться. Подселяют её к Ханьдун – она тоже ночевала в каюте одна, и теперь была безумно рада компании, хоть и всего на время путешествия. И вот перед сном Гахён сидит на своей кровати с одолженным у Шиён зеркальцем и изо всех сил пытается вправить себе зубы. — Чего делаешь? — Ханьдун неслышно заходит в каюту и запирает за собой дверь. Гахён выпускает губу, которую оттягивала пальцем, и поднимает на неё голову. — Я… это… зубы человечьи себе делаю, — бормочет она в ответ. Ханьдун присаживается рядом и задумчиво заглядывает ей в лицо. — А то я как зверюга страшная. — Ну почему же, — она поддерживающе улыбается. — Конечно, если хочешь, то исправляй, но я думаю, что тебе и так хорошо. Можешь просто скалиться, и от тебя сразу отстанут. Гахён не выдерживает и смеётся. — Ладно, — она откладывает зеркальце на тумбу. Ханьдун тушит лампу, погружая их в абсолютную темноту, и они ложатся спать. Гахён ещё долго лежит, наблюдая за уже давно уснувшей соседкой по каюте, и осознаёт, как страшно соскучилась по общению – она за это время пересекалась с другими животными, но они, конечно, по разуму с ней не могли сравниваться, а драконов она не видела уже давно. Она знала, где их искать, но никто не задерживался на одном месте долго – всякие герои быстро бы их вычисляли и приходили бы убивать. Да и, честно говоря, обсуждать с другими драконами ей было нечего – они все только и говорили, что о сокровищах да тупых рыцарях, и Гахён это уже наскучило за детство. Конечно, были и интересные драконы, но с людьми ей больше нравилось общаться. И теперь она была страшно счастлива попасть в такую огромную и дружелюбную компанию – и что даже рыцари Эрик и Юбин не относились к ней враждебно из-за вечного противостояния. Дружить со всеми в большой группе очень сложно – это даже тут доказывали Минджи с Санёном и Ёнхун с Шиён – но сейчас она чувствовала, что даже с её вредным характером она уживётся со всеми.

***

В город забираются все, кроме Чонина, Ханёна и Гахён – Хёнджин говорит, что им нужно будет отвлечь стражу Проциона и снующих вокруг стен солдат Бетельгейзе, а внутрь отправится маленькая группа. Сону выбирает Шиён, Бору, Джейкоба и Джуёна, почти как и собирался в самом начале – никто из оставленных снаружи не так уж и расстраивается. Санёну нужно было остаться в тылу, чтобы было побольше мастеров помахать мечом со страшными воплями, а не только призывать молнии и стрелять из кустов. В первые же минуты их ожидает форс-мажор. — Мать твою… опоздали, — сквозь зубы шипит Чан, увидев, как из-за стен города валит дым столбом. — Меняем план, — Хёнджин оборачивается на спутников. — Как заберёмся в город, режьте всех бетельгейзийцев к чёрту. — Чем больше, тем лучше, но на амбразуру не кидаться, — добавляет Санён. — Вы мне всё ещё нужны. Ёнхун, Чанхи, Кевин, в оба смотрите. — Есть, командир, — усмехается Чанхи. Кевин без лишних слов достаёт гримуар и чертит ногой на земле сигилу какого-то доброго духа, который их защитит. Им всем приходится возвращаться к морскому берегу, где они заходят в огромный грот – Минхо долго обшаривает стены в поисках секретной двери, и ведёт их через просторный коридор. Фонарей им даже не нужно – кого бы там Кевин ни призвал, дух следовал за его спиной, освещая пещеру мягким тускловатым светом. Тишину прерывает только далёкий гул битвы и плеск воды, закрывающей ноги до середины голени. — Выйдем в темницу у дворца, — объясняет Чанбин. — Разбежитесь по разным выходам, чтобы никто не заподозрил, что вы из одной банды. — Ну а мы залезаем через тайные ходы, — добавляет Хёнджин. — Во дворце нам будут не рады, поэтому добираться нужно будет тихо. — А может ты уже расскажешь, зачем мы вообще сюда пришли? — не выдерживает Ханьдун. Хёнджин раздражённо вздыхает. — Ты им ничего не сказал?! — удивлённо спрашивает Чан, обернувшись на него. — Ты что, сдурел? — Я боялся, что они откажутся, — сквозь зубы отвечает тот. Сону усмехается вслух – всё так, как он и думал. Лезут они за какой-то чепухой. — Нужно выкрасть принца из дворца, — говорит идущий позади Минхо. — Мы знали, что рано или поздно город сдастся под осадой, поэтому нужно спасти хотя бы одного члена королевской семьи. Бетельгейзийцы оставят проционцев в живых, чтобы работали на них, но во всём дворце устроят просто-напросто бойню. Перережут, как баранов. Наступает полная тишина – кажется, что даже плеск воды от шагов становится тише. — Сразу бы сказал, — неожиданно говорит Джейкоб. Его обычно тихий голос звучит громко в притихнувшей пещере, разлетаясь эхом. — Доброе дело же. — Поддерживаю, — добавляет Минджи. — Мы, может, и толпа прохиндеев, но помочь всегда готовы. За ней следует ровный гул согласных голосов – даже Сону чувствует себя виноватым, что сомневался в Хёнджине. Дать ему по морде он всё равно всё ещё хочет – кроме того, что он его взбесил с первой встречи, так ещё и думал, что Сону настолько злодей, что сразу же откажется, как узнает, что нужно спасти принца из осады. После выхода в темницу все тут же делятся на перекрёстке – Сону и его группа отправляются за Хёнджином по лестнице вниз, все остальные идут наверх. Два пролёта, и они выходят к дренажному каналу, в котором медленно течёт дождевая вода, и в тесном коридоре стоит затхлый запах сырости. Дно канала скользкое от ила, так ещё и под наклоном – то и дело кто-то из них поскальзывается, но удерживаются на ногах. Первым едва не падает Сону, но от купания его спасает идущий за ним Джейкоб, подхватив рукой за спину. Сону вцепляется в лацкан камзола и на секунду засматривается на лицо перед собой. — Спасибо, — Сону томно улыбается, выпускает его и легко похлопывает, оставив свою руку на груди, даже призадумываясь. «А зачем лекарю такие перси?» собирается спросить он, но не успевает. Джейкоб моментально мрачнеет. — Ну ты и божедурье, — он одной рукой толкает его в спину, всё равно убеждаясь, что он не упадёт. — Олух блудоумный. — Ну чего ты, чего ты, — пытается надавить на жалость Сону, но его всё равно пробирает на злобный громкий хохот. — Что там за шум? — спрашивает Шиён, оглянувшись через плечо. — Он меня облапал только что! — жалуется ей Джейкоб, рукой указывая на Сону. — Надо тебя переименовать из Шератанского Енота в Шератанского Курощупа, — фыркает Джуён. — Нашёл к кому приставать. Жить надоело? Бора отзывается ехидным смехом из начала колонны. Дворец встречает их жуткой тишиной – по лицу Хёнджина очевидно, что ему это не нравится. — Насколько я знаю, во время осады придворные настолько не хотят сдаваться в плен, что… — неловко начинает Джуён, но вместо того, чтобы закончить предложение, только цокает языком, дёрнув шеей. — Того. — Это по моей части, — Шиён зловеще оскаливается, хрустя пальцами. — Нет, — отрезает Хёнджин. — Он не сможет. Я его очень хорошо знаю, он точно будет рыдать в своих покоях, пока ему не сломают дверь бетельгейзийцы. Сону решает ему довериться – услышав об осаде, он подумал о том же, что и Джуён, но раз Хёнджин не сдался, значит, у него была надежда. Тем более, если он так уверен. — Ну а потом-то можно оживить убитых горожан и наслать на вражеских солдат? — спрашивает Шиён. — Заберём принца, и делай, что хочешь, — говорит Хёнджин, выводя их через дверь по винтовой лестнице. К концу ступеней у Сону уже кружится голова, и он запинается о свою ногу, но Джейкоб тут же хватает его за оба плеча со спины. — Ещё раз попытаешься на меня упасть, и я тебя ловить не буду, — миролюбиво угрожает он с лёгкой улыбкой в голосе. Хёнджин проходит по полному дверей коридору, открывая все двери, которые открываются, но пока что не находит никого, кроме бездыханных тел отравившихся придворных дам и мужей. Сону смотрит на все эти горы трупов и невольно начинает нервничать – а не попадут ли в беду те, кого они оставили? В городе настоящая резня, и кто-то может увидеть их корабль. Будут ли Ханён, дракониха в человеческой форме и лекарь из команды Чана в порядке? В какой-то момент, уже порядком раздражённый бесцельной ходьбой, Хёнджин вдруг останавливается, озираясь по сторонам с взволнованным видом. «Всё же он оборотень,» думает Сону, заметив, что только он и слышит неясно что. Когда они приближаются к одной из дверей, то тут и Сону начинает слышать тихий плач. Он оглядывается на своих спутников и замечает, что слышит не только он – Джуён и Бора мрачнеют, Шиён встревоженно грызёт губу, а Джейкоба, кажется, сочувствие терзает до физической боли. Вместо того, чтобы точно так же выбить дверь, как до этого, Хёнджин аккуратно заглядывает в покои. — Феликс? — тихо спрашивает он, стараясь не напугать. Ответа не следует, поэтому он открывает дверь до конца и заходит сам – остальные следуют за ним. Сону оглядывается по сторонам в просторных покоях, но Шиён обнаруживает принца первым – она тут же бросается к нему и начинает шептать что-то успокаивающее, пытаясь убедить зарёванного подростка, что сейчас он в безопасности. Хёнджин подбегает к ней и приседает рядом. — Мы пришли за тобой, — говорит он. — Всё хорошо. — Матушка дала всем яд и сказала выпить, чтобы не дать бетельгейзийцам удовольствия запытать нас до смерти, — дрожащим тоном рассказывает Феликс и показывает маленький стеклянный виал, зажатый в ладони. Шиён всё ещё прижимает его голову к груди и гладит по волосам. Сону, если честно, сейчас очень плохо – до того, как они зашли, Феликс думал, что его ждёт скорая смерть, не от яда, так от меча. Принц вообще, кажется, не старше него. — Давайте поторопимся и успокоимся потом, — говорит Бора, выглянув в окно покоев. — А то не думаю, что мы всемером справимся с армией бешеных варваров. Феликс кивает и поднимается с пола. Джуён забирает у него виал с ядом, а Джейкоб тихо спрашивает, нет ли у него никаких синяков и ран – он только качает головой, и они быстрым шагом возвращаются на винтовую лестницу. Шиён идёт последней, на каждом шагу взмахивая посохом и глубоким голосом бормоча заклинания на древнем языке – вокруг набалдашника посоха и левой руки вьётся чёрный дым, волосы у неё шевелятся, словно змеи, а из открытых дверей слышится стон и рык оживающих мертвецов. Джейкоб, оглянувшись на неё, поёживается. — Сколько знаю её, всё думаю, что самый страшный человек на свете, — бормочет он себе под нос. — Родилась, чтобы безвозмездно сеять чистое зло. — Некромант и громовержец с иммунитетом к светлой магии, — усмехается Джуён. — Вот поэтому я и забросил всю эту ересь. Против природы всё это. — Ну, магия и хорошей бывает, — продолжает спорить Джейкоб – звучит он немного обиженно. Джуён пожимает плечами. Сону переглядывается с Борой и усмехается с ней. Хёнджин, кажется, весь этот разговор не слушает – он идёт впереди, что-то тихо рассказывая Феликсу и держа его за плечи. Шиён вскоре догоняет их, и идёт в самом конце. Сону кажется, что сейчас они уходят быстрее, чем поднимались – наверное, потому, что по дренажному каналу они практически скатываются вниз, отчаянно балансируя и пытаясь не плюхнуться в воду. — Я передам нашим, что пора валить, — говорит Шиён. — К тому же, я хотела оживить горожан. Бора, как самая старшая, даёт добро, и они делятся.

***

От непрерывного колдовства начинает кружиться голова – бетельгейзийцы не оставляли в живых никого, кто смел попытаться дать отпор. Шиён поднимает мертвецов на каждом шагу – мужчины, защищавшие своих матерей, сестёр, жён и детей, вряд ли смогут за себя отомстить, но хотя бы задержат оккупантов и потреплют войско. Оживлять бетельгейзийских солдат она не рискует – если она выйдет из города, то потеряет контроль, и они вернутся на свою сторону. Дым от горящих домов забивает горло, и Шиён уже не уверена, слезятся ли у неё глаза из-за пепла или от зрелища страшной резни. По кровавой реке и мёртвым солдатам в помятых доспехах она выходит на Санёна, со звериным рыком сбивающего рыцаря в доспехах с ног и вонзающего острие меча в щель забрала. — А говорил, зарёкся от берсерка, — с усмешкой говорит Шиён, медленно подходя к нему. — Чтоб не расслаблялись, — Санён скалится и стирает рукавом кровь с лица. Шиён слишком хорошо его знает, чтобы поверить, что это его кровь. — Ну что, закончили? — Ага, — она кивает. — Валим, этот город обречён. Санён мрачнеет и оглядывается на горящие улицы. Чанхи, Хёнджэ, Чанмин и Минджи работают вместе против дюжины солдат – Хёнджэ раскидывает их, выбивая землю из под ног и добивая привязанным к древку посоха длинным лезвием глефы, с крыши Чанхи договаривается с вьющимися над бойней стаями ворон, Минджи и Чанмин отстреливаются спиной к спине рядом с ним. Огонь перескакивает на дом, на котором они прятались и, не приди они на подмогу, то без жертв не обошлось бы. У Чанмина на лице какой-то страшный оскал, и огни с соседних домов пляшут в глазах – Шиён на секунду даже становится жутко. Санён тут же бросается к Хёнджэ, прикрывая его со спины, а Шиён решает всё простой молнией по стальным доспехам – один удар останавливал сердце, а то и оставлял страшные ожоги до самой кости. Минджи просто спрыгивает с крыши – Чанмин и Чанхи не рискуют, спускаясь по лестнице в дом и выходя через окно. — Ты ранен? — неожиданно испуганно спрашивает Минджи, увидев Санёна. — Обижаешь, — он снова ухмыляется, как сумасшедший, и промакивает уже насквозь пропитанным кровью рукавом лицо. — А что, волнуешься? — Не хочу твою тушу тащить к чёрту на куличики в Шаулу, чтобы на родине хоронить, — Минджи раздражённо фыркает. — Там же холод собачий. Она быстрым шагом направляется в сторону темницы вместе с Чанхи и Чанмином – Хёнджэ остаётся с Санёном и Шиён. — Варвар дремучий, — говорит Хёнджэ и ударяет Санёна набалдашником по затылку перед тем, как удалиться в сторону валящего столбом пара и замёрзшей мощёной дороги. — Охренел, бесноватый?! — Санён потирает ударенное место и догоняет его, но сдачи не даёт. «Заслужил,» думает Шиён, «я уж сама хотела его стукнуть.» Перед армией Бетельгейзе у них было огромное преимущество – на этом континенте магия врождённой не была, поэтому все колдуны отдавали предпочтение защите и охраняли стратегически важные объекты. Например, как сейчас – ворота замка искрили грозовыми тучами, стараясь удержать твердыню до самого конца, даже не зная, что во дворце ни души не осталось. Очевидно, что у бетельгейзийцев защиты от магии не было никакой, поэтому с ними бы справился даже Джейкоб, у которого огонь в руке задувало ветром, а уж против посвятивших всю жизнь обучению гильдейцев Ёнхуна и Кевина шансов у них не было никаких. От мороза доспехи лопались прямо на рыцарях, и тех, кто не замёрз до смерти, добивал Эрик – у него в руках был бетельгейзийский меч из чёрной стали, но на плече кровоточила рана, а нос явно был разбит набалдашником меча. Впятером они разбираются с рыцарями в два счёта, и вскоре остаётся только груда металла и трупов. — Ну, как вам? — Кевин гордо усмехается и, поставив свободную руку на пояс, оглядывает покрытую толстым слоем льда улицу. — А ведь это третья ступень. — Красавчик, — безэмоционально отвечает Хёнджэ. — Скоро отплываем, бегом на корабль. — Я с вами! — Эрик качает головой, делает шаг вперёд и чуть не разбивает нос о землю второй раз, поскользнувшись на льду и едва удержавшись на ногах благодаря Кевину. — Матерь божья! — Меч где потерял? — строго спрашивает Санён. — С… сломал, — неловко признаётся он. — А этот отобрал у убитого. — Ну вот и иди отсюдова! — Да ты не понимаешь! — ноет Эрик. — Мы тут вдвоём три десятка раскидали! Мы же можем спасти весь город! — Они уже всех перерезали! — неожиданно для самой себя рявкает Шиён. — Во дворце все убили себя ядом! Перережем этих варваров и они пойдут войной на нас! Эрик закусывает губу, глубоко вдыхает и всё же сдаётся, уходя с Кевином под руку. Через квартал слышатся звуки взрывов – наверняка Ханьдун развлекается, прикрывая Ёнхуна и Юбин. Санён бросается первым, и Шиён с Хёнджэ следуют за ним, прикрывая его со спины, пока он расчищает им дорогу сквозь одиноких раненых солдат, спрятавшихся в узких переулках. — Ни шагу вперёд! Там мина! — вопит Ханьдун откуда-то сверху, как только замечает их в переулке – Шиён задирает голову и видит её высунувшейся в окно на втором этаже дома. — Вытряхивай карманы и валим, — Санён машет ей рукой, подзывая к себе. — Где Юбин и Ёнхун? — Я одна тут, — кричит она, пропадая из окна и появляясь в двери чёрного хода спустя полминуты. — Наставила мин и кидалась в них жидким огнём. — Ну ты даёшь, — в шоке усмехается Хёнджэ. — Я тебя прикрою, пошли. По дороге найдём матросов Чана. Ханьдун кивает, и они вдвоём убегают через переулок. Шиён и Санён протискиваются обратно и отправляются на поиски Юбин и Ёнхуна. Из-за одного из зданий то и дело появляются яркие всполохи солнечного света – очевидно, что это дело рук светлого мага. Их догадки подтверждаются – Юбин и Ёнхун, спиной к спине, отбиваются от доброго десятка чёрных рыцарей. Неожиданно, но в руках у Ёнхуна тоже короткий меч, а посох в левой руке, которым он вполне себе ловко размахивает, слепя нападающих ярким солнечным светом. Юбин же отбивалась старым добрым методом меча по морде, что, впрочем, выходило у неё прекрасно. Спустя считанные минуты на площади из живых остаются только они вчетвером. — Они уже выслали птиц с новостями, — безо всяких приветствий говорит Юбин, осматривая себя и Ёнхуна на предмет серьёзных ран. — Скоро здесь будет орда этих сумасшедших, нужно драпать, пока ноги целы. По дороге им встречается только небольшая группа рыскающих в поисках выживших, с которой в одиночку справляется среагировавший первым Санён – буквально тут же из переулка появляется Джисон с двумя ножами в руке. — Что, кинули тебя твои пацаны? — усмехается Юбин. — Да не! — бодро отмахивается Джисон и показывает ей два абсолютно одинаковых кинжала. — Я просто один работаю, со спины прыгаю и… вжух-вжух, один удар, две дырки. Юбин хмыкает. До темницы они добираются без приключений, и даже умудряются не заблудиться – Джисон выводит их по выученным ходам, по дороге хвастаясь тем, как он этот город знает, как свои пять пальцев. Настроение это поднимает только немного – Шиён уходит из вырезанного города с тяжёлым сердцем, и, как она может догадаться по мрачному виду остальных, не она одна. Корабль был пришвартован подальше от стен замка, дабы бетельгейзийцы их не заметили; без них никто не торопился даже забираться на корабль, а Джейкоб так вообще развернул полевой госпиталь на причале – ему помогали Ханён, Гахён и Чонин. Большинство отправлялось восвояси, и, как Шиён заметила в темноте, задержалось только человек пять. Джейкоб поднимает голову, краем глаза заметив движение, и, стоит Санёну только шагнуть в освещённый факелом участок, как он оставляет осматриваемого Чанмина и бросается к нему. — Это не моя! — тут же угадывает его мысли Санён, поднимая руки к груди и отклоняясь назад. — Да я ж тебя знаю, дроволом! — строжится Джейкоб, ощупывая его всего через чуть ли не полностью пропитанную кровью рубашку. Санён только отзывается ойканьем в паре мест, пытаясь отмахнуться, но Джейкоб всё же убеждается, что он не врал, и усмехается. — Дурака и пьяного Отец бережёт. — Я перед походом опрокинул чашу креплёного красного, — Санён ехидно щурится и ухмыляется, за что получает от Джейкоба кулаком по плечу. Шиён была не так хороша в исцеляющей магии, но всё равно остаётся помогать немногочисленным раненым. Эрик с его разбитым носом, Джуён, Чан и Хёнджэ, которых таки несколько раз зацепили клинками, и подвернувшая в прыжке с крыши ногу Минджи, а на причале в углу сидит всё ещё дрожащий Феликс с чашей в руке – видимо, что-то успокаивающее. Шиён и Чонин перевязывают раненых, Гахён и Ханён снуют, подавая бинты и растворы, а Джейкоб пока прочищает царапины и накладывает мази на синяки тем, кто пострадал меньше. Через полчаса все возвращаются на корабль и скорее отплывают. Шиён смотрит на алое зарево догорающего города с кормы корабля. — Я тоже хотел остаться, — тихо говорит незаметно подошедший Санён. Он встаёт рядом, точно так же облокотившись о перила. — Но я тоже понял, что шансов у них нет никаких. Да и превзошли бы они нас числом, и сложили бы мы там головы… — Да уж, — вздыхает Шиён. — Всё равно жалко. А каково Феликсу, так вообще представить не могу. — Думаю, горный воздух и монастыри Денеба ему на пользу пойдут. Шиён усмехается и уходит с кормы – за эту ночь она страшно устала, особенно от использования магии. Ей нужно было срочно отоспаться.

***

Путешествие обратно пролетает в разы быстрее, отчасти потому, что сейчас Чонину с попутными ветрами помогает Гахён. Атмосфера на корабле, несмотря на это, тяжёлая – Бора тоже чувствует себя подавленной из за тех ужасов, на которые они насмотрелись. Им по дороге встретилась добивающая беззащитных крестьян группа солдат, с которой они тут же разобрались – именно из-за этого Джуёна и ранили, потому что он бросился с голыми руками против мечников в тяжёлых доспехах, и оказался в итоге тем, кто в их группе пострадал больше всех. Морально хуже всех, бесспорно, Феликсу. Санён даже меняется с ним каютой, чтобы он был ближе к Джейкобу, который, если что, успокоил бы его после кошмаров, но и он говорит, что Феликса начинает трясти, если ему нужно выйти из спальни; к тому же, он пока избегает всех разговоров и на любые вопросы отвечает еле-еле. Приходить в себя ему придётся ещё долго. Дождавшись ответа на стук в дверь, Бора осторожно заглядывает в каюту – на одной из кроватей Джейкоб, поднявший лицо от какой-то книги по светлой магии, на другой Феликс без интереса листает что-то из художественной литературы, которую с собой зачем-то потащил Ханён. Наверное, по ночам заучивал и потом впаривал им на пьянках. — Привет, — осторожно говорит Бора, присаживаясь на кровать рядом с Феликсом. Тот закрывает книгу, даже не загнув уголок страницы, и выпрямляется, повернувшись к ней. — Ну, как ты? Краем глаза Бора замечает, что на них косится Джейкоб, изо всех сил притворяющийся, что его тут нет. — Не знаю ещё, — Феликс опускает лицо и начинает рассматривать свои колени. — Но спасибо большое, что помогли Чану меня спасти. Я бы и правда там умер. Я помню, что вы были в той группе, которая меня выводила, вам отдельное спасибо. И, и… колдунье в чёрном. И ещё… тем двум парням. Тот, э, высокий… он вообще сильно пострадал. Джейкоба я уже поблагодарил. Особенно за всю помощь сейчас. — Да ладно тебе, — Джейкоб забывает про свою конспирацию, смущённо улыбается и, откинувшись головой на подушку, накрывает лицо книгой. — Я тут специально для этого. Ну и лечить всяких Джуёнов, которые под меч бросаются в надежде, что их защитит постигнутый дзен. Бора фыркает. — Так ты ещё ни с кем не познакомился? Ужас какой! — она ахает, снова вернувшись к Феликсу. — Настроения не было. И сил, — виновато отвечает он, потупив взгляд снова. — Попробуешь со мной пойти и поболтать? Я вот уже обедать хочу, — предлагает она. — Серьёзно, с нашими балбесами ты легко отвлечёшься. Феликс задумывается, но всё же едва заметно кивает. На кухне орудуют Чанхи, Минджи и Минхо – втроём они снуют у железной проционской жаровни под названием «мангал». Впрочем, Боре кажется, в Шератане и Каусе есть что-то похожее, когда-то она была у Ханьдун, и та кормила её коронным народным блюдом – бараниной на углях. У стола уже стоит вечно голодный Санён и составляющий ему компанию Джуён, перевязанный чуть ли не с головы до ног. — Ну что, скоро там? — ноет Санён. Минджи без лишних слов хватает чистый половник и, протянувшись через стол, пытается ударить его по голове, но он успевает увернуться. — Ты что, совсем бесноватая?! — Ещё одно слово, и я тебе сырого мяса дам, чтобы тебя цепень сожрал, — гавкает она. Санён раздражённо рычит и злыми шагами уходит за другой стол, присев там с видом, излучающим ненависть. Чанхи разражается громким высоким смехом, не отворачиваясь от разделочного стола. Минджи, заметив, что они с Феликсом зашли, вручает ложку Минхо и прихрамывает к противоположному столу с приветливой улыбкой. — Рада тебя здесь видеть, — говорит она. Феликс неловко улыбается в ответ и пожимает плечами. За обедом Феликс выглядит более-менее живым благодаря шуточкам Санёна и Боры; из-за плиты периодически добавляет саркастичные комментарии Чанхи; Минджи уходит, не желая лишний раз оставаться в компании Санёна, Джуён периодически смеётся и тут же стонет от того, что все перевязанные синяки начинают болеть. После этого разговора Феликс, кажется, прислушивается к совету Боры – на следующий день она то и дело замечает его разговаривающим с кем-то на палубе или в коридорах трюма. Больше всего она видит его с Эриком и Сону – видимо, потому, что они уже выяснили, что одного возраста – и, конечно, с моряками Чана, которые, как выяснилось, оказались придворными из проционского дворца, которые решили бежать из осаждённого города на другой континент и придумать план спасения своего дорогого принца. Высадиться на родную землю все несказанно рады, а Сону так едва не начинает целовать прибрежный песок – Хёнджэ за шкирку поднимает его на ноги и тащит за собой, но он таки умудряется хотя бы поцеловать своего коня, когда их возвращают. Несмотря на то, что продать товар бетельгейзийцам не вышло, денег они получают предостаточно, а Хёнджин искренне извиняется, что не сдержал обещание – на это Минджи отвечает, что самой большой наградой для них стало то, что они спасли хотя бы одну жизнь и вернулись живыми сами. Юбин тихо добавляет, что денег ей всё же хотелось бы. В качестве компенсации Чан и вся его команда собирают последние деньги и оплачивают пьянку в портовой таверне Альхены – двадцать с лишним человек в трактир на горе влезли бы с трудом, а здесь была терраса. Они садятся на закате и бурно отмечают удачный геройский поход до глубокой ночи – тут уже и деньги Чана кончаются, поэтому Санёну, Ёнхуну и Ханьдун всё же приходится вытряхнуть свои гроши, и праздник продолжается. Месяц уже заметно вырос за три дня – теперь это была полоска чуть толще, чем в ночь их отплытия. По предположению Боры приближалась полночь, кабак через час должен был закрыться и отправить их по домам, но все, видимо, планировали сидеть до самого конца, продолжая распевать песни и наливать вино. Все, кроме Джейкоба – Бора замечает, как он под шумок прячется за поворотом в полумраке и, кажется, направляется к лестнице. — Даже прощаться не собираешься? Джейкоб вздрагивает и оглядывается – Бора медленным шагом подходит к нему, скрестив руки на груди. — Прости, — он виновато тупит взгляд и продолжает подниматься по ступеням. — Не хотел, чтобы за мной кто-то увязался. — Ну, я твой выбор уважаю, поэтому не увяжусь, — Бора чуть улыбается. — И другим передам, чтобы не шли. До вершины холма они добираются в молчании. Джейкоб разворачивается к ней лицом и молчит с взволнованным видом. Бора тоже не знает, что сказать. — Я… — начинает было он, но она его перебивает: — Я знаю, Джейкоб, — она снова улыбается. — Я знаю, что ты собрался обскакать весь континент в поисках Юхён. Джейкоб тяжело вздыхает, подняв лицо к небу, и всё же кивает. — Могу только пожелать удачи. Ну, чтобы всё хорошо закончилось, — Бора делает пару шагов вперёд, сокращая расстояние между ними, и, встав на носочки, тянется к его шее, крепко обняв и похлопав по спине. — Давай, дружище. Джейкоб обнимает её в ответ. — Ещё увидимся, — говорит он, выпустив её. — Обязательно. — Стой, — Бора суматошно отвязывает шпагу от пояса и протягивает её ему. — Возьми с собой. Тебе с твоей магией нельзя одному. Джейкоб усмехается, но шпагу принимает. — Спасибо, — говорит он, трогая резную рукоять и рассматривая. — Ну, я пошёл. — Иди, — Бора усмехается и прячет руки за спину. Джейкоб проходит несколько шагов спиной вперёд, помахав ей рукой, и прибавляет шагу, исчезая в темноте. Бора тяжело вздыхает и возвращается вниз по лестнице. Фамильная шпага с витой гардой в виде цветущего плюща из серебра приносила удачу всю её жизнь. Даже во время кораблекрушения она схватилась за меч и, как ей кажется, выжила только благодаря этому. Теперь она надеется, что эта шпага защитит Джейкоба и принесёт ему удачу в его путешествии – в одиночку путешествовать опасно даже между населёнными пунктами.

***

Ночью ощущение пустоты и холода в брошенном на неделю доме становится настолько острым, что Джейкоб даже не сразу рискует открыть незапертую дверь. Он ещё топчется на месте с полминуты, боясь неизвестно чего. Только зайдя, он понимает, что опасения его были не напрасными. — Юхён? — осторожно зовёт он, заметив фигуру, обшаривающую шкафы с медикаментами. Юхён вскрикивает и роняет одну из склянок из своих рук – стекло моментально бьётся на мелкие осколки, и раствор блестит в лунном свете, растекаясь по полу. — Прости. Я сейчас уйду, — дрожащим голосом отвечает она и, впопыхах скинув склянки и бинты в сумку, быстрым шагом направляется в его сторону к двери. — Нам надо поговорить, — Джейкоб заслоняет собой входную дверь, дав понять, что её не выпустит. Юхён смотрит на него исподлобья. — Нам не о чем разговаривать, — цедит она сквозь зубы и закидывает лямку сумки на плечо, крепко вцепившись в неё рукой. — Отойди, или мне придётся сделать тебе больно. Зажила уже старая рана? — Ты ведь не сможешь, — Джейкоб ей улыбается. — Дагдарион поможет, — Юхён горько усмехается и качает головой, опустив взгляд в пол. — Меня только он да Нахаширон слушаются. Джейкоб глубоко вздыхает, подняв голову к потолку, отчаянно думая, как ему исправить всё, что он натворил. — Юхён. Юхён, посмотри на меня, — просит он. Юхён раздражённо выдыхает через нос и снова смотрит исподлобья, стиснув зубы. — Прости меня, пожалуйста. — Хорошо. Теперь ты мне дашь уйти? — шипит она. — Пока нормально со мной не поговоришь, не выпущу, — он качает головой. — Я же сказала, что нам не о чем говорить. — Хотя бы выслушай меня, — Джейкоб побеждённо опускает голову. Юхён всё так же сверлит его полным леденящей ненависти взглядом, ничего не отвечая, поэтому он расценивает это как согласие. — Я правда меньше всего хотел тебя обидеть. — Ну, видимо, не получилось, — перебивает его Юхён саркастичной усмешкой. — Неожиданно, правда? — Да, не получилось, — соглашается он и продолжает тараторить, чтобы она не успела его опять перебить. — Но я подумал и понял, что я был не прав. Мне не стоило тебе выговор делать, что я всё это время вёл себя, будто ты ребёнок неразумный и совсем не понимаешь, что делаешь, в общем… всё, я признаю, что я был не прав и мне очень жаль, что я тебе наговорил всякого тогда. Ещё раз, прости меня, пожалуйста. — Угу. Я за тебя рада, — безэмоционально отвечает Юхён. — Всё, я тебя послушала, можно мне идти? — Нет. Юхён рычит в ярости и разворачивается, направляясь к окну у кроватей и шкафов, но Джейкоб бросается за ней и хватает её за запястье. — Отпусти меня, — Юхён скалит зубы и дёргает рукой, пытаясь вырваться, но он держит её крепко, хоть и старается не сделать ей больно. — Скажи, что мне сделать, чтобы ты осталась? — побеждённо просит Джейкоб. — Ни-че-го. Видеть тебя больше не-хо-чу, — чеканит она, поднимая на него полные слёз глаза, но всё же повышает голос. — Можешь хоть в ногах у меня ползать и причитать, как ты теперь поддерживаешь мой интерес в теургии, ноги моей в твоём доме больше не-бу-дет! Джейкоб ещё раз глубоко вдыхает и пытается успокоиться. Он сейчас либо начнёт злиться, либо тоже расплачется. — Юхён, я не осуждаю твой интерес, я же говорил, — он старается звучать спокойно, но голос то и дело подрагивает. — Я просто не могу смотреть, как ты себе вредишь, и не понимаю, почему ты вообще решила связаться с тёмными силами. Юхён с неожиданной силой вырывает свою руку из его хватки. — Ты действительно такая сволочь или просто притворяешься? — она срывается на истерический тон и громко, но обиженно усмехается. — Почему я это делаю? Почему я пытаюсь тебя защищать? Да потому, что люблю тебя, дурак! Джейкоб теряет дар речи – Юхён, кажется, сама в ужасе от того, что сказала, и, придя в себя, бросается к выходу и хлопает дверью. Джейкоб не успевает оправиться до конца и без задней мысли бежит за ней, но уже поздно, пыль уже оседает на холмовой дороге. — Юхён! — громко зовёт он, но ответа, как и ожидалось, не следует. В ответ он слышит только леденящую тишину ночного города и кваканье лягушек. Груша громко фыркает из загона, и в её тоне Джейкобу мерещится осуждение. Осознание произошедшего его окончательно догоняет – сейчас осуждение ему будет мерещиться даже в свисте скворцов и плеске воды. Джейкоб возвращается в дом, зажигает свечу, собирает осколки стекла и осматривает просторное помещение – кажется, что его никто и не бросал на целую неделю, а только сейчас, – и на втором этаже тоже никакой пыли и застеленная кровать, Бора вряд ли это сделала. Наверное, Юхён вернулась, когда заметила, что его тут нет. Интересно, она действительно собиралась сейчас уходить или просто наводила порядок в его отсутствие? И, несмотря на всю эту чистоту и едва тёплую печь на кухне, в доме неожиданно холодно и пусто. Даже одинокая свеча в его руке кажется тусклой и едва разгоняющей жуткую темноту, загнанную по углам, как дикий зверь. Когда Джейкоб уходил, ему не казалось, что в доме так пусто – в первый день после исчезновения Юхён он слишком злился то на неё, то на себя, на второй пришла Бора, на третий они отправились в то самое путешествие. А сейчас он даже не думает, что сможет уснуть – словно в новом неуютном месте, в которое попал неожиданно, вроде тюрьмы или таверны, в которой приходится жить из-за сгоревшего дома, до самого рассвета его будет мучить тоска, терзающая сердце. Словно когти какого-то монстра из Преисподней. «А я ведь тоже,» думает Джейкоб, сидя на веранде у загона с кобылой, «я ведь тоже так себя веду, потому что люблю тебя.»

***

Эрику перестало быть весело ровно с момента, как проционский принц ступил на палубу «Стаи». Потому, что у принца было миловидное круглое личико, усыпанное веснушками, маленькие кошачьи лапки, светлая улыбка, копна светлых волос на голове и доброе сердце. Потому, что по моде проционской знати у него под глазами были приклеены маленькие самоцветы, из-за которых казалось, что его глаза сияют, когда он улыбается. Потому, что у него удивительный хрипловатый и низкий голос, контрастирующий с его грациозной благородной внешностью, но всё равно чарующий и бьющий в самое сердце. Потому, что как только он рассмотрел его разбитый нос, то искренне расстроился и всё расспрашивал, как он себя чувствует, а Эрик рефлекторно ответил, что это пустяки, и его врагам досталось больше. Потому, что Сону после каждого их разговора втроём – или вчетвером, с Джисоном, – мерзотно гоготал, пока Эрик не начинал ему угрожать скинуть его за борт. Потому, что Эрику сейчас позарез нужно было в Денеб, увидеть свою семью и семью Джуёна, а Феликса нужно было доставить именно туда, где его бы встретил другой проционский беженец по имени Сынмин. Значит, ближайшую неделю они будут путешествовать вместе, а потом будут постоянно пересекаться в Денебе. В Регул ему до следующего года возвращаться не хотелось, потому что Марк его взбесил до трясучки, значит, вариантов других нет. — Хватит пялиться, — Санён машет рукой перед лицом Эрика и пихает его в плечо. — Я не пялился, — он с трудом отрывает глаза от Феликса, которому Минджи привязывала седло на коня. — Что такое? — Во, зацени! — Санён достаёт меч из вторых ножен и поворачивает его плоской стороной. — Читай. — «Эрику за успешное окончание курса молодого оруженосца», — читает он и поднимает на него полный смешанных чувств взгляд. — Я ждал, когда ты приедешь, чтобы отдать, — он вручает меч ему в руки и гордо ухмыляется. — Но раз ты свой меч сломал, то вот тебе. — Спасибо, конечно, — неловко отвечает Эрик, рассматривая лезвие. Меч, бесспорно, добротный, просто из-за этой надписи ему неловко. — Ладно, бывай, — Санён хлопает его по плечу. — Я с Чанхи ещё забью кальянчик и в свой дремучий лес поеду. Может, загляну как-нибудь. — Ага. Буду ждать. Санён салютует ему и берёт свою кобылу под уздцы, подходя к уже седлающим своих коней Хёнджэ и Ханьдун, а Шиён и сам Чанхи, собиравшиеся отправиться с ними, всё ещё болтали с остальными. На какое-то время с Санёном вынуждена была путешествовать Минджи, и теперь живущие с ней Чанмин и Гахён, плюс Сону и Ханён. Бора пока собиралась остаться в Альхене и, возможно, напроситься на плавание к Чану. Эрику должен был составить компанию Джуён, и на какое-то время с ними пойдут Юбин, Кевин и Ёнхун – дорога на Маанен и на Денеб из Альхены была одной, и делилась неподалёку от Глизе. Ну и, вестимо, Джейкоб где-то рассекал на своей верной Груше по всему континенту в поисках Юхён. Джуён отчаянно пытается оседлать свою Искру, но из-за своих синяков и ран никак не может по-человечески забраться в седло. Возле него стоят встревоженные Чанмин и Феликс, думающие, как бы ему помочь. Эрика осеняет – он подходит к щебечущему возле Сону и Ханёна Чанхи и подзывает его. — Эй, Искра, — Чанхи подбегает к кобыле и, погладив её по морде, что-то шепчет ей в ухо. Кобыла недовольно фыркает, но он непреклонно просит что-то ещё раз тихим голосом. Искра встряхивает головой, оборачивается на Джуёна, и всё же выполняет просьбу. — Вот те на. А так можно было? — Джуён удивлённо усмехается, поражённо глядя на улёгшуюся перед ним лошадь. — Конечно, — Чанхи хитро щурится и подаёт ему руку, помогая сесть в седло. — Нужно было просто попросить. Искра, убедившись, что хозяин безопасно устроился на её спине, поднимается с земли и фыркает Чанхи в лицо. — Ах ты! Эгоистка! — ругается он, отмахиваясь от неё. — На Джуёне места живого нет! Он тебя кормит-поит, а ты ему такую свинью подкладываешь! Кобыла фыркает снова и обмахивается хвостом. Джуён смеётся и похлопывает её по шее. После этого все расходятся – Минджи строго требует от них всех перестать пропадать и писать письма чаще, чем раз в месяц, Шиён расцеловывает всех в обе щёки и крепко обнимает Феликса, пообещав, что как-нибудь заглянет к нему. Ещё минут десять сопливых прощаний и отчаянных попыток довести друг друга до слёз (почти получается довести Ёнхуна, и отходит он первым, громко швыркая носом), и, наконец, группа сопровождения Феликса уходит на север. За мостом на плато начинаются луга – настолько ровные, что на горизонте виднеются высокие башни Регула перед сизыми горами. Кажется, будто бы всё это рядом – но нет, до столицы ещё дня два-три, а до гор так вообще неделю, плюс целый день по ущельям. Они решают теперь не торопиться – время больше не поджимает, и гонять лошадей зазря не хотелось. — Какая у вас интересная магия, — задумчиво говорит подходящий на своей тонконогой кобыле Феликс. Эрик чуть не прослушивает сказанное, потому что засматривается – у принца идеальная осанка, и в седле он выглядит ещё лучше, чем на своих двоих. Ханьдун постирала ему камзол ещё на корабле, прибегнув к водной магии, и на нём больше не было пятен сажи и грязи. Теперь он снова был похож на принца. Самоцветы в уголках глаз ярко сверкают под полуденным солнцем, и с этой приветливой улыбкой он выглядит просто волшебно. — А? Что ты сказал? — неловко переспрашивает Эрик, краснея кончиками ушей. Всё-таки прослушал. — Я говорю, магия у вас интересная, — Феликс чуть улыбается и наклоняется в его сторону, видимо, подумав, что он не расслышал. — У нас на континенте вообще почти не колдуют. Я слышал, вы можете управлять стихиями. — А, ну да, — Эрик чешет затылок. — Чанхи вот Телец, он может с животными разговаривать. Ну, ты видел, как он с кобылой Джуёна договаривался. А Луна у него в Овне, поэтому он ещё и огненный маг. Феликс бросает взгляд на идущих впереди Джуёна, Кевина, Юбин и Ёнхуна. — Интересно. У меня тоже Луна в Овне, — задумчиво тянет он, снова повернувшись к нему. — А Солнце в Деве. Если бы я у вас родился, кем бы я был? — Э-э-э… Ну, огненный и земной маг, — Эрик встречается взглядом с Феликсом и теряет нить обсуждения. — Ну, очевидно, что это только если бы ты колдуном стал. — А, то есть, не все ещё сразу могут колдовать? — Да не, я имею в виду… подожди, — он встряхивает головой и пытается изо всех сил собрать мысли в кучу. — Ну вот я, например, не колдун, но я могу с рыбами разговаривать. То есть, в теории. Они пока что только обзываются. — Как интересно, — Феликс смеётся, и Эрик чувствует, что выиграл жизнь. — А ты, получается?.. — Вообще, я Козерог. Луна в Скорпионе, — гордо делится он. — А асцендент в Рыбах, я с Шиён как-то сходил к астрологу и просто так узнал. Обрадовался, что могу с рыбами разговаривать… а они меня обижают. Феликс снова смеётся. — Так, я, кажется, всё понял, — кивает он. — Ну, какой знак что может, ещё запомню. Значит, у вас все по умолчанию маги, но не все решают это развивать. — Если Солнце и Луна в противоположных знаках, то никогда колдовать не выйдет, — Эрик качает головой. — Вон, Чанмин, солнечный Скорпион и лунный Телец. Пошёл в егери к Минджи, вроде не жалуется, но говорит, были некоторые злые дети, которые над ним смеялись. Если асцендент в противоположном знаке, то… не знаю, вроде, просто изначально особого интереса к магии нет. Подсознательно, или типа того. Ну, сам понимаешь, кому-то мечом махать нравится больше, а кто-то магичить любит. Санён вот вообще магию не признаёт, а Кевин с Ёнхуном считают, что мечи для быдла. Но, по секрету, у Санёна в Скорпионе асцендент. Феликс то и дело кивает, показывая, что слушает, но Эрик всё равно начинает чувствовать себя неловко. — Извини, я что-то разговорился. Даже слово вставить не даю, — смущённо выпаливает он и опускает взгляд, разглядывая холку коня. — Ой, нет, прости, пожалуйста! — Феликс искренне начинает паниковать и улыбается, когда тот косится. — Мне очень интересно! Надо было как-нибудь понятнее тебе давать об этом знать. Но ты ни в коем случае не переживай, говори, сколько хочешь, мне правда нравится тебя слушать. — Ладно, — Эрик чувствует, как у него горит лицо опять, но, глубоко вдохнув, поднимает голову, повернувшись к Феликсу – он продолжает ему улыбаться, чуть прищурившись, и самоцветы переливаются озорными искорками. — И ещё… извини, мне нечего тебе рассказывать, — Феликс вдруг смущается и тупит взгляд. — Я всю жизнь во дворце торчал, только на аудиенциях слушал, на пирах меня не отпускали общаться с кем-то, кроме знати, в обходы города не брали… в общем, я не очень интересный собеседник. Поэтому говори, сколько хочешь, не бойся. — Ничего страшного, — Эрик глупо улыбается и мысленно кричит, ударяя стену кулаком, — Можешь хоть про дворцовую жизнь рассказывать, я дальше королевского полигона не был никогда. Расскажи про… ну, бриллиантики эти. Феликс непонимающе хмурится, и Эрик пальцем показывает себе на лицо, и он ахает. — А! Ну, ты, наверное, уже знаешь, что это статус показывает, — начинает рассказывать он. — Чем больше и дороже, тем выше статус. Драгоценные камни режут на мелкие куски и гранят, а клеят на сандалак в спирте. Сандалак – это смола такая. — Ничего себе, — тянет Эрик. — Я так понимаю, алмазы – это шик и блеск. А восемь штук – так вообще. — Верно, — Феликс хитро щурится, широко улыбаясь. «Ещё раз так улыбнёшься, и я точно в тебя влюблюсь по уши,» думает Эрик и чувствует сильное желание себя ударить. В этот момент он начинает скучать по Сону – можно было бы сейчас его вывести из себя и огрестись. От неловкого молчания их спасает замедляющаяся Юбин – она, к счастью, подходит справа от Феликса, не загораживая Эрику обзор. — Треплетесь тут? — спрашивает она с усмешкой. — Вот, кстати! — оживляется Эрик, выглядывая на неё из-за Феликса. — Расскажи, о чём рыбы говорят с тобой. — Быдло-бабой обзывают, — Юбин хмурится. — Говорят, мол, на кухне мне место, а не мечом махать. Как из каменного века, ей-богу. Любители нахамить они, короче. Понимаю теперь, почему Санён их даже есть не любит. Я тоже скоро ненавидеть начну. Феликс тихо хихикает, и Эрик чувствует, как сердце пропускает удар. — А вот с Джейкобом они вежливо разговаривают, — продолжает Юбин. — Наверное, они просто рыцарей не любят. — Может, потому что доспехи на чешую похожи, — Эрик слишком громко хохочет, изо всех сил стараясь впечатлить Феликса шуткой. Ему удаётся, он усмехается. Юбин отклоняется, выглядывая из-за его спины, и бросает на него многозначительный взгляд. — А где он, кстати? — лицо Феликса тут же меняется с удовлетворённого на взволнованное. — У него рана на животе, вдруг что. — Отлично, — Юбин саркастически усмехается и цокает языком. — Интересно, кто же его пырнул в городе, где все его знают, как бесплатно работающего лекаря? — Мы все знаем ответ, — Эрик пожимает плечами. — Я его последний раз вчера и видел на пирушке, — продолжает Феликс. — Видимо, ночью пропал. — Он под вечер ещё сбежал, — Эрик фыркает. — Я видел, как он уходил по тихой грусти, но за ним Бора пошла, поэтому я не пошёл. — Вот я на сто процентов уверена, что он по всему континенту носится за Юхён, — Юбин качает головой с осуждающим видом. — Юхён – это его дама сердца? — невинным тоном спрашивает Феликс. — Ага. Только он ещё об этом не знает, — она смеётся. — Или притворяется, что не знает. Только ноет, что она бесноватая, а делать ничего не хочет. — У нас в Проционе говорят «Любовь зла, полюбишь и козла,» — отвечает он. — Означает, что никто не выбирает, кого полюбить, даже если другим кажется, что этого человека тяжело любить. — Хорошее выражение, — Юбин кивает. — В его вот случае козёл – это Бафомет. На лице у Феликса – искреннее непонимание и шок.

***

К вечеру следующего дня они добираются до Альдебаранских лесов – Сону заметно веселеет, предвкушая, как вернётся в свой любимый кабак и, опрокинув пару кружек эля, начнёт обыгрывать всех в Аркомаг, Минджи уже очевидно дождаться не может, как наконец-то перестанет видеть рожу Санёна, и Чанхи кажется более довольным фактом, что скоро вернётся домой. Шиён не очень торопилась в Глизе – за последний год этот мрачный сосновый бор ей надоел, к тому же, она страшно соскучилась по всем своим друзьям, и провести побольше времени хотя бы с их частью было куда более воодушевляющей перспективой. Шиён ведёт Мегеру в самой середине процессии – с ней Чанхи на своём олене, рога которого мешаются всем идущим рядом с ним, Ханьдун и довольно скалящийся Сону; позади них Минджи, Чанмин и Хёнджэ, а Ханён скачет впереди вместе с Санёном. Гахён обратилась в дракона и отправилась по воздуху до избушки Минджи. Ханён то напевает какие-то песни без аккомпанемента, то спрашивает дурацкие вопросы всех подряд. — Так! Чуть не забыл. Мне ж надо с вами познакомиться поближе, чтобы очень хорошую балладу написать, — Ханён подгоняет лошадь ещё ближе к Санёну – тот заметно устало вздыхает. — Вот ты, Санён, кто по жизни? — Бродяга по жизни, вор по нужде, кайфарик по масти, романтик в душе, — глядя в далёкий горизонт, делится Санён. — Я в эту муть не верю, да и не колдун я. — Не верит, потому что он варвар дремучий, и считает, что это для всяких хилых гильдейцев, — хмуро рассказывает Минджи, скачущая за ними. — Солнечный Скорпион и лунный Лев. Санён оборачивается и злобно зыркает на неё – Минджи и бровью не ведёт. — Жуть какая. А я вот Рыба с Луной в Стрельце, — делится Ханён. — Слушай. Иди-ка к Шиён поприставай, — раздражается Санён, видимо, всё ещё обиженный фактом, что Минджи разбила его образ энигмы. — У неё вон тоже Луна в Стрельце. Сону ехидно смеётся, когда Ханён понуро замедляет свою лошадь, отставая от Санёна. — Ну и пусть этот бобыль один впереди тащится, — фыркает Чанхи. — Раз он такой умный, напиши про него, что он петух ерохвостый. Санён заметно горбится, явно вцепляясь в уздцы крепче, чтобы не развернуться и не подраться с ним. — Спросишь меня потом, я тебе много чего хорошего про него расскажу, — опять подаёт голос Минджи. — Всё, всё, сейчас я уйду с глаз твоих, — раздражённо цедит Санён, пришпоривает кобылу и пускает её бегом. Шиён прослеживает его взглядом и вздыхает. — Ну слава Отцу, — облегчённо выдыхает Минджи. — Вот тебя саму-то это не выматывает? — спрашивает Ханьдун, обернувшись к ней через плечо. Минджи выдерживает паузу перед тем, как ответить. — Он передо мной ни разу не извинился, — непреклонно отвечает она. — Может, если он хотя бы искренне признает, что он сволочь последняя, то я подумаю. А он только в штыки воспринимает, если его в это носом ткнуть. Начинает орать, мол, «да, я гороховый шут, какой кошмар, сейчас я ещё раз хорошенько наебу тебя». — Я тебе говорила, что ты карму себе портишь? — Шиён оглядывается через плечо. — Говорила. Мне как-то похер, — Минджи фыркает и закатывает глаза. — Попадём оба в Преисподнюю, и я ему там наконец-то выцарапаю глаза, пока на нас демоны ставки делают. Шиён качает головой. После этого наступает тишина. Солнце медленно приближается к горизонту позади них, то и дело пропадая за пышными кронами дубов, а впереди над стенами Альдебарана начинают зажигать фонари. Сону и Ханён прощаются, бегом направляясь к воротам города, пока их не заперли на ночь, а остальные продолжают путешествие через посёлок. — А я один заметил, что Сону из кожи вон лезет перед Ханёном? — неожиданно спрашивает Хёнджэ на полпути от города. — Почти так же, как перед грудастыми женщинами, когда надеется, что ему за красивые глаза дадут их потрогать. — Может, он надеется, что он напишет балладу про то, какой он крутой и как он потрогал миллион женских грудей, — с широкой улыбкой предполагает Чанмин. — Миллион женских грудей и грудь Джейкоба, — добавляет Шиён. Чанхи взрывается громким высоким смехом, но лошадиный гогот Хёнджэ его тут же заглушает. — Поднимите руку, если Сону пытался вас полапать, — предлагает Ханьдун с улыбкой и тут же вскидывает руку над головой. Шиён глубоко вздыхает и присоединяется к признанию. Хёнджэ поднимает руку и снова начинает хохотать, доводя Минджи до истерического смеха, отчего она прячет лицо в ладонях и обмахивается рукой, подняв лицо к заметно темнеющему небу. — Итого, Чанхи, который ему откусит морду, психопат Чанмин и материнская фигура Минджи, — пересчитывает Шиён. — Да нормальный я, — с искренне удивлённым оскалом протестует Чанмин. — Санён вот сбежал, он тоже руку бы поднял, — добавляет Ханьдун. Хёнджэ продолжает ржать, уже упираясь лбом о холку лошади. — Ну он вообще бесстрашный, — смеётся Чанхи. — Да у него такие… — она строит ошарашенную мину и руками показывает огромную грудь. — Бидоны, короче. Минджи не выдерживает и прыскает со смеху. — Подтверди! — Ханьдун показывает на неё пальцем. — Подтверждаю, — она с широкой улыбкой закатывает глаза. И так, с громким смехом, они вшестером проходят через лес, в конце концов разделившись – Минджи и Чанмин уходят дальше к окраине, а Шиён, Чанхи, Хёнджэ и Ханьдун направляются вглубь, к большому саду друида на опушке дубравы. Санён ждёт их всех на веранде избы, где с остервенелым видом пялится перед собой, подперев щёку кулаком. — Подумал над своим поведением? — насмешливо спрашивает его Чанхи, похлопав по плечу, когда проходит мимо к двери с ключами в руке. — Да давно я уже подумал, блин! — раздражается он опять и оборачивается, стукнув самого себя по колену кулаком. — Я уже и так, и сяк, как мне ей объяснить-то, что я раскаиваюсь и не могу без неё жить? Чанхи пожимает плечами и заходит в дом. — Для начала так и скажи, — фыркает Ханьдун, привязывая лошадей и оленя в загоне. — Что-нибудь вроде «я, конечно, никогда не смогу вернуть потерянное доверие и залечить твою душевную рану, но мне очень жаль, что я вёл себя, как последний мудак, и я хочу попросить у тебя прощения за то, что думал только о себе, сейчас я всё осознал и понял, что я тебя очень сильно люблю и искренне раскаиваюсь». Запомнил? — Слов слишком много. Вряд ли он запомнил, — Хёнджэ опять громко смеётся. — Вот ты шутишь, а я правда так думаю, — Санён хмурится и опять опускает взгляд, морщась от нежелания признавать свою вину. — Почему вот нельзя просто ей в глаза посмотреть, и она бы поняла, что она меня аж бесит тем, как она может из меня верёвки вить? — Такова жизнь, дружище, — фальшиво-сочувствующим тоном отвечает Хёнджэ и пожимает плечами. — Нужно словами с людьми разговаривать, а не истерить, хлопать дверями, слать в Преисподнюю и потом бить стены в одиночестве. — Твою ж мать, — он раздражённо выдыхает и заваливается спиной на пол веранды. Шиён, проходя мимо последней, приседает рядом на корточки и демонстрирует ему коробочку с колодой карт. — Ой, только не эта муть твоя чернокнижная! — Санён отмахивается, но садится. Шиён только усмехается, присаживаясь рядом поудобнее. Санён может сколько угодно бить в грудь и клясться, что всё это бред, но внушить ему всё, что угодно, проще простого. Она ловким движением раскладывает колоду веером перед ним. — Тяни. Так она раскладывает шесть карт перед собой – на прошлое, настоящее, будущее, главные проблемы их обоих и совет. Восьмёрка мечей, перевёрнутая Справедливость, десятка кубков, перевёрнутый король жезлов, семёрка жезлов и королева мечей. Санён смотрит слишком выжидающе для человека, который пять минут назад утверждал, что это всё брехня. — Ну, значится, так, — Шиён поднимает восьмёрку мечей и разворачивает её между пальцами, демонстрируя картину связанной женщины. — Страстная любовь, которая привела вас в тупик. Ничего не напоминает? Санён закрывает глаза, глубоко вдыхая, и, скривившись, всё же кивает. — Обманутое доверие, — Шиён показывает карту с сидящей на троне женщиной с мечом и весами в руке. Потом демонстрирует картинку обнявшихся людей под радугой. — А это значит, что возможен компромисс и счастье. Санён становится более и более подавленным с каждым новым словом. — А это ты, буслай треклятый, — она поднимает к его глазам сидящего на троне мужчину с жезлом. — Конфликтная скотина, который быстро теряет голову и ещё быстрее остывает. Санён побеждённо заваливается спиной на пол веранды опять. — Иди ты нахер, честно, — жалобно просит он. — Да вы друг друга стоите, — Шиён не показывает ему карты, раз он не смотрит. На очереди женщина на троне с мечом. — Она считает, что ты варвар тупой. Если ты ей докажешь, что ты умеешь относиться к другим с нежностью и пониманием, то есть шанс разобраться. Санён всё ещё тоскливо пялится в тёмный потолок. — Ну и самое интересное. Совет, что вас этим всем делать, — Шиён ухмыляется и поднимает семёрку жезлов, чтобы рассмотреть самой. — Чтобы всё исправить, нужно просто хорошенько всё обсудить и постараться прийти к компромиссу. Интересно, чего это все карты говорят об одном и том же? — Да херня собачья всё это. Мне не понравился результат, — Санён насупливается и скрещивает руки на груди. — Ну, тогда тебе придётся принять, что карты ещё и врут о том, что всё будет хорошо, — Шиён пожимает плечами и складывает колоду обратно в коробку. — Даже сочетания все в один голос твердят. Санён только глубоко и раздражённо вздыхает, явно переживая страшнейший внутренний конфликт.

***

Сону, конечно же, не знал, что его поведение обсуждали его друзья, но он тоже начинал подозревать, что ведёт себя необычно. — Шулеришь, да? — он ехидно ухмыляется, заметив, как Ханён перебирает карты. — Я? Шулерю? Это ж по твоей части, — Ханён с аналогичной усмешкой выкладывает Крепость на стол и протягивается сдвинуть фишки на потрёпанной самодельной таблице из кармана Сону. Сону затрудняется дать имя эмоции, которую он сейчас испытывает, глядя на то, как Ханён с игривым прищуром улыбается ему, протянув скрещенные ноги под столом так, что при каждом покачивании носок ботинка задевал его щиколотку. Словно бы он умышленно пытался его выбесить. У него, кстати говоря, это прекрасно получалось, только вот кроме этого Сону чувствовал какое-то странное волнение от чересчур азартной партии. — Падла, — шипит Сону и бросает сначала Тёмную фею, а потом Фонтан. Ханён удовлетворённо щурится, переставляет башни и стены на таблице и забирает фишки ресурсов. Сону старается не шулерить всю партию, и неизбежно проигрывает. «Наказал меня Отец за мою гордыню,» думает он, наблюдая за тем, как Ханён бросает Кристальный щит и доращивает башню до обговорённых двухсот очков. — Хватку теряешь, друг мой сердечный, — говорит он со смесью насмешки и сочувствия, словно пытается его утешить шуткой. — Кому расскажешь, не поверят, что я самого Шератанского Енота обыграл! Сону, в общем-то, злится, что проиграл, но Ханён выглядит таким гордым собой, что ему и не так уж обидно. — Ладно, не куксись. Давай я тебе спою! — Ханён достаёт лютню и поднимается из-за стола – в углу Чанджун уже горланит какую-то дурацкую песню, поэтому здесь слышно не будет ничего. Солнце уже снова начало заходить – они прибыли вчера перед самым закрытием ворот на ночь, и с самого утра прохлаждались, тратя время и деньги на трапезы уровня зажиточного боярина и пересказывания друг другу анекдотов. После небольшой пешей прогулки под звуки перебираемых струн они добираются до окраины, где Ханён присаживается на широкий парапет над крутым берегом озера и прочищает горло. Сону присаживается в траву у камней на обочине дороги и поднимает на него голову, готовясь. Постепенно к ним подтягиваются деревенские детишки самых разных возрастов и точно так же увлечённо слушают и даже подпевают – Ханён, заметив, что его аудитория изменилась, переходит на простенькие народные песни, которые каждый в Кольце знает с пелёнок. Он начинает с «Звонкого соловья» для Сону, когда появляются двое мальчишек лет пяти, он поёт им песенку про берёзку в поле и песню о том, что нет ничего лучше на свете, чем путешествовать с друзьями. После этого вокруг него уже сидят три девчонки, пять мальчишек и рыжая дворняжка. Одна из девочек, лет десяти, самая старшая, просит какую-нибудь красивую балладу, и Ханён поёт ей песню о скальде, влюблённом в королеву. Сону не сводит взгляд с сидящего над ним Ханёна, который с мечтательно-тоскливым видом поёт «ты краше весны и пьянее лета», глядя на ораву детей перед собой, и думает, что что-то изменилось навсегда. Но что именно, не понимает. — «Ты был львом и оленем, ты из гордого племени, живущего там, у небесной черты, где ночи крылаты и ветры косматы,» — громко и бодро поёт следующую песню Ханён, и Сону внезапно осознаёт, что он смотрит прямо на него, чуть наклонившись вперёд с хитрой улыбкой. Сону задерживает дыхание, а Ханён отрывается от струн и щёлкает его по носу, допевая строчку: — «И из мужчин всех доблестней ты!» Сону кажется, что он краснеет до самых кончиков ушей – и взрывающиеся смехом дети подтверждают его догадку. Впрочем, ему не так уж и стыдно, скорее, наоборот, весело. Может, он бы с радостью слушал, как Ханён поёт песни о любви. Возвращение в таверну проходит в неловкой тяжёлой тишине. Сону то и дело косится на Ханёна – но нет, тот с абсолютно беззаботным видом чеканит шаг рядом с ним, вовсе не подозревая, что довёл его до тотального потрясения. — Итак, наше путешествие кончилось, — начинает Ханён, пристраиваясь на своей кровати. Наконец-то в любимой комнате Сону заняты обе кровати, а то было как-то одиноко по ночам. — Что теперь? — Да ничего, — хмыкает Сону, завалившись головой на подушку. — Пиши свою балладу о нашем геройском походе и всё. Потом пой её. Будем ждать, пока не появится повод отправиться в новое путешествие. Или пока все не соскучатся друг по другу и не начнут ездить в гости. Середина июля сейчас, до самого августа дней рождения не будет, подозреваю, тогда и встретимся. Ханён вдумчиво кивает и косится на лютню в углу комнаты. — А ты чего домой не возвращаешься? — спрашивает Сону, повернувшись к нему лицом. — Я? Да надоело мне там, — он пожимает плечами и откидывается спиной к стене. — Ну и надо мне написать сказ о нашем приключении, так что буду советоваться. Я решил, балладу не буду писать, тут длинный эпос надо. — Впечатляюще, — соглашается Сону. — Напишешь про меня, что женщины давали мне трогать их груди? Ханён громко хохочет. — Боюсь, эти женщины будут возмущены враньём, друг мой, — с улыбкой говорит он. — А если я напишу, что ты Чжихё облапал, то Шиён тебя убьёт и заново воскресит, чтобы ты ей тапочки носил. — Чжихё – это трактирщица? Ханён кивает. — Тоска какая, — Сону вздыхает. — Целых три недели в героическом походе, а потрогал только грудь Джейкоба. И то он меня обозвал. Ханён снова усмехается. Сону вдруг осеняет, и он аж вскакивает на кровати. — Во, я ему отомщу, — он злобно смеётся и скалится. — Напиши про него, что он богохульник и суккубу душу продал. Взбесится, но не прибьёт, из него колдун хреновый. — Ну, знаешь, я его бицуху видел… даст тебе по морде и мать родную забудешь, — Ханён широко улыбается и хохочет. Сону ловит себя на мысли, что сейчас будет лезть из кожи вон, чтобы его рассмешить. Несомненно, только потому, что ему нравится веселить людей. Где-то через час бессмысленных разговоров Ханён задувает лампу, и они ложатся спать. Сону старается не смотреть на раздевающегося Ханёна, но краем глаза замечает, как лунный свет вычёркивает каждый изгиб мышц спины. Он тут же отворачивается, почувствовав, как лицо начинает гореть, и запрыгивает в кровать, улёгшись лицом к стене, и пытается поскорей заснуть, чтобы ничего себе не напридумывать. У него не удаётся, и он успевает отметить, как дыхание Ханёна постепенно стихает, и он засыпает. Сону решает перевернуться на другой бок – может, это поможет от неожиданной бессонницы. Глаза уже окончательно привыкают к темноте, и вместе с мягким лунным светом ему хорошо видно мирно спящего Ханёна. Сону до самого погружения в сон так и не находит нужных слов для описания этой глубокой тоски.

***

Последний раз Джейкоб был в Регуле в тот раз, когда Ёнхун ещё не закончил свой магический университет и не переехал в гильдию в Маанене – он тогда достал ему пару учебников по светлой магии. Которую он выучил ради того, чтобы помогать Юхён, когда она практически постоянно не справляется с демонами. В общем, буквально всё вокруг напоминало ему о ней, и она мерещилась в лицах прохожих – а прохожих в столице Кольца было предостаточно. После жизни в самом бедном районе портового города огромные площади и людные толпы казались страшно неприветливыми. Высокие башни королевского замка и магических гильдий торчали, как зубы какого-то мифического монстра, а колокола страшно гудели, отчего-то заставляя замереть на месте. У шпилей стаями вились белые птицы, и казалось, с крыши можно коснуться облаков. Наверное, эти самые голуби и могут. «Если бы я был птицей, я бы быстрее смог тебя найти.» По синему небу тянулись бледные перистые облака, и солнце стояло в зените – огромный колокол вдалеке отбил два часа дня. Джейкоб ведёт свою кобылу по людной площади к переулку с прилавками, на которых, кажется, можно было бы найти всё, что угодно. Вот старушка-травница продаёт вдовьи ягоды, синие грибы и корни разных растений, а рядом невзначай стоят баночки серы, склянки с ртутью, перья гарпий и фениксов, драгоценные камни – обычно Джейкоб обходился травами с лугов и тем, что продавали торговцы в порту, но он знал, что из всего этого гильдейцы-алхимики могут готовить зелья. Хёнджэ знает, как всё это смешивать, чтобы ступка не взорвалась так, что лицо и руки бы сгорели до костей. — А почём черепашьи зубы? — всё же спрашивает он. Хёнджэ давно говорил, что хотел бы когда-нибудь получить в руки хотя бы пару штук – даже заваренный грамм пыли увеличивал магическую выносливость. Одну штуку он точно себе заберёт – в путешествии через лес Глизе ему придётся много защищаться от нежити. — Сотня золотых за челюсть, — бабуля прищуривается и беззубо улыбается. — Обычно за сто пятьдесят, но у тебя лицо доброе. Видно, что ты человек хороший. Джейкоб смущённо улыбается, опустив лицо к кошелю, отсчитывая монеты. — Глаза только у тебя грустные, — добавляет она, забирая деньги и складывая тринадцать зубов в другой мешочек. — Случилось чего, касатик? — Да в голову не берите, — он неловко смеётся, пряча зубы в сумку. — Спасибо вам, бабушка, за скидку. Хорошего дня. — Помни, после дождика даст Отец солнышко, — добрым, но загадочным тоном отвечает старушка. — Береги себя. Джейкоб проходит на один прилавок вперёд и начинает хмуриться. Мало того, что кошки на душе скребут, так ещё и на лице об этом написано. Ещё целый час ему приходится провести в блужданиях по рыночному лабиринту, запасаясь припасами до следующего населённого пункта. Он всё ещё не знал, куда ему направляться – мыслей, где могла бы сейчас быть Юхён, у него не было никаких. Прошла уже неделя с тех пор, как он начал свои поиски – он уже побывал в Акубенсе, который располагался на холмистом острове в пятнадцати морских милях от Альхены, оттуда отправился в Спику, теперь вот остановился в Регуле. Следующей целью был Глизе, пристанище теургов, некромантов и чернокнижников, и там-то Юхён уж точно чувствовала бы, что её поддерживают. Если её и в Глизе не окажется, то у него совсем опустятся руки. Конечно, домой он не вернётся, пока не найдёт её, но искать будет с меньшей надеждой. Кроме Глизе остался ещё один вариант – Денеб, место, где Юхён родилась, но она никогда не говорила, что ей там так уж и нравится. В общем, либо место, где обитают все чернокнижники, либо малая родина. Всё просто, главное, чтобы он был прав. Только вот из Регула ему не очень хотелось уходить – до Глизе ему нужно было идти либо в обход, либо через дремучий ельник, мимо Змеиного кладбища и прочих страшных достопримечательностей, которые были во вкусе тёмных колдунов. Если он пойдёт в обход, то потеряет кучу времени, но в лесу его ждали волчьи стаи, гадюки, скелеты драконов и заброшенные склепы. Для начала нужно было бы опросить местных, не видели ли они Юхён. — Высокая такая девушка, почти с меня ростом, на кобыле серой с белыми крапинками, — описывает Джейкоб привратникам. — Волосы чёрные. На переносице родинка. — Мужик, ну ты вообще мастер описывать, — один из стражников фыркает. — Мы по твоему описанию полгорода баб тебе приведём, а ты ищи уже, где там у неё родинка, на носу или на жопе. Джейкоб из-за этого злится, только сейчас уже по-настоящему. Но вместо того, чтобы как-нибудь нахамить в ответ, он просто резко тянет за собой Грушу и быстрыми шагами возвращается вглубь города, но теперь уже взяв курс на трущобы. И правда, родинка на лице – что-то такое, что вряд ли простому наблюдателю легко заметить. Тем более, родинка эта была бледной. Джейкобу приходится признать, он слишком часто смотрел на лицо Юхён, что аж разглядел и запомнил. «Ну ты и дурак, Джейкоб,» раздражённо думает он, «вот кому ты всё это время врал, что ты воспринимаешь её, как просто подругу? Друзья не рассматривают лица друг друга, думая о том, что люди целуют родинки тех, кого любят.» У Юхён ещё родинка на правой щеке, на костяшке пальца, на коленке, на плече; Джейкоб вспоминает и чувствует отчаянное желание побиться головой о городскую стену. — Не-е-е, дядь, честно, не видел, — один мальчишка из семьи какого-то живущего в нижнем городе ремесленника вертит в руках золотую монетку и искренне расстраивается, что ничем не может ему помочь. — А зато знаете, кого я видел? Оборотня! — Ну-ка, рассказывай, — Джейкоб улыбается и приседает на корточки перед ним. — В общем, вечером вчера появился странный мужик такой! — он активно жестикулирует, описывая. — Содранная шкура на спине, прям пасть волчья, без нижней челюсти, клыки в лоб впивались! И глаза зелёные. Ни с кем не разговаривал, прошёл мимо, купил мяса и пропал в переулках, как сквозь землю провалился. Маменька сказала, что если я слушаться не буду, он за мной придёт. А вдруг он правда за мной придёт? Или за нашими животными? — По этому поводу не переживай, — заметив, как мальчишка искренне пугается, Джейкоб похлопывает его по плечу и поднимается. — Я с ним разберусь, никого он не украдёт. — Вы ведьмак? — восхищённо спрашивает мальчик. — Лучше! Я инквизитор, — гордо отвечает он. — Значит, та, кого вы ищете – ведьма? — он снова начинает волноваться. — Почти, — Джейкоб чуть улыбается и ведёт за собой Грушу, высматривая, кого бы ещё расспросить. «Ведьма, которая меня околдовала.» Описанный «оборотень» Джейкоба не беспокоил от слова совсем – он почти абсолютно был уверен, что это какой-нибудь шаульский варвар. Санён на югах тоже появился в отделанном ирбисом жилете – шкура даже закрывала руки по всей длине, и хвост висел за спиной вместе с подолом. Наверное, эта шуба до сих пор висит где-нибудь в шкафу у Чанхи, пока он не надумает вернуться в родные морозные леса. Если он собирается в Денеб, то в Глизе нужно будет прикупить что-нибудь тёплое – горное государство находится чуть южнее Шаулы, и на высотах всегда промозглый ветер. Никто из детей не может уверенно ответить, видел ли кого-нибудь, хоть отдалённо похожую на Юхён. Зато через полчаса, явно услышав слухи о загадочном инквизиторе с серебряной шпагой, начинают пересказывать страшилки, которыми их явно пугали матери. Джейкоб не находит в себе сил отвечать, что всё это выдумки, наоборот, продолжает говорить, что разберётся. Из лесов Глизе то и дело приходят ведьмы, которые превращают непослушных в лягушек, горгульи с парапетов оживают и обращают в камень тех, кто много вредничает, оборотни и вампиры съедают тех, кто не возвращается вовремя. Всё, как в Альхене, да и в любом другом месте – дети есть дети, и родители заставляют их слушаться теми же методами. — Шестеро их было, — рассказывает девчонка лет двенадцати ему и нескольким детишкам помладше. — С ними была рыцарша! Честное слово! На груди и на плечах пластины с выцарапанными рыбами, а лошадь белая! Волосы у неё короткие, и красивая она очень. Мы с ней на рынке встретились, я смотрела на слойку с яблоком, и она мне её купила. Джейкоб смеётся. Описание очевидно выдавало Юбин, и он догадывается – наверное, несколько дней назад здесь была группа сопровождения Феликса. Интересно, а была ли Шиён с ними? Можно было бы обойти Змеиное кладбище по реке и пройти через Глизе, чтобы навестить её. Может, она даже вызовется его проводить по мрачной тайге. А вдруг они встретили Юхён по дороге и шли с ней через Регул? — А кто был с ней? Не видела? — спрашивает Джейкоб. Девочка задумывается. — Два колдуна в гильдейских камзолах! — всё же вспоминает она. — Ещё два мальчика, один с большущим мечом, а у другого алмазы на лице растут, представляете? — Вдруг это эльф? — ахает один из мальчишек. — Ещё с ними был дяденька, весь в бинтах, — продолжает та. — Тоже очень красивый и добрый, на кота похож. Джейкоб даже расстраивается. Конечно, вряд ли Юхён бы согласилась с ними куда-то идти и рассказывать о своих планах, раз она не хотела его больше видеть. И Шиён с ними нет – теперь не понятно, то ли потерять день и пройти в обход, то ли добраться до Глизе через Змеиное кладбище. — Наверное, с битвы шли! — говорит маленькая девочка. — Шли, шли, — кивает Джейкоб. — Друзья это мои. — А они тоже инквизиторы, которые ищут ведьму? — спрашивает другой мальчишка. — Конечно! С ними же паладин! — рассказывавшая до этого девочка фыркает. — А мальчик с мечом – её ученик. — Правильно всё говоришь, — он улыбается ей. — А цепь у вас на руке зачем? Чтобы нежить изгонять? — спрашивает самый младший мальчишка, до этого молчавший. Джейкоб бросает взгляд на свою правую руку – солнечные зайчики проскакивают по металлическими звеньями. — Я видела такие у инквизиторов! — громко говорит младшая из двоих девочка и подпрыгивает на месте. — Вы и правда инквизитор! — А ты сомневалась? — Джейкоб широко улыбается и дёргает запястьем, выбрасывая из рукава четыре цепи, точно таких же, как и идущие от браслета к кольцам по тыльной стороне ладони. — Крест, чтобы распугивать нежить, жемчужина для гипноза, лазурит лечит, а горный хрусталь… просто защитный талисман. Все дети удивлённо гудят, явно восхищённые артефактом. — Да уж, никакие монстры вам не страшны, — говорит тот маленький мальчишка. — А то, — говорит он, поднимаясь с края фонтана. — Ну всё, пора мне идти охотиться на всю эту нечисть. — Надеюсь, вы поскорее эту ведьму найдёте, — ещё одна девочка ёжится. — А то она всех детей в лягушек превратит. — Я тоже надеюсь, — отвечает Джейкоб и уводит кобылу в сторону ворот – где-то там была таверна в разы дешевле, чем гостиничные дома на главной площади. «Интересно, зачем вообще я это делаю?», думает он по дороге. «Если она теперь не хочет меня видеть, то нужно смириться, что я упустил свой последний шанс и теперь нужно просто забыть о ней.» Но одна только идея о том, что он больше никогда не увидит Юхён, приносит страшную душевную боль – он уж точно этого не выдержит. Было бы хорошо, если бы она перебесилась и вернулась бы хотя бы в Альхену, чтобы он хоть иногда мог её видеть – хотя бы так, мимоходом, даже если она каждый раз будет скалиться и слать его в Преисподнюю. Как Санён и Минджи – расстались, но всё равно то и дело пересекаются. И даже если Минджи угрожает его убить каждый раз, он говорит, что рад хоть иногда её видеть, даже если она ему больше не улыбается. Джейкоб бы, наверное, тоже так смог – сначала бы расстраивался, а потом свыкся бы. Человек привыкает ко всему. — Не видела тебя тут раньше, — девушка с длинными светлыми волосами присаживается напротив него и прищуривается. — Я тут второй раз в жизни, — отвечает Джейкоб. В руке у неё флейта – наверное, бард из этой таверны. — Проездом в наших краях? — он кивает ей. — Откуда, если не секрет? — Альхена. — Я тоже оттуда, — бард широко улыбается и облокачивается о стол. — Я Джуён. — Джейкоб. В Кольце стараются придумывать имена сами – на севере верят, что люди делят одну душу, в местах южнее – что один из них неизбежно сживёт другого. На уже умерших родственников это не распространялось. Конечно, такое предусмотреть полностью нельзя, только если не выбрать совсем уж плохо звучащее имя, поэтому старались хотя бы не повторять имена знакомых. Его Джуён с севера – интересно, делит ли он душу с этой Джуён? Может ли она почувствовать, встретил ли он в горах Юхён? — По всему нижнему городу слухи уже вовсю ходят, — Джуён подкладывает свободную руку под щёку. — Говорят, загадочный инквизитор с печальными глазами и цепью на руке разыскивает опасную ведьму, чтобы пронзить её своей серебряной шпагой. «На эвфемизм похоже,» невольно думает Джейкоб и усмехается вслух. — А если так и есть? — он откидывается на спинку скамьи и скрещивает руки на груди. — Что ты мне тогда скажешь? — Скажу, что уважаю наш великий Орден, — Джуён игриво хихикает. — Остановился бы у нас подольше. Путь в Рай тебе всё равно заказан. — Это почему это ещё? — А мне кажется, твоя красота грешна, — она хлопает глазами и улыбается ещё шире. Джейкоб даже теряется. — Извини. У меня уже есть кое-кто, — решает прямо ответить он. — Ну и ладно, — Джуён оскорблённо фыркает. — Не видела я ведьму твою. Джейкоб пожимает плечами, и Джуён уходит к другому барду, которому начинает подыгрывать на флейте. Видимо, она очень сильно обижается на то, что он её отшил, потому что через пару песен они запевают дуэтом песню о инквизиторе, влюбившемся в ведьму. Джейкобу слишком смешно, чтобы возмутиться, но тоска осторожно закрадывается в душу.

«Дай сил, Господь, мне духом не упасть! Ты тяжкое послал мне испытание: С лицом Мадонны, Боже! Ведьма на заклание… О, велика ты, чародейства власть!»

***

Первая мысль Шиён после пробуждения – «Отец, я жива!» — Чё за гадюшник, суки? Где я нахожусь? — хрипло спрашивает она, приподнимаясь на диване. — Где моя служанка? Я хочу в баню. — Ну ты чего, нормально же общались, — отзывается ей Хёнджэ с пола как раз под диваном. — Вставай, у нас ещё пара грамм дарксайда осталось. — Не-е-е, пацаны, я больше никогда в жизни ваш кальян не буду, — она свешивает ноги с дивана и чуть не наступает Хёнджэ на живот. Умывшись ледяной водой, Шиён более-менее чувствует себя адекватно, но похмелье у неё просто адское. Наверняка пьяниц именно так мучают в Преисподней после смерти. На кухне Санён с аналогично убитым видом потягивает эль из кружки. Шиён обнаруживает недопитый кувшин на столе, берёт чашу присоединяется к нему. — Где Ханьдун и Чанхи? — Снаружи, — точно таким же осипшим голосом отвечает Санён и подпирает лоб ладонью. — Вот это пиздец, извиняюсь за выражение. — Ты сам виноват, — шипит она. — Какого лешего ты этого зелья налил в кальян? Ко мне фея зелёная прилетела. Санён чешет затылок. — Зато какой богатый опыт! Будет, что детям рассказать, — он пожимает плечами. — Ну, ты можешь своим мертвякам рассказывать. Вот они охренеют с того, что мы полынь пили. В их время такого не было. Шиён прячет лицо в ладонях и воет. Чанхи обнаруживается на веранде вместе с Ханьдун – он стряхивает мёд с ложки в чашку с чаем и тщательно перемешивает. — Ну здравствуй, дроволом, — он состраивает осуждающую мину и поворачивается к двери. — Рассказывай, какой бес тебя попутал налить спирта с полынью в кальян, а потом ещё и выпить его? — И правда бес, — вздыхает он и присаживается на ступеньку. Ханьдун смеётся. Шиён забирается в гамак под верандой и прикрывает глаза, давая прохладному ветерку подуть ей на лицо. — А ты мог его остановить? — Чанхи возмущается – видимо, Хёнджэ тоже вышел. — Ты же знаешь, что от полыни видится всякое! — Убедил меня этот чёрт старый, каюсь, — виновато тянет Хёнджэ. До самого следующего утра все пытаются прийти в себя – Шиён начинает чувствовать себя лучше только под вечер – и поздним утром она, Санён и Ханьдун отправляются в Шератан. План был таким – они напросились проводить Ханьдун, после этого они вместе с Санёном отправятся в Шаулу, потому что Шиён, опять же, сильно не горела желанием вернуться домой, и провести время с Санёном казалось более интересной перспективой. Оттуда можно заглянуть и в Денеб, проведать, как там устроился Феликс. Может, даже по дороге они встретят Юхён и уговорят её как-нибудь связаться с Джейкобом, пока он совсем не свихнулся. У Ханьдун они решают остаться до следующего утра. Правда, проводят вечер они в полной трезвости – после недавнего опыта никому из них пить больше не хотелось. — Я в приходе видел Бога, — после ужина говорит Санён, грузно приземляя кулак на стол. Шиён вздрагивает от неожиданности. — И что он тебе сказал? — усмехается Ханьдун. — Что ты варвар дремучий из тёмного леса? — Вот ты смеёшься, а так и сказал, — Санён оскорблённо кривится в её сторону. — Сказал, что счастья и удачи мне не будет, пока не извинюсь перед Минджи. — Ну слава Отцу, что ты понял! — облегчённо выдыхает Шиён. — Она на тебя порчу навела, чтобы тебе страшно не везло, пока ты искренне не раскаешься. — Ты шутишь сейчас? — он пугается не на шутку. — Не-а, — Ханьдун качает головой. — Думаешь, Шиён просто так ей вечно говорит, что она карму себе испортила? Санён облокачивается о стол, пряча лицо в ладонях. — Хочешь сказать, что я ещё и не искренне раскаиваюсь? — Ну, либо так, либо она ещё добавила, что порча не снимется, пока она сама тебя не простит, — Шиён пожимает плечами и жестом просит Ханьдун подать ей свечу из подсвечника. — Дай руку. С унылым видом Санён протягивает ей правую ладонь – Шиён притворяется, что читает линии, но резко наклоняет свечу, капая ему горячим воском прямо в середину ладони. Санён оглушительно взвизгивает и пытается высвободить свою руку, но Шиён держит крепко, пока несколько капель воска не застывают – Ханьдун сдирает застывшую фигуру и протягивает её Шиён. — Ты больная, что ли?! — Санён всхлипывает и дует на покрасневшую ладонь, зыркнув на неё. — Как я и думала, — говорит Шиён, демонстрируя ему кривой восковой крест. — Хреново всё с тобой, батенька. — И… и что теперь делать? — Санён останавливается от беспорядочного размахивания обожжёной рукой и испуганно смотрит на неё. — Ой, очень много чего, — Шиён качает головой с расстроенным видом. — Нужно двадцати двум людям отправить письмо с историей про больного мальчика, которому явился Отец и дал цитату из Священного писания и наказал переписать её двенадцать раз. Через месяц порча пройдёт. А если не сделаешь этого, то умрёшь через три недели. Санён бледнеет, а Ханьдун взрывается громким смехом – Шиён тоже сдаётся и хохочет. — Ну ты сам подумай, как можно снять порчу, которую на тебя навели, потому что ты не извинился? — Ханьдун бросает ему выразительный взгляд. Санён прячет лицо в ладонях снова. Шиён только открывает рот, чтобы добавить что-нибудь язвительное, как они слышат, как кто-то скребётся в дверь. Ханьдун удивлённо переглядывается с гостями и встаёт открыть дверь. В дом тут же бодро запрыгивает Гахён в своей драконьей форме, радостно вертясь в её ногах, словно домашняя зверушка – Шиён наклоняется погладить её по голове, а Санён тискает, обхватив её мордочку руками и цокая языком, как собаке. — Опять сейчас будешь у меня по дому голой ходить? — смеётся Ханьдун. Гахён резко оборачивается на неё, вздёрнув уши на макушке и расширив свои змеиные зрачки, а потом снова поднимает голову на Санёна. — А что ты на меня-то смотришь? Я в жизни сисек видел больше, чем ты, ящерка, — с улыбкой отвечает ей он. Гахён издаёт горловое рычание и ударяет его лапой по колену, не выпустив когти. — Ты не превращайся только до завтра, — говорит ей Шиён. — А то он этих сисек полгода не трогал. Санён бросает ей страшный взгляд, пока она и Ханьдун громко хохочут, а Гахён стрекочет, как сорока.

***

Шла вторая неделя в Денебе; Эрик окончательно приходит к выводу, что до следующего экзаменационного периода он здесь, скорее всего, выживет. В родных горах даже дышалось легче, а Феликс в горностаевой шубе выглядел волшебно, особенно, когда холодный ветер перебирал его светлые волосы, ероша их в разные стороны, отчего он ещё больше походил на маленькое солнышко, а камни на щеках под солнцем сверкали, как снег на вершинах высоких гор. Чистый ветер и маленькие тихие деревушки на склонах действительно шли Феликсу на пользу – он заметно начал выглядеть в разы радостнее, и Эрик чувствовал искреннее счастье. Было бы, конечно, здорово услышать, что он в этом сыграл какую-то роль. Обо всём этом он думает, наблюдая за тем, как Феликс и Сынмин о чём-то разговаривают у парапета над обрывом. Сам же Эрик сидит на скамье в тени кривого старого кедра. Они остановились в частично заброшенном монастыре – один только настоятель-дедушка Сынмина, пятеро монахов и монахинь, и теперь ещё и они втроём. Как выяснилось, именно дедушка Сынмина и направил Джуёна на путь истинный, случайно заставив забросить мечи и магию и перейти на древнейший метод каменного века решать вопросы кулаками. — Хреново мне, друг мой, — внезапно вздыхает у него под ухом Джуён. Эрик аж вздрагивает, может, закричал бы, но не хотел привлекать внимание Феликса и Сынмина. Он со своими единоборствами научился буквально появляться из воздуха и туда же пропадать. Наверное, он всё-таки врёт про то, что не пользуется своей магией Козерога, путешествует по подпространствам и застаёт всех врасплох. — Что, опять всё болит? — отдышавшись, усмехается Эрик. — Душа у меня болит, — тоскливо отвечает он, глядя в затянутое белыми облаками небо. — Вырвали сердцу. — Поясняй теперь. — Да влюбился я чего-то, — Джуён опять тяжело вздыхает и подпирает кулаком подбородок. — Сто лет Чанмина не видел, а он такой вырос, блин… хороший. Подумаешь, ненормальный. Я его исправлю. — Мда. Удачи с этим, — Эрик усмехается. — Обострение какое-то у всех началось июльское. То Санён пришёл пионы топтать в саду у Минджи, то Сону перед Ханёном аж из штанов прыгает, вон я тоже… теперь ты ещё. Про Джейкоба с Юхён вообще молчу, поцапались от… этого самого. Неразрешённого сексуального напряжения, во. Джуён начинает тихо хихикать и снова откидывается спиной на скамью, закинув голову назад. — Пошли прогуляемся? — предлагает Джуён. — Проветриться надо, и кое-что на рынке прикупить. Дедуля мне тут поручил, а ты лучший друг, как-никак. Эрик пожимает плечами и поднимается со скамьи за ним, но решает сначала предупредить Феликса – он начинал сильно нервничать, когда не знал, куда уходили он или Джуён. Наверное, травма от потери всех родных и друзей в одну ночь. — А можно мне с тобой? — он оглядывается на Сынмина, который только пожимает плечами. Эрик в ответ делает то же самое, и они быстрым шагом бросаются догонять ждущего у каменной лестницы Джуёна. Монастыри в каждой деревне располагались на самых верхних склонах, где плато либо было уже создано природой, либо высекалось искусственно мастерами из Спики, и все рынки и простые жилые дома обычно находились в долине, к которым вели вырезанные в камне ступени. Деревни называли по местному монастырю – здесь стоял Нефритовый, и поэтому посёлок назывался точно так же. По камням стекала горная река, кое-где образуя пороги, брызжущие на прохожих, и рынок находился поодаль от воды, потому что шум маленьких водопадов затруднял общение. Джуён с уверенным видом набирает полные сумки фруктов, овощей и мяса за каждым прилавком, выполняя поручения настоятеля, пока Эрик и Феликс медленно плетутся за ним и рассматривают повнимательнее. Эрик не выдерживает и покупает жестяную коробочку карамели с пряностями за один золотой. Феликс восхищённо рассматривает янтарный сладкий камушек на свет, пока не рискуя пробовать. — Это сахар растопленный, с разными травами, — объясняет ему Эрик, когда Феликс бросает на него непонимающий взгляд, и сам кладёт себе в рот сразу пять штук. Феликс нервно сглатывает, но следует его примеру, и спустя пару секунд рассасывания поражённо на него смотрит. — Какая интересная штука, — задумчиво тянет он и берёт ещё две штуки, зажав их в ладони. Они догоняют Джуёна, который как раз идёт им навстречу с двумя тяжёлыми мешками – Эрик кладёт ему в рот сразу четыре карамельки и бодро шагает вместе с Феликсом рядом с ним. У самого крайнего навеса их ждёт неожиданная встреча. — А вот и наша лягушка-путешественница, — насмешливо-приветливо комментирует Джуён. Юхён от неожиданности рассыпает несколько монет по прилавку, и тут же бросается их собирать, извиняясь перед немолодой травницей. — А-а-а… а что вы тут делаете? — нервным дрожащим голосом спрашивает она. — Живём, вообще-то, — Эрик усмехается и невозмутимо кладёт себе ещё одну карамельку, отдавая жестяную коробку с половиной Феликсу. — Ну, и я… тоже тут живу. Теперь, — Юхён забирает свёртки с какими-то травами и связанные обломанные молодые веточки. — Ну ты это… заходи, если что, — говорит ей Джуён. — Да хоть сейчас. Пошли чайку попьём. С травой твоей. Юхён растерянно смотрит на свёртки в своей руке, а потом снова на него. — Это целебные. Вам это пить не нужно, — чуть виновато отвечает она. — Хотя, валериана и ромашка, в принципе, с чаем пойдут. Джуён присоединяется к ней, и вдвоём они поднимаются по лестнице первыми. Эрик и Феликс идут позади в нескольких шагах. — Это та самая дама сердца Джейкоба? — шёпотом спрашивает Феликс. — Она самая, — на такой же громкости отвечает ему Эрик. Чтобы лучше слышать друг друга, им пришлось чуть наклониться лицами ближе – Эрику сейчас было хорошо видно всю россыпь веснушек и длинные ресницы. Феликс усмехается и кладёт кусок карамели ему прямо в приоткрытый рот, а потом прибавляет шагу, проигнорировав, что Эрик густо краснеет до самых кончиков ушей. В просторной пустой столовой к ним присоединяется Сынмин, который помогает Юхён с двумя чайниками – в одном она заваривает свои травы, в другой он добавляет немного ромашки. Потом Сынмин уходит на кухню и возвращается с вишнёвыми пирожками, которые его бабушка-главная кухарка монастыря напекла сегодня утром. Юхён выглядит страшно потерянной – «видимо, и правда сильно поругались,» думает Эрик. — Пока ты пропадала, мы в геройский поход сходили, между прочим, — начинает рассказывать Джуён. — Сплавали в Процион и украли оттуда принца. — Это я, — Феликс неловко улыбается и машет ей рукой. — Рада за вас, — печально отвечает Юхён, чуть потрясывающейся рукой размешивая пару капель мёда в чае. — Мы все по тебе скучали, — решает попытаться Эрик. — Ты бы нам очень помогла со своими гримуарами. — Да уж, — она грустно улыбается и проскакивает взглядом по едва зажившим порезам на лице Джуёна и чуть дольше останавливается на пластыре на сломанном носу Эрика. — Впрочем, лекарь из меня никакой, теург ещё хуже… я бы вам только мешалась. — Неправда. Никогда не бывает такого, чтобы друг мешался, — неожиданно вмешивается Феликс. — Видимо, я буду первой, — тихим дрожащим голосом отвечает ему Юхён, и по щекам у неё начинают катиться слёзы. Она поднимает руку вытереть лицо, глубоко вдыхает, но разражается рыданиями только сильнее – сидящий рядом с ней Сынмин приобнимает её за плечи и похлопывает по спине, пытаясь успокоить. — Юхён, я знаю, что мы только познакомились, и других я тоже знаю едва ли месяц, — продолжает Феликс спокойным тоном. — Но даже за это короткое время я смог увидеть, как ты всем этим людям важна. Всем шестнадцати. Я слышал буквально от каждого, как они упоминали, что им тебя не хватает. — Пятнадцати, — Юхён снова встряхивает от рыданий, и она кладёт голову на плечо утешающего её Сынмина. — Джейкоб теперь-то точно видеть меня не хочет. — Вот от него первым я и узнал о твоём существовании вообще, — он всё не сдаётся. — Джейкоб вообще на стенку лез от тоски. — Он меня сам выгнал! — вспыливает Юхён и пытается вырваться из объятий Сынмина. — А ну тихо, — говорит он, прижимая её крепче к себе. — Я тебя в таком состоянии не отпущу никуда. Джуён пользуется её замешательством и бросает Феликсу многозначительный взгляд с просьбой перестать это обсуждать. Юхён делает несколько глубоких вдохов под указку Сынмина и, вытерев лицо пушистыми рукавами, отпивает свой травяной отвар. — Прости, — Феликс виновато тупится в стол. — Я не хотел тебя расстраивать. — Ты не виноват, — чуть хрипловатым тоном отвечает Юхён. — Ты же не знал, как всё на самом деле было. И я просто-напросто глупая плакса, и от всей этой теургии я ещё эмоциональнее стала. — Ты вовсе не глупая, — Феликс качает головой. — Кевин сказал, что теургия гораздо сложнее обычной магии, даже такого же призывания, каким он занимается. Так что ты очень умная и сильная. — Если бы у меня ещё получалось что-то, — она усмехается и снова всхлипывает, утирая нос рукавом. — Они даже после Ритуала вредничают. Наверное, у меня таланта просто нет. — Таланта ни у кого нет, — он чуть улыбается. — Каждое достижение – результат упорной работы. Юхён снова всхлипывает и кивает. Джуён переводит тему на пересказ их приключения – Юхён даже смеётся пару раз, особенно на его рассказе, как именно он заработал все трещины в рёбрах и шрамы на лице, – Феликс добавляет комментарии по поводу внешней и внутренней политики Проциона. Эрик вставляет пару слов, но больше думает о Юхён – он сейчас только заметил, что на лице у неё появился шрам под левым глазом, и радужка из карего превратилась в небесно-голубой. К тому же, она упомянула, что демоны едва слушаются её после Ритуала, значит ли, что она его совершила? Теургия сама по себе была забытым искусством – опасность связи с высшими силами, будь то демоны ли, ангелы ли, мало кого привлекала, и обычно все подавались в контракты с низшими духами, как в случае Кевина. К тому же, ангелы сами по себе редко отзываются, потому что слишком горды, чтобы помогать грешным смертным, а демоны были только рады заказать чьей-нибудь душе место в Преисподней, и всяческими способами искали способ подчинить своенравное создание. Вот и получается – человек жаждет власти и злится, что у него не выходит, а потом в удобный момент отчаяния демон нашёптывает, что ему нужно продать душу. Какой именно относительно бесполезной части тела Юхён могла лишиться ради кровавого жертвоприношения самой себя, Эрик даже боялся думать, тем более, спрашивать. Так он и терзается волнением до самого заката, и ещё немного после – снова сидит на скамье под кедром и смотрит на проглядывающие между облаками звёзды и луну. — Оказывается, здесь где-то место силы, — рассказывает ему Джуён, опять появившись из ниоткуда. Эрик глубоко вдыхает, снова борясь с желанием завопить от неожиданности. — Заброшенный монастырь, где какой-то сумасшедший осквернил все религиозные изображения. Ну и, как выяснилось, душу можно продавать только в таких местах, а не где попало. — Я знаю, — вздыхает Эрик. — Заброшенный монастырь, Змеиное кладбище, где-то в Шеате есть гробница драконьих королей… ещё где-то есть, я забыл. — Ну, оно мне и не надо, — Джуён пожимает плечами. — Сынмин, вроде, уговорил её тут остаться пока, она до этого в том самом монастыре пряталась и приходила в себя после Ритуала. Вот и пьёт всякое типа клевера с барбарисом. Короче, как я понял, она из Альхены лесами прошла в Шератан, оттуда в Каус, потом в Глизе, поискала про места силы и решила отправиться сюда. — Да уж. Умно, — хмыкает Эрик. — Джейкоб её хрен поймал бы по дороге. Ты ей не говорил, что он её ищет? — Нет, конечно, — хмыкает Джуён. — Во-первых, она о нём и слышать не хочет, только увидела меня, и сразу выпаливает: «ни слова о нём!». Ну, рано или поздно он сюда доберётся, найдёт нас с тобой, а тут она. Сюрприз. — Геенна, сколько посуды они вдвоём расколотят… — Будет, чем тебе заняться до следующей сессии. Научимся гончарству. Эрик и Джуён вместе смеются.

***

Джейкоб настолько теряет боевой дух из-за того, что никто во всей столице не видел Юхён, что не слишком торопится отправляться в Глизе. Наоборот, каждый день обходит трущобы и рынки, расспрашивая детей – на стражу надеяться было нечего, тем более, на местную, а они всяко больше интересовались малознакомыми людьми. К тому же, они с большой надеждой рассказывали ему о всяких страшных сказках, а потом ещё и всякие суеверные старушки присоединились – мол, соседка-ведьма прокляла мне скотину, а сын связался с суккубом. Джейкоб, впрочем, с радостью помогал тем, кому мог помочь, так что слух о печальном инквизиторе со шпагой вскоре сменился слухом о печальном лекаре, работавшем безвозмездно. Но проходит уже неделя, и он решает всё же продолжить своё путешествие – Юхён в столице так и не появлялась, и никто ничего внятного ему ответить не смог. Отчасти, отправляться ему не очень хотелось именно потому, что пришлось бы потерять целый день по обходной дороге в Глизе, и он был вынужден отправиться через Змеиное кладбище. В последний раз он видел солнце на мосту через реку – высокие ели с густыми ветвями и пихты заслоняли солнце так, что ни один луч не попадал на жухлую траву и влажную землю. Джейкоб изо всех сил старается ориентироваться, чтобы не попасть на Змеиное кладбище, но в какой-то момент всё же замечает кости, забирается на холм и видит в овраге наполовину занесённый землёй скелет дракона. С другой стороны тоже торчали рёбра какой-то твари – кажется, он всё же заблудился и зашёл в проклятое место. Груша громко и испуганно фыркает, встряхнув гривой. — Солидарен с тобой, — усмехается Джейкоб и тянет поводья, разворачивая её. Ладно, призраки и полусгнившие мертвецы – не так уж и страшно, главное, успеть до заката. Как обычно, всё идёт не по плану – все дороги заросли травой, и он то и дело понимает, что возвращается к тому же обрыву с мёртвым драконом, и вот, на ельник падают сумерки. Ну что ж, теперь будет очень и очень весело. Где-то через полчаса ему начинает казаться, что кто-то за ним идёт и внимательно смотрит в спину. В лучшем случае, это был какой-нибудь лесной зверёк вроде мыши или лисы, в худшем – волк, в самом худшем – нечисть. Бояться ему нечего, если подумать – зверей можно просто не трогать или попытаться договориться, нежить он просто изгонит магией. Но это не мешало ему аж вжать голову в плечи от страха. Когда ветка хрустит слишком громко, он резко тянет поводья и оборачивается за спину – кажется, среди ветвей во мраке что-то движется. Всё же ему не казалось. — Кто здесь? — спрашивает он. Нежить не имеет права не отозваться на голос Льва, звери отвечают всем, кроме Скорпионов, хоть рыком, хоть миролюбиво – но сейчас ответа не следует долго. Джейкоб глубоко вдыхает, чтобы успокоиться, всматривается в темноту ещё раз и всё же решает продолжить свой путь. Он разворачивает кобылу, всё ещё обернувшись, поэтому, взглянув перед собой, он аж вскрикивает от неожиданности. На его пути стоят пять тёмных фигур – трое на заросшей травой дороге, один стоит на большом камне с вросшим скелетом химеры, ещё один сидит на корточках под скалой. Джейкоб испуганно молчит, не зная, что сказать – на поясницу ему ложится рука, и он вскрикивает, глядя вниз – на него смотрит волчья голова с выколотыми глазами. — Есть три писят? — спрашивает его волчья голова – из-под шкуры через тёмные спутанные волосы на него смотрят горящие зелёным глаза. — Есть, конечно, — дрожащим голосом отвечает ему Джейкоб. Наверное, бандиты – денег ему совсем не жалко, отдаст всё и попросит отпустить. — «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла,» — напевает себе под нос волчья шкура, вразвалочку подходя к своим товарищам. — Мужик, знаешь, чё за место? — спрашивает тот, который сидит на корточках у камня. Джейкоб нервно кивает. — Ну а чё лезешь тогда на нашу точку? Жить надоело? — Да какая точка? Это ж всемирное наследие Кольца! — рискует возмутиться он. — Мужики, давайте так. Кто у вас тут главный? — Нету главного. Я старший, — с камня спускается мужчина и выходит вперёд, скрестив руки. — Ну, короче, дело такое, — начинает Джейкоб, изо всех сил стараясь не показывать дрожь в голосе. — Я очень тороплюсь, вот и решил путь срезать. Можете деньги все забрать, только отпустите, я не знал, что тут ваша территория. Старший бандит вдруг громко хохочет – все члены его банды присоединяются к нему. — Ты чё, не понял до сих пор, смертный? — спрашивает один из тех троих с дороги. — А ещё про нас говорите, что мозги гниют, поэтому мы якобы тупые. — Сожрём и отпустим, — смеётся ещё один. У всех шестерых глаза загораются зелёным, и Джейкоба наконец-то осеняет. Всё, он попался в когти нежити. Тот, старший, достаёт посох из-за спины и зажигает набалдашник, как факел, втыкая его в землю – теперь всю опушку освещал магический огонь, и Джейкоб мог хорошо их всех рассмотреть. Грязные, заляпанные кровью, изорванные и плохо подшитые древние парадные одежды, упырь с потрёпанным огромным веером и луком с колчаном за спиной, упырь с кузнецким молотом, тот самый упырь в волчьей шкуре с парными ножами, упырь с козьими рогами и мечом на поясе, невооружённый упырь – видимо, тоже маг. У всех лица расцарапаны и сочатся кровью, выдавая давнюю смерть тела. «Думай, Джейкоб, думай,» он нервно грызёт губу, осматривая толпу нежити перед собой – если все сразу кинутся на него, то его песенка спета. — Чё молчишь-то? Поздняк метаться, — упырь обмахивается веером и усмехается. — Как ебать тебя будем? — А давайте так, — Джейкоб спрыгивает с кобылы и достаёт шпагу из-за пояса. — Пусть кто-нибудь из вас со мной на дуэль выйдет, и, если я проиграю, то можете меня сожрать. Выиграю – отпустите. Невооружённый упырь громко смеётся. — Да пожалуйста, — старший отходит и запрыгивает на камень, присев на вершину. — Сохо, засунь ему под ребро, а я ему модную панихиду прочитаю. Все отходят в сторону, присаживаясь на траву или камень, и невооружённый мертвяк любезно отводит его испуганно фыркающую кобылу в сторону, чтобы она не мешала. Упырь с козлиными рогами достаёт свой меч и встаёт напротив него. — Как звать тебя, бродяга? — спрашивает он. — Джейкоб. — Ветер с тобой, — он фыркает. — Я Сохо. — Да понял я уже. До утра трепаться будем? — Джейкоб встаёт в боевую стойку, выставив острие шпаги перед собой. — Да ты чё такой нетерпеливый?! — Сохо оскорблённо размахивает рукой. — Я ж вежливым пытался быть. — Молчи, нечисть, — цедит он сквозь зубы и делает выпад вперёд – Сохо уворачивается, и лезвие задевает только объёмный рукав. Дуэль начинается – то и дело мечи высекают искры в темноте, и Сохо хрипит с каждым ударом. Джейкобу несказанно повезло – он смыслил кое-что в фехтовании, а Сохо, кажется, меч взял впервые только после своей смерти, и пользовался не так часто. Стилем боя он напоминал ему Санёна и его беспорядочное размахивание мечом со страшными воплями, безумным оскалом берсерка и окровавленным лицом – так и Сохо, рычал и прыгал на него с мечом, с покрывшимися свежей коркой ранами по всему телу. Джейкобу не составляло труда отбивать и отпрыгивать в сторону, но пару раз он всё же зацепил его. Свежие порезы тут же начинали щипать и сильно болеть, и Джейкоб начинал нервничать, как бы не попал какой-нибудь трупный яд. Скоро уже начала кружиться голова, то ли от возможного заражения ран, то ли от хоровода с мечом, и он решает, что пора всё это заканчивать. Меч резко рассекает воздух – Джейкоб едва успевает заслониться шпагой, чтобы ему не раскололи череп. — Устал уже, смертный? — Сохо оскаливается, и корка на ране на скуле лопается, начав кровоточить. — А вот я не устаю больше. Загоняю тебя и убью. — Не дождёшься, — Джейкоб уворачивается из-под меча и отскакивает за спину Сохо. Всё, ему окончательно это надоело – пока Сохо разворачивается, Джейкоб взмахивает правой рукой и дёргает пальцем, выбрасывая цепочку с крестом на браслете. Сохо застывает, как вкопанный, и Джейкоб ударом ноги в грудь бросает его на землю, приставив острие шпаги к горлу. Упыри разочарованно воют, но ничего не говорят. — Так не честно! — жалобно протестует Сохо, когда Джейкоб упирается концом меча к кадыку. — Рейвен, скажи ему! — А что я ему скажу? — как-то грустно отвечает старший упырь, подпирая щёку ладонью. — Вы ж не обговорили это в начале, так что всё, прощай, братишка. — Так я ж не знал, что он Лев! — Хорош трепаться, — Джейкоб неожиданно для самого себя рявкает, наполненный ненавистью к созданию тьмы. — Умри, нечисть! — Не-е-ет! — успевает прохрипеть Сохо перед тем, как острие входит в его горло, как в масло, и он захлёбывается собственной холодной кровью. Джейкоб отряхивает лезвие шпаги и поворачивается к остальным упырям, пытаясь подавить их своим яростным праведным взором. — Ну? Кто-нибудь ещё жаждет упокоения, или я могу идти? — Да иди, тупица, — грустно вздыхает Рейвен. — Ещё одно слово, и тебя тоже порешаю, — Джейкоб указывает на него шпагой. Рейвен и бровью не ведёт. — Да ты просто реально тупой, — раздражённо поясняет он. — Он же мертвяк. Джейкоб не успевает даже вдохнуть, как Сохо сбивает его с ног, прижав к земле, и с сумасшедшим оскалом заливает его капающей из проткнутого горла кровью. — Кончай его, Сохо! — командует кто-то из упырей. Сохо замахивается когтистой лапой, и Джейкоб зажмуривается.

***

— Открывай, папаша, двери! — командует Санён, распахивая калитку во двор Чанхи. Хёнджэ падает с гамака и испуганно смотрит на заходящих в сад Шиён и Санёна. — Лучше иди отсюда, если не хочешь расстроиться, — говорит он с нервной усмешкой и забирается обратно в гамак, закрыв глаза и подложив руки под голову. — Это в каком это смысле? — Санён хмурится и всё равно подходит к ступеням. В тот же момент, услышавший крики, в дверях появляется Чанхи с большим котом на руках, которого он держит, как ребёнка. У зверушки перевязана лапа – видимо, нашёл в лесу раненым. — Здравствуй, вахлак псоватый, — невозмутимо приветствует он Санёна. — И тебе не хворать, — всё ещё растерянно отвечает ему тот. Шиён выглядывает из-за его плеча и ахает. — А это у нас кто? — она обходит его и наклоняется над котёнком в руках Чанхи. — Это Мантишлёпа, — нежным голосом отвечает ей он, показывая ей обвитый вокруг задней лапы хвост зверёныша. По всей длине начинают расти ещё мягкие пластины, и на самом кончике шишка, из которой в будущем вырастет жало со смертельным ядом. И правда, почему Шиён сразу не опознала львёнка и сначала подумала, что это обычный домашний кот? Это же Чанхи. Они с Минджи два сумасшедших любителя экзотических питомцев. Постоянно подбирают и подкармливают все страшные кошмары фермеров. — Так, и почему это мне должно было не понравиться? — Санён ставит руки на пояс и смотрит на Хёнджэ. — Скажи ему, — без интереса отвечает тот. — Я на тебя обиделся, что ты скурил всю мою полынь, и поэтому видеть тебя больше не хочу, — Чанхи оскорблённо надувает губы и качает Мантишлёпу на руках – он начинает урчать. — Так что Мантишлёпа теперь моя любимая мантикора, а не ты. — А почему это я мантикора? — растерянно спрашивает Санён. — И почему это я больше не твой любимый кот? — Да потому, что ты страшная смесь Скорпиона со Львом, вот почему, — фыркает Чанхи. — А ещё мне надоело, что вместо того, чтобы по-человечески извиниться перед Минджи, ты приходишь ко мне и забиваешь мой кальян для снятия стресса. В общем, ты окончательно меня задрал, вали отсюдова, ты довёл обоих леших Альдебарана. — А, вот значит, как! — вспыливает Санён и широкими шагами выходит за забор, седлая Монику, и скачет в сторону лесной тропы. — Я уже не знаю, что с этим олухом делать, — закатывает глаза Шиён. — На картах ему гадала, на воске, про порчу рассказала, может, хоть это его образумит. — Надеюсь, — цокает языком Чанхи. — Пойду ему на мозги капать всё путешествие до Шаулы, — она вздыхает и заходит в дом за легендарной ирбисовой шубой. По дороге мимо пашен Санён уже идёт пешком – Шиён догоняет его именно здесь. — Не, ну не стервец он? — возмущается он, заметив, как она подходит рядом. — Может, я сам со своей бывшей разберусь? — Ага. В том-то и дело, что ты не можешь разобраться, придурок, — фыркает Шиён и закидывает ему на седло его шубу. — Всё. Едем в Шаулу охладить мой пыл, — переводит тему Санён, увидев, что она принесла. Шиён пожимает плечами. Через неделю с самого юга континента на самый север они под вечер приближаются к заснеженным вершинам гор – Шаула стоит в одной из долин, и даже летом здесь без тёплой одежды сложно. По дороге они таки заглянули в Глизе, где Шиён забрала свою волчью шубу и полностью была готова к отпуску в краю дремучих варваров. Сначала они собирались заглянуть в Денеб, но в итоге передумали – оба слишком сильно устали, и расстояние было примерно одинаковым, выбирать нужно было между тысячами горных дорог над обрывами и перевалом с ледяными ветрами. — Ну что, к тебе вернулось желание пьянствовать? — весёлым тоном спрашивает Санён после того, как заканчивает топить печь в доме и становится более-менее теплее. Шиён впервые в жизни жалеет, что родилась Весами – будь она огненным магом, они бы согрелись быстрее, а сейчас зуб на зуб не попадает. Впрочем, Санён таким уж замёрзшим не выглядит – наверное, привык, да и к ледяной магии способности есть. — Я сейчас любым способом готова согреваться, если честно. Санён заливает красного вина в железный чайник, что-то добавляет и ставит его в печь на тлеющие угли. Через пару минут Шиён начинает чувствовать запах корицы и апельсина, который становится ещё сильнее, когда Санён ставит перед ней чашу с напитком, от которого валит пар. — Народный рецепт, — объясняет он. — Красное вино греют с пряностями и пьют в холодную погоду. Новогодние гуляния вообще без этого не обходятся. Шиён делает маленький глоток, чтобы не обжечься – к вкусу вина добавились нотки корицы, гвоздики и апельсина. — Как интересно, — хмыкает она, делая ещё пару осторожных глотков. И правда, ей заметно теплее, и от алкоголя, и от горячего напитка. — Я запишу у тебя рецепт потом, зимой буду пить. Дом окончательно прогревается и огнём – шубы приходится снять, и, присев на скамью у печи, они обсуждают всё подряд, вспоминая прошлое, постоянно смеются, и Шиён думает, как же она скучала по всем этим дурацким путешествиям по всему континенту без особой цели – когда они просто бродили в поисках каких-нибудь забытых знатью проблем крестьян и помогали им, вроде ворующих кур василисков и гнёзд огромных пауков. Было здорово, пока Санён и Минджи не поссорились полгода назад и не распустили всю их банду – у Шиён даже ныло сердце от осознания, что ничего не будет, как раньше, потому что оба слишком упрямы, чтобы мириться. Санён отчаянно избегает вспоминать что-то про Минджи, но Шиён прекрасно видит, что у него аж язык чешется, просто он не хочет провоцировать её на очередной выговор. Впрочем, Шиён и не нужно повода, чтобы начать его поучать. — Мы два раза под ливень попали, пока сюда шли, — говорит она, скрестив руки на груди. — Ты думаешь что-нибудь со своей порчей делать? Санён опускает взгляд и мрачнеет. — Ты же понимаешь, что она меня не простит? — грустно усмехается он, глядя перед собой. — Даже если я найду правильные слова. С этим у меня тоже беда, мне кажется, что бы я ни сказал, этого будет недостаточно. — Главное не слова, а искренность, — отвечает Шиён. Как-то не по плану всё пошло, она больше ожидала, что он опять взбесится и, хлопнув дверью, выйдет подышать холодным июльским воздухом. Наверное, потому что он напился горячего вина. — Чтобы дать понять, что ты искренне что-то говоришь, тоже нужно подбирать правильные слова, — Санён качает головой и мрачнеет. — Честно, я уже и не уверен, заслужил ли я прощения. Второй шанс тем более. Никто не знал, что именно произошло – только пытались составить картину из того, как именно оскорбляла его Минджи. Каждый раз проскакивали обвинения во лжи и безрассудности, но Шиён было даже как-то жутко думать, как далеко всё это зашло, чтобы довести Минджи до таких истерик, какие она закатывала в первые две недели после расставания. Ну и лезть в личную жизнь никому особо не хотелось – оба ходили вокруг да около, объясняя причины, и все решили не вытаскивать подробный рассказ насильно. — Я считаю, каждый заслуживает второй шанс, — говорит Шиён. — Отец велел всем прощать обидчиков. Просто сделай первый шаг сам и дай ей время подумать над твоими словами. Может, она найдёт в себе силы. Санён продолжает мрачно буравить стену взглядом, но так ничего и не отвечает.

***

Наконец, в подзорную трубу начинают виднеться шпили Маанена и скалистые берега Рыбьего острова. — Прямо по курсу! — во всю глотку кричит Бора и спускается по мачте из орлиного гнезда на палубу. — Ну и отлично, — усмехается Чан, нахлобучив свою треуголку. Начистоту, Боре уже было плевать, что она на этом корабле всего лишь навигатор – слишком радовала перспектива наконец-то снова вернуться в плавания. Даже если это были мирные путешествия по портовым городам с целью торговли, а не перестрелки из пушек и абордаж купцов. Всё равно, раскачивающаяся палуба под ногами её радовала больше, чем недвижимая земля. За четыре месяца до их плавания в Процион ей жизнь сухопутной крысы надоела до трясучки, но не было смысла искать новый корабль – нужно было бы вкалывать всю жизнь за гроши и набирать новую команду. Гораздо проще оказалось прибиться к уже существующей – к тому же, матросы «Стаи» были только рады умелой морячке на борту, потому что самым более-менее смыслящим в морском деле был Чан, который до осады был всего лишь сыном адмирала Проционского флота. В Акубенсе к старой команде присоединяется подруга детства Чонина Рюджин и её подруги – теперь на корабле гораздо веселее от звонкого смеха Юны, перекрывающего гогот Джисона с его собственных шуток, и Боре не было так одиноко в чисто мужской компании. Они тоже были точно такими же беженцами из Проциона, только не участвовали в похищении принца – Йеджи пессимистично отнеслась к плану Чана, ответив ему, что план этот – чистой воды самоубийство. Йеджи, как уроженка Проциона, конечно же, не знала, кто такой Шератанский Енот, поэтому не смела даже надеяться, что всё прогорит, и, узнав новости, была искренне удивлена безрассудством и удачей их банды, особенно узнав, что их было аж семнадцать человек. Чан всё ещё горел желанием ободрать богачей из Бетельгейзе, продав им местный мусор втридорога под предлогом экзотики, поэтому сейчас общался с местными купцами, договариваясь об оптовой закупке товара и разделе выручки напополам. Конечно же, Чан ему собирался нагло наврать – мааненский купец о его высоких ценах не подозревал, поэтому он мог спокойно отдать ему треть, а то и четверть. Лично Бора горела желанием уговорить Кевина, Ёнхуна и Юбин от стояния утрень, обеднен и вечерен в Мааненском аббатстве на новое приключение до джунглей Бетельгейзе с целью вымогательств и партизанской деятельности. С ней отправляется Юна, девочка с очаровательной улыбкой, которая активно пользовалась своим шармом, чтобы вертеть окружающими, как ей хочется, так что сейчас она была идеальным спутником. Они обе с огромным интересом озираются по сторонам – Бора бывала на Рыбьем острове множество раз, но в аббатство заходить ей не доводилось, слишком далека она от религии, ну а Юна не покидала Акубенса с самого побега из осаждённого города, поэтому всю их прогулку осматривалась с искренним детским интересом. — Хочу ли я в очередное сумасшедшее приключение во вражеский тыл? — Кевин смотрит на неё с осуждением, откинувшись спиной на кресло и сложив руки на коленях. — Меня сейчас больше оскорбляет факт, что ты вообще такое спрашиваешь. Нужно было прийти и прямо сказать: «пакуй свои тряпки и книжки, мы идём пиратить». — Я запомню на следующий раз, — хохочет Бора. Они с Юной оставляют его собираться и отправляются в следующее приключение по лабиринтам каменных коридоров – поиск Ёнхуна в кельях успехом не увенчивается, поэтому они решают найти Юбин на полигоне. Находят они сразу обоих – Ёнхун, видимо, горит желанием стать полноценным боевым магом, поэтому сейчас машется с паладиншей на деревянных мечах. Юбин прыгает на хрупкого колдуна с пугающей безжалостностью, едва давая шанс сообразить – впрочем, это было довольно правильным методом воспитания, в настоящем бою никто с ним нянчиться не будет. Заметив их первой, Юбин отвлекается, тут же получив от Ёнхуна мечом по боку – он завершает манёвр подножкой, отчего она падает на землю. — Вот ты сын ебливой собаки, — шипит она, отряхивая одежды от песка. На ноги она подниматься не торопится, а просто садится на землю, взявшись за расстёгнутый ворот рубахи и обмахивая вспотевшее тело. Бора на секунду теряется от вида запыхавшейся рыцарши – короткие волосы прилипли ко лбу, румяные щёки, усталый прищур от жаркого июльского солнца, закатанные рукава, обрамляющие сильные руки. Юбин всегда была завораживающей в своей холодной и харизматичной самоуверенности, но видеть её в действии – совсем другое дело. Кажется, она и сама краснеет, как девчонка. — А мы пришли вас позвать в плавание! — взбудораженным тоном делится Юна, расставив руки в стороны и широко улыбнувшись. — Ну а почему бы и нет? — улыбается ей в ответ Ёнхун. При взгляде на жизнерадостную Юну невозможно было оставаться равнодушным. — Надо же мне хоть иногда полезным морским воздухом дышать вместо книжной пыли. — Хоть начал со мной тренироваться последнее время, — фыркает Юбин, подняв на него лицо. — А то совсем тростинка, у меня бицепс больше, чем у тебя. — Да бицепс больше твоего только у Санёна, — он закатывает глаза. Через полчаса аббатство они покидают впятером. Бора продолжает бросать заинтересованные взгляды на Юбин – всё-таки ничего не изменилось, просто Бору впечатлила её тренировка. Правда, отчего-то ей кажется, что это ошарашенное состояние быстро не пройдёт – она сейчас перебирает в голове все их разговоры за последние четыре месяца с её кораблекрушения под Мааненом и глубоко призадумывается. Больше всех новым членам команды радуется Чонин, единственный колдун на борту – теперь с ветрами ему немного поможет Кевин, даже если он и был Водолеем первой ступени, всё равно нагрузку это с него снимало. Из Маанена они первым делом отправляются в Альхену через южные воды, чтобы восполнить свои запасы там и отправиться в Бетельгейзе – Рыбий остров и мрачный ельник Глизе меняется на степь и песчаный берег Кауса и Шератана, появляется дубрава Альдебарана, в южном проливе вдали виднеются высокие скалы Шеата, и вот, обрывы с водопалами Альхены, где они высаживаются в порту. Бора почти поднимается в деревню на горе одна, как её догоняет Лия, тихая лекарка из компании Рюджин. — Извини. Я увидела, как ты уходишь и решила спросить, куда, — смущённо улыбается она. — Хочу друга проведать, — Бора старается ответить ей дружелюбно, но на душе у неё слишком тяжело. Прошёл уже добрый месяц с их возвращения из Проциона и, соответственно, отправления Джейкоба в одинокое приключение по всему континенту. Если ему повезло, он вполне уже мог вернуться, только вот у неё было очень плохое предчувствие – почему-то казалось, что всё было ровным счётом наоборот. Она оказывается права – Груши и Урагана в загоне не видать, значит, ни Джейкоба, ни Юхён дома нет. Лия замечает её встревоженное выражение лица и молча берёт её за руку, утешающе сжав несколько раз и отпустив. И надежда на то, что кто-то из них вернулся пешком, тоже рушится – июльская жара, конечно, не давала дереву остынуть, но всё равно от покинутого дома у неё проскакивал мороз по коже. Накопившаяся за месяц пыль, осевшие слоями разной плотности растворы, брошенные в шумовке осколки стекла, наполовину сгоревшая свеча на столе, покрывшийся плесенью хлеб – каждая деталь заставляла Бору чувствовать леденящую душу тоску. Лия тоже осматривается с потерянным видом – ей, конечно, не так больно от вида, но деморализует точно. — Здесь уже давно никого не было, — тихо комментирует она, проведя рукой по полке – ладонь покрывается густой серой пылью. — Может, он переехал? — Не думаю, — Бора качает головой и сдувает пыль с ящика, откуда достаёт бинты – это им вполне может пригодиться, потому что добрую половину своих запасов Чонин потратил ещё на Джуёна. — Он тут был местным героем, за спасибо всех лечил. Вряд ли он всё бросил. — Золотое сердце, — задумчиво тянет она. — В мире таких искренне благодушных и бескорыстных людей очень мало. — Ты права. Он один такой во всём мире, — Бора вздыхает. — Отправился на поиски, чтобы извиниться перед человеком, в споре с которым был прав. — Ого, — хмыкает Лия. Они обе покидают дом Джейкоба в тяжёлом молчании. Бора пару раз глядит на Лию – явно она прониклась историей о брате милосердия из Альхены, и, кажется, думала о том же, о чём думала и она сама. «У тебя моя шпага-талисман удачи,» думает Бора, «даже не думай умирать.»

***

Огонь в сердце дракона пылает лесным пожаром. Гахён уже час ходит по берегу моря в поисках каких-нибудь ракушек и красивых камней – в руках у неё уже ровный красивый гребешок и галька с белыми полосами, но этого было не достаточно. Брачные ритуалы людей оставались для неё загадкой, но всё, что она слышала, казалось похожим на ритуалы драконов – дарить какие-то красивые блестящие штуки и беречь друг друга. Но у людей это всё было глубже – драконы, конечно, тоже любили, но звериные инстинкты оставались главной мотивацией. Люди же любили друг друга ради эмоциональной связи, иногда даже и не думая о продолжении рода. Ханьдун, наверное, больше понравятся какие-нибудь железки для сбора взрывчатки и инструменты для ремонта оружия или доспехов. У Гахён всего одна проржавевшая от соли монетка с пляжа – этого точно не хватит на что-то интересное. Но спустя добрый месяц их знакомства Гахён чувствовала тот самый драконий пожар в сердце, и ей страшно хотелось показать Ханьдун, как сильно она ценит её присутствие. Чувствуя, как у неё горит лицо, Гахён протягивает открытую ладонь перед Ханьдун, показывая ей три ракушки и два отточенных волнами камешка. — Это мне? — спрашивает она с растерянной улыбкой. Гахён кивает, и Ханьдун забирает подарки, рассматривая их повнимательнее. — Красивые. Спасибо. — Я… хотела тебе подарить что-нибудь более нужное, но у меня на это денег нет, — оправдывается Гахён, садясь рядом на скамью. — А тебе Хёнджин не заплатил? — удивляется Ханьдун, глянув на неё. — Заплатил, — она качает головой. — Но я всё отдала Минджи. Понимаешь же, у меня нет гнезда, в которое всё это нести. Ханьдун хмыкает и возвращается к рассматриванию гальки. — Я хотела поблагодарить тебя за всё, — продолжает Гахён, опустив взгляд. — Ну, за то, как мы с тобой тут живём, за твои слова… прости, я не знаю, как всё это сказать. Ханьдун внимательно слушает и медленно начинает тепло улыбаться – Гахён останавливается, снова краснеет и неловко улыбается в ответ. — Ты оставила себе драконьи зубы, — подмечает Ханьдун. — Я… да, — Гахён кивает. — У меня не получается их обратно превратить, и потом, ты мне сказала, что я и так хорошо выгляжу… вот. — Ну, я всё ещё так думаю, — она щурится и смотрит на витую треугольную ракушку. — Спасибо ещё раз. Гахён пожимает плечами и улыбается, но, неожиданно, Ханьдун делает шаг вперёд и крепко её обнимает. — Скажи, а драконы обнимаются? — спрашивает она. — Не очень удобно лапами. Мы друг друга крыльями накрываем. — Как курицы? Гахён не выдерживает и смеётся – Ханьдун выпускает её, но продолжает держать за плечи. — Жаль, конечно, что у нас такого нет, — говорит Гахён. — Меня первый раз обнимали только вы все, и… мне очень нравится. — Как грустно, — Ханьдун расстроенно выпячивает нижнюю губу. — Мне всегда казалось, что драконы похожи с людьми в поведении. Они же в разы умнее. — Мы больше на зверей похожи в этом, — она делает глубокий вдох – вся эта тема её страшно смущает, и такое близкое расстояние с Ханьдун тем более её спокойствию не способствовало совсем. — Наверное, отличаемся только тем, что мы мудрее людей, а так – звери как звери. Стереотипы всё это. — Люди тоже звери, — Ханьдун откладывает ракушки и гальку на край скамьи и возвращается к ней. — Знаешь, любые поступки людей можно отследить и среди животных. — Я тоже об этом думала, — всё же решается признаться Гахён. — Когда ракушки собирала. Мы, драконы, дарим дорогим нам сородичам такие подарки. Но всё-таки мне кажется, что люди более социальные в это плане, любят уделять внимание, проводить время, ухаживать… драконы поодиночке живут, иногда слетаются на встречи и обсуждают там, как ненавидят рыцарей. Ханьдун улыбается и наклоняется чуть ближе, уперевшись рукой в скамью. — Знаешь, что ещё люди делают для тех, кем дорожат? — тихо спрашивает она. Гахён отрицательно качает головой, и Ханьдун наклоняется к её лицу совсем близко, клюнув носом и губами в её щёку. — Это… — только начинает она, но Ханьдун берёт её лицо в руки и точно так же клюёт её в губы, только сейчас оставляет их на её губах. Гахён ничего не понимает, но чувствует тепло. Наверное, так же чувствовала себя Ханьдун, когда она принесла ей ракушки – растерянность из-за разницы культур и поведения, но признательность за знак внимания. Ну и неловкость из-за того, что она не знает, как реагировать. Ханьдун продолжает держать её лицо в своих руках, но отстраняется, чтобы прижаться лбом к её лбу. — А так люди делают с теми, кого сильно любят, — говорит она – голос у неё неожиданно чуть осипший от волнения. — Брачный ритуал? — неловко спрашивает Гахён. — Точно, — она смеётся. — А мы как раз дарим ракушки и камни. — Ах, вот как? — Ханьдун отстраняется и удивлённо ахает. — То есть, ты мне в любви призналась, но пыталась это мне пропихнуть, как дружеский жест?! Гахён густо краснеет – ей нечего ответить, – и Ханьдун снова смеётся. — Ну, теперь мы разобрались, значит, можем продолжить изучать брачные ритуалы наших видов? — спрашивает она с широкой улыбкой. Гахён кивает, и Ханьдун снова прислоняется к её губам своими.

***

Джейкоб изо всех сил пытается вскочить, но буквально не чувствует ни одной части тела – только видит кроны сосен и темнеющее сумрачное небо за тонкой хвоей. — Ну ты и соня. Тебя даже вчерашний дождь не разбудил. Над ним нависает один из тех самых упырей – как назло, он не может вспомнить, кто из них как выглядел, и сейчас не может угадать. Джейкоб чувствует, что контроль над онемевшими частями тела к нему возвращается, и он с трудом садится в траве – все шесть упырей обеспокоенно на него смотрят, что крайне неожиданно. У того самого, с козьими рогами – Сохо, кажется, – в горле свежая рана от его шпаги. Туман в голове рассеивается, и он вспоминает о произошедшем. Способность складывать слова в предложения к нему пока не возвращается, поэтому он просто молча осматривает окруживших его мертвяков. — Красава, Гонхи, — Рейвен даёт невооружённому упырю пять и, приобняв, качает его из стороны в сторону. — Знал, что ты свою магию не просрал. — У тебя сомнения были?! — возмущается Гонхи с поражённой улыбкой. Джейкобу отчаянно кажется, что он где-то слышал это имя. Змеиное кладбище, волчья шкура, козьи рога, Гонхи… Его осеняет. — Театр из Расальхаге, — наконец, хрипло выдавливает он. Все шесть упырей устремляют на него зелёные взгляды. — А ты откуда знаешь? — удивляется упырь в волчьей шкуре. — Легенду бард один рассказал. — Слышь, Хванун, — упырь с веером пихает его локтем под бок и ржёт. — Про нас легенду какую-то написали. — Расскажешь нам щас, — командует Рейвен, взмахнув рукой. — Давай, вставай, мы тебе винчика нальём. Джейкоб не двигается с места и продолжает удивлённо смотреть. — Да не ссы ты, — продолжает тот. — Реально вино, а не кровь девственниц. Можем мяса тебе пожарить, мы-то по сырому больше. — Да блин, хорош его уговаривать, — широкоплечий упырь быстрым шагом направляется к нему и закидывает через плечо. Джейкоб даже не успевает запротестовать – его уже тащат под обрыв через лес. По дороге упыри представляются – Сохо и Рейвена он уже узнал, Гонхи и Хвануна узнал сейчас, упыря с веером звали Шион, а тащил его Идо. Гонхи трещит без остановки, рассказывая, что произошло – Сохо хорошо его отделал, обидевшись за попытку его убить, так что он потерял сознание, и его кобыла так испугалась, что ускакала в неизвестном направлении. Сердобольный Хванун возмутился и попросил его пощадить жестокого смертного. Гонхи из лекаря переквалифицировался в некроманта, то есть, лекаря для мёртвых, но магию пока ещё помнил, к тому же, был Раком, и смог вытащить его буквально с того света, залечив все заражённые от когтей и меча мертвяка раны. Но всё равно, Джейкоб провалялся в отключке добрую неделю – этот факт его расстраивает больше всего, терять время в поисках Юхён ему хотелось меньше всего. Через час после начала трапезы за столом с изорванной скатертью под обвалившейся крышей беседки Джейкоб начинает чувствовать себя в своей тарелке. — И ты понимаешь, да? — пьяным тоном жалуется ему Рейвен, подпирающий лоб ладонью. — Я ж теперь молиться не могу, от крестов вообще хреново становится, видеть их не могу. — Вот это богоугодно, — Джейкоб ударяет себя кулаком в грудь и тянется за куском жареного мяса, приготовленного лично для него на посохе Рейвена. — Вот и что теперь делать-то? Где вот принцессу найти, чтобы снять проклятие? — продолжает выть он. — Так ты ж помрёшь, если она тебе грехи все твои отпустит, — протестует жующий кусок сырой говядины Хванун – голова волка больше не накрывает его голову, а висит, как снятый капюшон. — Отпустит, и я в рай отправлюсь, — мечтательно тянет Рейвен. — Там буду смотреть на кресты и есть мясо с чесночком, заходить в дома без спроса, ледяной святой водой обливаться… Джейкоб не выдерживает и прыскает со смеху. — Ага. И Сариил тебя поджопником в ад скинет, — начинает гоготать Сохо. Рейвен тяжело вздыхает, видимо, снова расстроившийся от перспективы. — Слышь, брат, а что за принцесса-то? — заинтересовывается Джейкоб. — Ну, короче, Волчий бог нас проклял на вечную жизнь, — поясняет ему Идо, берёт с тарелки кусок яблока и продолжает с набитым ртом. — А так как он пояснений не дал, то проклятье выбрало случайное правило. Чтобы упокоиться, нам надо охранять принцессу всю её жизнь, чтобы искупить свою вину, так как мы просрали Ёнсон. — Как понимаешь, нас с городов гоняют ссаными тряпками и горящими вилами, — добавляет Гонхи. — Увидят нас идущими к дворцу, так вообще осиновых кольев в жопу напихают. Вон, только Хвануна за жратвой посылаем, он единственный нормально выглядит. — А обязательно принцессу? — спрашивает Джейкоб. — Может, и принца можно, — Рейвен пожимает плечами. — А толку? Будем до Страшного суда топтать землю грешную, ядрёна феня. — А если я вам принца найду? — предлагает он, делая глоток вина. — И где ты, мать твою, найдёшь-то? — скептически усмехается Шион. — Да есть один на примете, — Джейкоб чуть наклоняет голову, хитро прищурившись. — В ваше время Процион и Бетельгейзе уже открыли? — Да открыли, конечно, — Идо чешет затылок. — Ну и вот, они там последние сто лет воюют страшно, ну и мы недавно… — Джейкоб останавливается, задумавшись. — А сколько времени уже прошло? Неважно. Короче, мы с нашей бандой сплавали в осаждённый Процион и спасли принца. Он, конечно, испугается от ваших рож рваных, но он добрый, навстречу пойдёт, если вы ему ситуацию обрисуете. Все шестеро упырей крепко призадумываются. — Ну и где твой принц сейчас? — спрашивает Хванун. — В Денеб должен был отправиться. — Ну так порешали! — Рейвен хлопает ладонью по столу и встаёт, подняв перед собой бокал. — На рассвете и отправимся, значит. — За упокой! — вскакивает Гонхи с чашей в руке. К ним присоединяются и остальные, тянутся бокалами друг к другу, но Джейкоб их останавливает. — За упокой не чокаются, — говорит он, вытянув свободную руку между чашами. — И правда, — ахает Рейвен. — Запамятовал я что-то. Упыри и Джейкоб выпивают чаши залпом. — Но ты нас провожать будешь, понял? — Хванун указывает в его сторону пальцем, садясь за стол. — Да без проблем, — Джейкоб пожимает плечами. — Я всё равно туда собирался. — Ну, мы тут все с тобой побратались, вино вместе пьём, так что давай, рассказывай, зачем, — говорит Рейвен, наливая ему из бочонка новый бокал вина. Джейкоб приунывает. Нет, он не забыл о Юхён, просто от всего этого кошмара ненадолго отвлёкся от своей тоски – в конце концов, на том свете побывал и вернулся, – но сейчас усиленные алкоголем чувства его буквально захлёстывают. — Ёпт, он аж грустного словил, — ругается Шион. — Дед, ты мне братишку расстроил, прощения проси. — Да ладно, — Джейкоб отмахивается и делает большой глоток вина. — Ищу я тут одну даму. — О-о-о, обожаю эту херню, — Рейвен довольно скалится и подливает себе вина. — Поругались мы с ней крупно, извиниться хочу, — продолжает он со вздохом. — Зазноба твоя шоль? — спрашивает Идо. Джейкоб усмехается и отпивает из чаши снова. Он осознал это только для самого себя, и никого из своих друзей не видел, чтобы наконец подтвердить то, что весь этот год ему пытались доказать. А теперь выходит, что первыми это услышат шесть упырей, которые его практически порешали тринадцать дней назад. — Зазноба моя шоль, — со вздохом соглашается он и подпирает ладонью щёку. — Теургией балуется. — Это ж стрём полный, — бормочет себе под нос Рейвен. — Кому вообще в голову придёт такое… Там ещё Ритуал этот… — Как видишь, ей пришло, — Джейкоб тоскливо рассматривает плещущееся о стенки бокала вино. — Сами понимаете, пацаны, ну не могу я смотреть, как она калечится и в когти Дьяволу лезет. А она не слушает. Вот и поругались, она дверью хлопнула и всё. Хочу найти её и извиниться. Ну и сказать, что люблю её до смерти. — Так, и ты хочешь извиниться, что прав? — хмурится Сохо. — Да даже если он тысячу раз прав, какой в этом толк, если его женщина плачет! — Хванун аж ударяет кулаком по столу. Сохо почти продолжает спор, но его перебивает громкий всхлип – все одновременно поворачивают голову на Гонхи, у которого из глаз хлещут настоящие водопады. — Что случилось, дорогой? — Идо протягивается к нему и кладёт руку на плечо. — Джейкоба… жалко, — выдавливает он и разражается новой волной рыданий, пряча лицо в ладонях. — Ебена мать… он в сопли, — устало тянет Хванун. Джейкоб не выдерживает и начинает смеяться – с ним громко хохочет Шион, а потом присоединяются и остальные, включая Гонхи. — Да блин, мне так грустно стало, — он вытирает рукой щёки и надувает губы. — Хочу, чтобы меня так любили… а то Хванун быдлан конченый. — Ты охренел? — Хванун аж вскакивает из-за стола. — Ща как дам в бубен! — Вот видишь? — Гонхи всхлипывает ещё раз и смеётся. Хванун долго не злится и всё-таки начинает улыбаться, глядя, как он смеётся. Постепенно праздник в честь знакомства и чудесного воскрешения Джейкоба заканчивается, Шион забирает все кости с мяса и уходит из беседки, чтобы отдать их волкам. Рейвен стоит под одной из арок, поставив руки на пояс, и задумчиво осматривает беседку. — Я чего-то не подумал, где тебе спать, — задумчиво тянет он, когда к нему подходит Джейкоб. — Мы–то не спим, а ты… Гонхи, конечно, мог с тобой какую-нибудь хрень сделать, но тебе это ваще никак. — Да уж, — Джейкоб чешет затылок и тоскливо осматривает осыпавшиеся камни на полу и горки пыли по углам, которые, очевидно, они и смели. — Ну, одну ночь переживу. — Во, — Хванун скидывает с плеч волчью шкуру и протягивает ему. — Сейчас ляжешь на неё, потом наденешь, а то в Денебе ж дубачелло. — Спасибо, конечно, — хмыкает Джейкоб, рассматривая шубу – висящий за спиной хвост и криво ободранные задние лапы, вместо капюшона верхняя челюсть и морда волка с торчащими зубами, без каких-либо пуговиц, но достаточно широкая, чтобы запахнуться. Какой-то волк-переросток. Впрочем, спит Джейкоб сносно – видимо, произошедшее его неплохо так вымотало, что даже тринадцатидневная кома забылась, а каменный пол никак не чувствовался всю ночь. Он ожидал, что его разбудит рассвет, раз уж он спит под открытым небом, но густые кроны сосен заслоняют небо настолько, что он просыпается только из-за Шиона. — Сколько время? — сипло спрашивает Джейкоб, оглядываясь и протирая глаза. — Часов восемь, — Шион пожимает плечами и смотрит на скрытое за ветвями небо. — Так часа три назад рассвело! — он вскакивает на ноги. — Вы чего меня не разбудили?! — Хванун сказал, ты натерпелся, да и лёг поздно, — Шион поднимается с корточек и отряхивает длинные рукава шёлковой накидки от пыли – чище она не становится, всё равно вся в вымывшихся пятнах крови. — Нам стыдно было. Джейкоб вздыхает и закатывает глаза, но врать не будет – его эта забота от упырей очень тронула. Холодная вода из озера приводит его в чувство, но в отражении что-то всё равно кажется отчаянно незнакомым. Словно что-то изменилось после его второго дня рождения. Или он просто за тринадцать дней на том свете забыл, как выглядит. — Ты же в курсе, да? — спрашивает его Гонхи. Джейкоб оборачивается – тот медленно подходит к берегу, присоединяясь к созерцанию своего отражения. — В курсе чего? Гонхи как-то тяжело вздыхает. — Я, конечно, всё ещё Рак, но после смерти… скажем так, у тех, кого я лечу, проявляются побочные эффекты, — виновато поясняет он. — Короче, мы тут все не шутим, когда говорим, что ты теперь тоже упырь. Джейкоб испуганно смотрит в своё отражение снова – нет, всё же это всё ещё его лицо, просто ощущение от взгляда на него изменилось. — Да ты не ищи там ничего, — Гонхи отмахивается. — Тебе помогло, что ты Лев, поэтому только частично из тебя мертвяк получился. Скажем так, на одну пятую минимум. — И… и что мне теперь делать? — растерянно спрашивает он, снова подняв на него лицо. — У тебя крест всё ещё на руке висит? — Гонхи вытягивает шею, подглядывая, и Джейкоб демонстрирует ему браслет с кольцами и цепями. — Ну и как? Чувствуешь что-нибудь? — Да нет вроде, — Джейкоб снова смотрит на своё отражение, не теряя надежды что-нибудь разглядеть. — Про ведьмаков слышал когда-нибудь? — спрашивает Гонхи. — В наше время это так… сказка для детей, — вспоминает он. — Доказательства все погорели с Расальхаге, и говорят, школы все позакрывали, мол, кодекс некроманта запрещает эксперименты на людях. — Ну, ты не до конца помер, вот и получился ведьмачий эксперимент, — он усмехается. — Надо будет ещё понаблюдать, но сейчас думаю, регенерировать будешь, выносливее стал, иммунитет какой-нибудь к ядам и болезням… сложно сказать, я ж говорю, за тысячу лет человек пять лечил. — Ага, отлично, — Джейкоб касается поверхности озера пальцем, и размывает своё отражение кругами по воде. — Короче, я теперь мифическая нежить, которая охотится на себе подобных. — Ну, так, — Гонхи покачивает ладонью из стороны в сторону. — Настоящие ведьмаки как минимум на треть нежить. А ты… ни в пизду, ни в альдебаранскую армию. Джейкоб усмехается. «Какая ирония,» думает он, поднимаясь с берега озера, «ведьмак, влюблённый в теурга.» Упыри, видимо, успели привести себя в порядок – все незаживающие раны были перевязаны, одежда приняла более-менее приличный вид, хоть и на ткани оставались застиранные желтоватые пятна крови, теперь они больше походили на раненых бойцов, чем на живых мертвецов. — Держи, кстати, — Идо протягивает Джейкобу шпагу и прищуривается. — Ой, хорошо-то как! — Джейкоб аж ахает – совсем о ней забыл. — Ещё и целая вся… а то не моя, чужая фамильная, мне одолжили. — Ничего, проследим, чтобы ты её не сломал, — Хванун оскаливается, и глаза мягко подсвечиваются зелёным. Джейкоб невольно думает, не светятся ли теперь глаза и у него. — Ну что? Отправляемся? — нетерпеливо спрашивает Сохо. Джейкоб кивает – Сохо усмехается и ведёт всю компанию в сторону предполагаемого выхода из леса.

***

В один прекрасный день Санён просыпается с пылающим желанием к свершению великих дел. — Мы возвращаемся в Альдебаран! — объявляет он, пинком открывая дверь в комнату, где спала Шиён – она чуть не падает с кровати. Следующая неделя проходит в сумасшедшей скачке до южной дубравы. Шиён не смеет амбициозно предполагать, что Санён наконец-то созрел поступить по-взрослому и встретиться со всеми своими ошибками лицом к лицу, но именно на это всё это и похоже. Она даже опускать какие-то ехидные комментарии не рискует – вдруг передумает? Как назло, день оказывается пасмурным, и они даже пару раз попадают под моросящий дождь, так что до альдебаранских деревень они добираются чуть промокшими. Санён вдруг останавливает лошадь возле незнакомого дома с густыми зарослями цветов за забором и, вытянув шею, высматривает, нет ли кого поблизости, в окне или самом саду. Шиён не успевает ничего спросить – Санён тут же подтверждает её догадки, просунув руку между досками забора и отламывает чуть ли не целый куст васильков. — Бандюга, — фыркает Шиён, когда он второпях запрыгивает на свою кобылу обратно и пускает её почти бегом в сторону леса. — Я же варвар, — усмехается он, когда она его догоняет. Заросли становятся гуще, и вот, в низине виднеется домик егеря – Шиён не видит, чтобы во дворе кто-то был, даже вечно торчащий в саду Чанмин. Шиён решает спрятаться поблизости для моральной поддержки и заводит Мегеру за курятник – отсюда её не видно из окон и с порога, но ей хорошо было видно тропинку к калитке. — Минджи! — во всю глотку зовёт её Санён. В этот раз она не высовывается из окна, а сразу выскакивает со сжатыми кулаками. — Опять ты припёрся?! Сейчас я тебе таких пиздюлей навешаю, — рявкает она, оглядываясь. — Где тут дрын какой-нибудь? На вопли из коровника за домом появляется Чанмин с порожним ведром. Он тут же замечает Шиён, но она прикладывает указательный палец к губам, и он кивает. — Уйди с глаз моих, — продолжает Минджи, подходя к забору, откуда выдёргивает прут из пространства между широкими досками. Санён следует за каждым её движением, не давая ей зайти ему за спину, где он прячет васильки. — Да ты подожди, — раздражённо, но нервно прерывает её он. — Разговор есть. — Я ж сказала, не хочу с тобой больше разговаривать, — она ставит руки на пояс и нетерпеливо постукивает ногой по мощёной тропинке. — Об этом захочешь, — он перекатывается с пятки на носок. — Мириться я пришёл. Минджи хмыкает. — Как в прошлый раз? — Да нет, в этот раз нормально, — он отмахивается свободной рукой. — В общем, заранее извиняюсь, что я сейчас буду невнятную херню нести, потому что я волчара шаульский и больше люблю бить стены, чем выяснять отношения… ты и так всё это знаешь прекрасно, впрочем. Минджи усмехается. — Ну, короче… как это, — продолжает бормотать Санён. — Я, конечно, хрен чё сделаю с этой твоей… душевной раной, но мне искренне жаль, что я её оставил своим поведением долбоёба. И, это самое… ещё ты меня бесишь тем, как я тебя сильно люблю. В общем, прости меня, пожалуйста. Это тебе. Минджи вдруг громко хохочет и принимает протянутые ей васильки. — Кто текст тебе писал? — спрашивает она с широкой улыбкой в голосе. — Э… я сам, — отвечает Санён. — Ладно, про душевную рану Ханьдун подсказала. — То-то я думала, слишком умное слово для такого дурака, как ты. Санён неловко смеётся в ответ. — Эх, что с тобой делать, баламошка, — фыркает Минджи. — Иди сюда, варвар мой дремучий из снежного леса. Минджи разводит руки в стороны – Санён так и стоит, с печальным видом, давая ей просто его обхватить, и опускается лбом ей на плечо. — Только не реви, а то я тебе челюсть сломаю, — говорит она, похлопывая его по спине. Санён только усмехается, и они заходят в дом, держась за руки. — Красиво, — тянет Шиён – она уже давно перелезла через забор, и сейчас они с Чанмином, аналогично подперев щёки кулаками, сидели в тени коровника, наблюдая за происходящим из-за густых кустов картошки. — Мне тоже нравится, — соглашается Чанмин. — Осталось только Ёнхуна убедить, что не все чернокнижники плохие, и вообще будет мир-дружба-соты. — И Юхён с Джейкобом чтобы помирились. — А, в этих даже не сомневаюсь, — он отмахивается рукой. — Юхён ему истерику закатит, переколотит всю посуду в доме, стёкла перебьёт, Джейкоб будет сидеть с невозмутимым видом и уворачиваться от летящих в него кувшинов, потом она разревётся, и всё пучком. Шиён даже смеётся – наверняка всё так и будет. — Ну что? Надо чего в саду помочь? — Надо, конечно, — Чанмин встаёт с земли и отряхивается. — Малину собрать, дров нарубить, сена накидать, свиней и голубей покормить, курей выпустить погулять в загоне, яйца у них собрать, огурцы открыть, кабачки полить, усы у чеснока обдёргать… у нас тут всегда работа есть. Шиён выслушивает все его указания и начинает жалеть, что вызвалась. Впрочем, делать всё равно было нечего.

***

«Это всё обострение,» думает Эрик, рассматривая свои исцарапанные шипами руки, «это всё обострение.» Лезть в кусты над самым обрывом уж точно было его худшей идеей, но горные розы слишком любили вцепляться в скалы, нависая над бездной. Наверное, делали это они именно для того, чтобы всякие оруженосцы не рвали их для принцев. — Я же сказал, если там обрыв, то не лезь, — жалобно отзывается Феликс из-за его спины. — Ну уж нет, — Эрик, наконец, отламывает ветку и берёт её в зубы. — Костьми лягу, но достану. — Не надо костьми ложиться никуда! — паникует тот. Эрику удаётся оторвать пять стеблей малиновых роз, и, наконец, с трудом вылезает из кустов на безопасное расстояние с обрыва. — А если бы ты сорвался? — Феликс ударяет его кулаком в плечо и хмурится. — Дурак. — Может быть, — Эрик ухмыляется. — Но настоящий рыцарь обязан исполнять любой приказ своего принца. — Я не твой принц, — Феликс осторожно забирает у него розы, пытаясь не зацепиться за шипы. — Единственный, которого я лично знаю, значит, мой принц, — он авторитетно указывает пальцем в небо. Феликс усмехается, но вдруг что-то замечает и хмурится. — Дай сюда, — он оставляет розы на большом валуне на обочине и требует, вытянув руку. — Ерунда, не помру, — Эрик прячет руки за спину. — Это приказ. Ты что мне сказал только что? Эрик виновато тупит взгляд и протягивает ему ладони, из царапин на которых всё ещё сочится кровь. — Шипов столько переломалось, — бормочет он себе под нос, но вдруг останавливается. — У тебя такие большие руки по сравнению с моими. Эрик ничего не отвечает – он тоже это заметил и теперь старался ни о чём не думать, чтобы не грохнуться в обморок прямо тут. Феликс мрачно подцепляет ногтями обломанные тонкие коготки роз, бросая их на землю. Эрик внимательно за всем этим наблюдает, чувствуя, как сердце в груди трепещет испуганной птицей. — Надо обеззаразить ещё, — в итоге говорит Феликс, проводя по его ладоням своими пальцами, проверяя, не пропустил ли он ещё занозы. — Да ладно, — было начинает Эрик, но Феликс на него шикает. — Никаких «ладно»! — ругается он твёрдым голосом. — Придёшь к Юхён и попросишь её обработать. Обещаешь? — Обещаю, — Эрик закатывает глаза и вздыхает. Врать он, конечно, не будет – его эта забота невероятно трогает. — Нос ещё покажи, — Феликс за плечо притягивает его к себе и рассматривает его лицо. Эрик чуть не теряет сознание от того, как близко они сейчас – он чувствует на себе горячее дыхание Феликса, видит каждую ресничку и каждую веснушку. Одно движение вперёд, и он может его поцеловать. И потом получить по носу ещё раз. — Да не красней ты так, — Феликс вдруг расплывается в широкой улыбке и кладёт ему руки на щёки, приближаясь практически вплотную. — Феликс… — бормочет Эрик, но не успевает – тот на него шикает, и целует прямо в кончик носа. Эрик всё-таки чувствует, как подкашиваются колени, и только чудом остаётся на ногах, когда Феликс с довольной усмешкой отпускает его и поднимает с булыжника букет роз. На обратной дороге они об этом не говорят, поэтому Эрик начинает нервно рассказывать ему про то, какие ещё в его жизни были опасные ситуации – Феликс встревоженно его слушает, но больше не ругает за безрассудность. После всех этих рассказов Эрик чувствует себя жутко виноватым за то, что так его заставил волноваться, поэтому честно заходит в келью, где остановилась Юхён. — Можно? — заглядывает он, чуть приоткрыв дверь и держа её ногой, чтобы не занести грязь в свежие раны. Юхён вздрагивает и растерянно смотрит на него, но кивает. В келье пахнет вековой пылью и барбарисом – несмотря на то, что Юхён прибралась здесь и всё вымыла, книги и стены всё равно продолжали придавать тесному помещению характерный запах маленького кабинета горного монастыря. Смятая постель, медвежья шуба и сумка на крючке у двери, расставленные на столе склянки с зельями разного цвета, потрёпанная чёрная книга с серебрянными узорами и ключом на обложке, стеклянный кувшин и глиняная чашка с отваром барбариса – было тесно, но довольно приятно из-за всех деталей. — Что случилось? — спрашивает она тихим голосом. Эрик показывает ей исцарапанные ладони, и она охает, бросается делать большой глоток отвара и подзывает его рукой к себе, хлопнув по стулу рядом. Эрик присаживается, положив ладони на стол – Юхён вытаскивает ещё пару мелких колючек серебряным пинцетом и отрывает тонкую сетчатую тряпку, промакивая её жидкостью из одной из склянок. Запах спирта резко бьёт в нос, и раствор щиплет царапины, но все ранки полностью закрываются, перестав кровоточить. — Это ты где так? — спрашивает она. — Розы Феликсу рвал, — смущённо объясняет Эрик. Юхён вдруг смеётся – кажется, впервые с их встречи несколько недель назад. — Вы там в Проционе не нанюхались каких-нибудь приворотных цветов? — спрашивает она – в глазах озорные искорки, что больше уже походило на Юхён, которую он знает. — Джуён мне нарассказывал, мол Санён с Минджи мириться пытался, Сону себе какого-то барда нашёл, он сам в Чанмина по уши втрескался, так ещё и ты. — Вот я о том же, — Эрик усмехается. — Джуён мне вот тоже недавно рассказывал про Чанмина, я ему то же самое сказал. После этого они замолкают – Эрику ничего не нужно спрашивать, чтобы знать, что она тоже думает, что у неё летнее обострение эмоций. — Что у тебя с глазом? — решается спросить он. Про Ритуал он уже зарёкся спрашивать – Юхён выглядела слишком уж бледной и осунувшейся, чтобы ему не было стыдно заставлять её об этом вспоминать. — Когда совершаешь Ритуал, то получаешь демона–покровителя, — отвечает она, опустив лицо. — Меня взял к себе принц Вассаго. Теперь я левым глазом вижу духов. Эрик чувствует себя виноватым – всё-таки заставил её вспомнить про Ритуал. Единственное, что он может сейчас сделать – сменить тему. — А… а ты надолго здесь? — спрашивает он. — А ты как думаешь? — Юхён грустно усмехается и поднимает на него взгляд. — Насовсем. Эрик цокает языком. Чего-то разговор совсем не клеится – уже второй раз попадает на больную тему. Вечно у него так, говорит раньше, чем думает. — Я наврала Феликсу, чтобы он оставил меня в покое, — вдруг говорит Юхён, снова опустив взгляд, и рассматривает свои ногти. — На самом деле, я сама ушла. Глупо, конечно, что я просто поругалась с ним и решила насовсем уйти… но понимаешь, мне просто обидно стало, что я изо всех сил стараюсь, а в ответ только упрёки слышу. — Знаешь, мне кажется, он о тебе беспокоится, — рискует поспорить Эрик. — Если бы действительно обо мне беспокоился, то не говорил бы, что это всё богохульство и ересь, — она усмехается. — Начинал эти телеги задвигать о том, как он боится за меня, чтобы меня демон не украл, а потом лекции читал. Как-то не очень мне верится, что его моё здоровье волновало больше, чем моя жизнь после смерти. Эрик пожимает плечами. — Ты и сам знаешь, что он в атакующую магию вообще никак, — продолжает она, всё так же смотря в пол. — Вот я не выдержала и подумала, как мне о нём позаботиться. Мне казалось, лучше всего привлечь демонов к этому. Мол, смотри, ты ненавидишь тёмные силы всем сердцем, и я для тебя заставлю их преклонить колено. А мне в ответ такое. — Да уж, — Эрик вздыхает. — Извини, я не знаю, что тебе сказать. Я в советах не мастер, а в отношениях тем более. — Ну и ладно. Мне уже легче от того, что я выговорилась, — Юхён поднимает лицо и облокачивается о стол, упершись кулаком в щёку. — А ты надолго тут? — Марк меня продинамил на этой сессии с посвящением, — жалуется Эрик. Успел уже забыть, как его это разозлило, но сейчас он опять аж закипает. — Так что до следующего лета. — Не переживай так, — говорит Юхён и устало улыбается. — Ты и без звания большой молодец. Эрик вздыхает. Полуденное солнце преломляется через расписанные окна в галереях монастыря, окрашивая пол во все цвета радуги. Эрик покидает келью Юхён с тяжёлым сердцем, изо всех сил пытаясь отвлечься от её рассказов мыслями о том, как Феликс его поцеловал в нос. Принц лёгок на помине. — Обработал? — строго спрашивает он. — Конечно, — Эрик протягивает ему свои ладони внутренней стороной – Юхён перевязала ему все царапины бинтами, чтобы он случайно не занёс заразу в свежие раны. — Ну и хорошо, — Феликс чуть улыбается и кладёт свои руки поверх его, и лицо его меняется на растерянное. — И правда, маленькие, — задумчиво тянет Эрик, взяв обе ладони Феликса в свои. — А продолжение произошедшего на горе будет? — Я подумаю, — он усмехается. Эрик выпускает одну из его рук, а другую разворачивает тыльной стороной, и подносит к своему лицу, едва ощутимо касаясь точно так же усыпанных веснушками костяшек губами. — Как вам будет угодно, Ваша Светлость, — он услужливо улыбается, чуть наклонив голову набок. Феликс взрывается тонким смехом, похожим на звон колокольчиков.

***

— Короче, я написал песню, — объявляет Ханён, приземляясь на скамью у чёрного хода таверны. Солнце только начало заходить. Сону медленно стало до смерти скучно после этого их приключения – снова хотелось почувствовать тот азарт и возбуждение от дышащей в затылок смерти. Шулерство в картах перестало приносить удовольствие, и смотреть на грудастых трактирщиц и доярок больше не веселило. Хоть в Процион возвращайся и дерись с бетельгейзийцами. — Про меня? — незаинересованно спрашивает он, всё так же продолжая наблюдать за виднеющимися за домиками чуть покачивающимися дубами и бегающими по улицам курами, подперев подбородок кулаком. — Нет, — чуть виновато отвечает Ханён, заканчивая подкручивать колки, а потом ударяет о струны. — Что-то типа… «Если б тебя мне встретить, моя царевна, как далеко ты ходишь? Где на шлее из шерсти чёрные песни ты за собою водишь?» — Это про Джейкоба? — всё так же уныло угадывает Сону. — Ну конечно! — тот перестаёт играть и хлопает себе ладонью по бедру, а потом откидывается спиной на стену. — Ну правда, такая красивая история любви… хочу, чтоб меня так любили. Сону вздыхает и унывает ещё больше. — Вот спою, и потом по всему Кольцу будут распевать, — мечтательно продолжает Ханён. — Тебе Джейкоб так вломит, мало не покажется. Ханён расстроенно чешет затылок. — Ну так вот, — он опять берёт лютню в руки. — Про тебя-то я давно написал песню. — Ну-ка, давай, — Сону чуть оживляется, чувствуя тянущее в груди чувство предвкушения. — «Сону тихоней никогда и не слыл, очень громко смеялся, стреляя,» — негромко запевает Ханён, вытягивая пальцами простенькую мелодию. — «И зодиаков он так бесил, своим жульничеством промышляя!» — Всё, хватит, — Сону выставляет указательный палец в его сторону. — Херня. — Да ну тебя, — он легко пинает его по голени. — Думаешь, легко песни писать? — Да легко! Сейчас тоже про Джейкоба спою, — Сону забирает у него лютню и тут же начинает бренчать. — «Так болит моя грудина, по тебе, моя блядина…» Ханён начинает громко хохотать и заваливается ему на плечо. — Вот за такую песню он тебе точно вломит, — сквозь смех говорит он и возвращает себе свой инструмент. После этого Ханён укладывается головой к нему на колени и начинает играть какую-то грустную мелодию. Сону уже привык к тому, как он постоянно к нему прислонялся, не думая ни о чём, кроме песни, которую сочинял или вспоминал в данный момент. Впрочем, его это не раздражало, наоборот, нравилось, особенно наблюдать за задумчивым видом погружённого в музыку Ханёна – что-то в этом заставляло Сону чувствовать что-то странное. Сону страшно привязался к взбалмошному барду за этот месяц, и это его очень сильно злило. Так, что аж хотелось бить стены кулаками. После целого полугода осуждения Санёна за превращение любой эмоции в истерику катастрофического масштаба он начал чувствовать себя точно так же. — «У нас с тобой будут все океаны, все звёзды и радуги, в горе и радости мы будем вечно вдвоём,» — тихо напевает себе под нос Ханён, вырывая его из мыслей. — «И мы умрём в один день, взявшись за руки, не пожалев ни на миг ни о чём.» — Это ты сочинил? — грустным тоном спрашивает Сону. Этот шут гороховый явно умел читать мысли – каждый раз запевал песню о любви, когда видел, что он бросает ему тоскливые взгляды. — Не, просто песня, — Ханён останавливается и теперь просто лежит, накрыв ладонью струны, и косится на него. — Чего грустишь? — Да так, о жизни думаю, — он вздыхает. — Рассказывай. Мне любой материал для баллады о нашем геройском походе нужен. — Это как ещё ты собираешься это вписать? — Сону усмехается. — Ну… — Ханён задумывается. — Что-то типа… «На главной площади Альдебарана Шератанский Енот получил заказ, изменивший не только историю, но и его взгляды на жизнь…» — Мда. Убери ту часть про взгляды, и тогда расскажу. — Всё, понял, — Ханён ударят по струнам, освобождая незамысловатую мелодию, которая не будет отвлекать от его слов. — «Эта история началась на главной площади Альдебарана, со всех сторон окружённого густыми непроходимыми лесами, где страшные твари по ночам собирались под стенами города, воем тревожа сон жителей, но в тавернах вино лилось рекой и вопросы решались клинком; здесь легендарный Шератанский Енот получил заказ, изменивший историю…» — Как же напыщенно звучит, — тянет Сону и отворачивается от Ханёна к потемневшему небу. — Ну а ты как хотел! — он возмущённо фыркает. — Это же легенда! Надо чтоб красиво звучало, как легенда о театре Расальхаге или легенда о Часе волков и гончих… или про повара, который приготовил Отцу острый суп, от которого всё во рту немело… — Ладно-ладно, — Сону морщится. — Переживу как-нибудь. Ханён продолжает на него смотреть в ожидании, и Сону изо всех сил притворяется, что его не видит – ему очень сильно не хочется озвучивать свои мысли. — Ты рассказывать мне будешь или нет? — не выдерживает Ханён. — Не хочу я, — Сону выпячивает нижнюю губу. — Ты мне обещал. Он закрывает лицо ладонями и взвывает. Ханён звонко хохочет, и Сону снова думает, что готов делать всё, что угодно, лишь бы он ему улыбался. И опять раздражается, что вертеть им как угодно оказалось так легко. — Ну, в общем… — начинает Сону, глубоко вдыхая. — Я раньше каждый день про всё думал, мол, как прекрасно, сиси и попы, точнее, блять… ну ты понял, замечательно, заценю сисендрюлики… но потом, когда я встретил тебя, я понял ценность обычного скромного счастья, здоровья и благополучия… я знаю, что толкать речи не моё, но ведь самое главное – видеть в людях душу, а потом уже прелестные прелести. Ханён молча с внемлющим видом лежит на его коленях, глядя снизу вверх, и стоит ему закончить, взрывается громким хохотом. Сону чувствет, что у него начинает гореть лицо. — Ты если мне в любви признаться хотел, то так бы и сказал, — говорит он с широкой улыбкой. — Да… да я не… — заикаясь, начинает протестовать Сону, но Ханён на него шикает, поднимаясь с его колен. — Врать не надо только, — он грозит ему указательным пальцем. — Я понял уже, что ты любитель трогать сиськи, и раз уж ты по этому поводу передумал из-за меня, то это настоящая любовь на всю жизнь. Сону побеждённо вздыхает и откидывается головой на стену за своей спиной, но косится на светящегося от счастья Ханёна и расплывается в дурацкой улыбке. — Споёшь мне какую–нибудь балладу о любви? — просит Сону. — Да хоть каждую балладу о любви в мире, — Ханён укладывается ему головой на плечо и начинает пристраивать руку так, чтобы удобно было зажимать струны. — А когда они кончатся, то напишу ещё. Сону чувствует сильное желание то ли удариться лбом об стену, то ли пробежаться по всему городу с громким хохотом.

«…И лепестки, и ленты, и гвозди сквозь ладони, Наверное, и вправду, всё это – эйфория: Все горы и все океаны, и все звёзды и все радуги, В горе и радости всегда быть вдвоём, И умереть в один день, взявшись за руки, Не пожалев ни на миг ни о чём.»

***

Гонхи, конечно, крест не целовал и в грудь не бил, когда говорил ему, что ничего с ним не будет, но Джейкоб начинает чувствовать себя иначе через три дня, когда они проходят мимо деревень у Глизе. От людей они стараются держаться подальше, только отправляют Джейкоба за припасами и отправляются дальше. Так вот, после ночи в заброшенном амбаре Джейкоб рассматривает своё отражение в глубоком пруду и замечает, что тёмные глаза посветлели, и по краю радужки появилось зеленоватое кольцо, отчего цвет больше походил на болотный. Он всё продолжает рассматривать, есть ли ещё какие-то изменения во внешности, только начинает перебирать события последних трёх дней в голове и замечает – он и правда стал меньше уставать. Случая испытать иммунитет к болезням и ядам пока не представилось, и крест на руке его не беспокоил совсем, но он невольно начинает волноваться, как бы он не превратился в мертвяка окончательно. — Не пей, козлёночком станешь, — насмешливо говорит ему Хванун. Джейкоб чуть не падает в омут от неожиданности. — Да не бойся ты так, ёшкин кот. — Подкрадываться не надо так тихо, вот и не буду пугаться. Хванун усмехается. Без волчьей шкуры на голове он всё ещё выглядит непривычно, хоть он и отдал её ему три дня назад. — Чего там ищешь? Ждёшь, когда рожа гнить начнёт, как моя? — Хванун заглядывает в отражение через его плечо, а потом присаживается на корточки рядом и внимательно рассматривает его лицо, даже прищурившись, — Глаза зелёные. Могло бы быть и хуже, одного мужика Гонхи полечил, так он поседел нахрен за ночь, а ты всё ещё рыжий. У Хвануна на лице меньше всех ран, только следы от когтей на щеке и похожая на лишай сыпь на шее – вот у Сохо, например, по переносице шла глубокая страшная рана в миллиметрах от глаз. Чуть в сторону, и сейчас был бы слепым. Кроме него более-менее сносно выглядел Шион, но на нём были парадные одежды Расальхаге с длинными рукавами и шёлковой накидкой, подвязанной поясом – Хванун же остался в светлой рубашке и с этой шкурой волка, отчего вполне мог сойти за шаульца. Банда упырей любила распевать песни во весь голос, гуляя по лесу – сразу же пропал весь их страх быть нанизанными на осиновые колья на городской площади. Джейкоб не успевал заскучать совсем, даже подпевал, хоть большинство песен и не знал – в конце концов, прошло добрых тысячу лет, и вся мнимая цивилизация Расальхаге исчезла без следа, так что узнавал он только очень известные старые песни. — «Спрячь меня навеки, тёмная вода!» — горланит Сохо – эхо разлетается по всему лесу, и остальные пятеро подпевают ему длинное «ла-ла-ла». На окраине леса падают сумерки – тут и там вдалеке начинают зажигать огни одинокие хутора. Так близко к горам становится заметно холоднее, чем у Глизе – на вершинах снег не тает даже летом, даже в июльскую жару. Впрочем, здесь июльской жары и не бывало – из ущелий тянули холодные ветра, и вечная тень не давала скалам прогреться. Растительности здесь было мало – эдельвейсы, загадочная трава дарксайд, горечавки, разные колючки, горные розы, кривые сосны и ясенец. О последний, несмотря на предупреждения, Идо зарабатывает себе на руке огромные волдыри. К счастью, боли никакой он не чувствует из-за давней смерти. Джейкоб невольно задумывается, что ему бы такую способность хотелось бы заработать от случайного обращения в ведьмака. Остальное бы не хотелось. Он очень сильно хотел зайти в Глизе и порасспрашивать, не видел ли кто Юхён, но не рискует идти вместе с целой бандой упырей, даже в город некромантов. Так что его последней надеждой был Денеб – если Юхён там нет, то он не знает, что будет делать. Упыри, конечно, пообещали, что помогут ему, но ему не хотелось отрывать их от Феликса. Если он согласится, конечно, но что-то подсказывает, что он войдёт в их положение и не будет чувствовать отвращение. В небе за куропатками и зайцами охотятся орлы, то и дело слышится блеяние коз. Джейкоб прислушивается изо всех сил, чтобы не пропустить следующих за ними бандитов. Разбойники очень любили охотиться в ущельях – сложно сбежать, легко спрятаться, и денебцы не могли с этим ничего поделать. Джейкоб вспоминает, в какую ярость пришёл из-за посмевшей напасть на него нежити, и ему даже становится смешно от того, как быстро он их простил за спасение его жизни и вообще предложил помочь с обретением вечного покоя. Грушу, впрочем, всё ещё было жалко. Может, есть ещё шанс её отыскать. — Чего хихикаешь там? — Сохо хитро прищуривается и заглядывает ему в лицо. — Да так, — Джейкоб только сейчас замечает, что на лице у него вылезла усмешка от всех этих мыслей о иронии в его жизни. — Просто осознал, что путешествую с бандой живых мертвецов. Если бы месяц назад мне такое сказали бы, я бы в лицо рассмеялся. Сохо усмехается. — Слепо ненавидеть кого-то нельзя, — авторитетно заявляет он. — Однажды ненавистный тебе станет единственным шансом на спасение. Джейкоб только хмыкает, впечатлённый древней мудростью. И правда – Юхён ведь принесла легионы демонов в его дом и планировала заставить их его защищать. Единственное, что Джейкоб знал – Феликса уводят в Нефритовый монастырь. Где он находился, он вообще не имел ни малейшего понятия, поэтому путешествие по Денебу затянулось ещё на три дня. Каждый день он только думал, что спокойно мог пройти мимо дома, где Юхён смотрела на него из окна, а он этого не заметил. Наверное, нужно было сразу начать расспрашивать и о ней, но сейчас уже было поздно. К Нефритовой деревне в низине у скалы с монастырём Джейкоб и упыри добираются в сумерки четвёртого дня. Почему-то все переломные моменты их путешествия происходили в сумерки – может быть, это как-то было связано с проклятьем упырей? — Ну шо? Это твоё место? — спрашивает Рейвен, подняв лицо к вершине горы и спрятав глаза от солнца. — Ваше место, а не моё, — исправляет Джейкоб. — Принц ваш тут, а моя зазноба… да чёрт бы её знал. — Ну ты даёшь, — поражённо хмыкает Идо. — То есть, ты нам не дашь нам вернуть тебе долг? Джейкоб опускает глаза на ступени перед ним. Почему-то сейчас ему становится страшно подниматься – вдруг Юхён как-нибудь узнает о том, что он здесь, и сбежит снова? — Это я вам долг возвращаю, — он оборачивается через плечо и пытается улыбнуться. — Вы мне спасли жизнь, и я помогу вам. — Да мы тебе жизнь спасли просто так! — Идо закатывает глаза. — Хванун просто сердобольный, вот и заставил нас тебя оставить в живых. И за твою помощь с принцем мы тебе поможем твою даму найти. Джейкоб только вздыхает, качает головой и делает первый шаг по лестнице. Ветер становится ещё холоднее – вечерело, да и поднимались они на большую высоту. Вдоль лестницы росли мелкие горечавки и арники, чуть выше между камней начали высовываться малиновые горные розы. Джейкоб чувствует, что его трясёт от волнения. Денеб – огромный район с сотнями деревень, Юхён может быть, где угодно, но слухи разлетаются быстрее ветра, и очень скоро её может и не быть не просто вблизи, но и вообще в горных долинах. На одном из плато он тут же замечает Эрика у кустов барбариса на краю отвесного обрыва – он аж роняет пучок веток, и тут же бросается их подбирать. — Вот это встреча, — удивлённо говорит он. — А эту банду где откопал? — На Змеином кладбище, — говорит Шион и громко хохочет – эхо разлетается по горе. Эрик растерянно чешет затылок, видимо, поняв, что подобрал крайне точную формулировку. — Ты скажи мне, Феликс ведь тут? — спрашивает Джейкоб. — Ну да, а что? — Элитный отряд телохранителей ему подогнал, — он ухмыляется и продолжает восхождение на вершину. Упыри следуют за ним, и в конце процессии запоздало осознавший произошедшее Эрик гонится, громко требуя объяснений. Самое высокое плато горы оказывается ещё и самым широким. До вершины ещё далеко, и самое большое и длинное здание вплотную прилегает к отвесной скале – виднеются высеченные окна, что выдаёт ещё один ряд келий. Конюшня, амбары, большая часовня, несколько одиноких маленьких сосен, в тени которых кое-где стоят скамейки. Обрыв огорожен каменным парапетом, за которым растут всё те же горные розы. Феликса он замечает у этой самой ограды в компании Джуёна – они его не замечают, пока он не подходит на расстояние нескольких шагов. Улыбки с лиц обоих сходят в мгновение ока. — Привет, — Джейкоб решает первым нарушить неловкую тишину. — Привет, — растерянно тянет Джуён, то и дело бросая взгляд ему за спину. Феликс так вообще молчит, окаменев от ужаса. Всё-таки вид шестерых по-бандитски выглядящих мужиков с окровавленными повязками способен внушить страх в любого, а в его случае – заставить принять их за потрёпанных столетней войной солдат. Джейкоб не успевает ничего сказать – Эрик, наконец, добирается до вершины, на которую явно поднимался бегом, что-то хрипит, останавливается отдышаться, упёршись руками в колени, и медленно подходит к ним. — Ты куда слинял-то?! — громко возмущается он, расставив руки в стороны – барбарис он где-то потерял по дороге. — Я тебе ору-ору, мол, объясни, а ты! — Ну вот и послушаешь, — Джейкоб шикает на него и снова возвращается к Феликсу. Он только собирается начать объяснения, но Рейвен делает шаг вперёд, и он решает дать ему объяснить всё самому, поэтому отклоняется спиной и локтями на парапет и внимательно слушает. — Ваша Светлость, — говорит он, преклонив голову. — Моё имя Рейвен. Я и мои братья по несчастью просим о вашей милости. Позвольте нам искупить свою вину перед нашей принцессой и оберегать вашу жизнь. Я добавил бы, что делать мы это будем ценой наших жизней, но мы уже давно мертвы. — А… а вы кто вообще? — растерянно спрашивает Феликс. — Последние существующие горожане Расальхаге, — объясняет ему Рейвен. Эрик и Джуён ахают в один голос, переглянувшись, а потом смотрят на Джейкоба – он пожимает плечами. — Наша гордыня уничтожила всю нашу нацию тысячу лет назад, — Гонхи тоже делает шаг вперёд, беря продолжение рассказа на себя. — Один бог проклял нас на вечную жизнь, пока мы не исправим наши ошибки. Вы единственный, кто сейчас может нам помочь, Ваша Светлость. Мы будем служить верой и правдой, и упокоимся, если убедимся в вашей безопасности до вашего последнего вздоха. Феликс растерянно хлопает глазами. — Надеюсь, мой последний вздох будет ещё не скоро, конечно, — неловко говорит он. — Я только не знаю, каково вам будет тут, в монастыре… — Об этом не беспокойтесь, — говорит Хванун. — Главное, от крестов и икон подальше держаться. — Ну, тогда это будет огромной честью для меня, — Феликс чуть улыбается и одёргивает шубу, выпрямляя спину. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы отплатить вам за вашу службу. — Нет большей чести, чем служить вам, милорд, — Рейвен встаёт на одно колено. — Мой огонь и молнии будут охранять ваш покой. — Мой меч с тобой, — Сохо присоединяется к нему и протягивает Феликсу свой клинок в ножнах. — Сохо к вашим услугам. — И мой лук! — Шион тоже опускается перед принцем. — Шион к вашим услугам. — И мой молот, — их примеру следует Идо. — Идо к вашим услугам. — Пожалуй, не рискну вас лечить, чтобы не сделать таким же упырём, — с усмешкой говорит Гонхи, опускаясь на одно колено, и бросает взгляд на хмыкнувшего Джейкоба. — Но я, Гонхи, защищу вас от себе подобных и призову саму природу на помощь. — Боюсь, мне нечего предложить, кроме старинных шуток и забытых песен, — Хванун широко улыбается и тоже преклоняется перед Феликсом. — Но я сделаю всё, что смогу, чтобы никто не смел даже косо взглянуть на вас. Любимый шут принцессы Ёнсон Хванун к вашим услугам. Феликс не выдерживает и смеётся, спрятав рот за ладошкой. Джейкоб замечает, что Эрик невольно улыбается, глядя на него. — Спасибо вам большое, — с широкой улыбкой говорит он, принимая ножны от Сохо. Джейкоб улыбается, радуясь тому, что для них всё хорошо закончилось – в конце концов, он очень сильно хотел их отблагодарить за спасение. Он поднимает взгляд на небо – ощутимо становилось холоднее, солнце уже почти зашло, и бросало последние алые лучи над лесами, отражаясь на вечной мерзлоте горных вершин, а с другой стороны среди тёмной синевы уже виднелись мелкие звёзды. С гор их было видно яснее – очень редко облака висели непроглядным слоем, только в сильный дождь, поэтому здесь было замечательно выходить смотреть на ночное небо, даже несмотря на этот фонарь над их головой. Об этом ему рассказывала Юхён – она не часто говорила о родине, видимо, чтобы не дать ему задуматься, а не хочет ли она вернуться, но когда говорила, глаза её загорались точно такими же звёздами, как сейчас над его головой. «А я тогда думал, что было бы здорово посмотреть на них с тобой,» думает он, «надеюсь, ты тоже где-то рядом, ждёшь полного захода солнца, чтобы лучше разглядеть каждую.» — О-о-о, что сейчас будет, — усмехается Джуён, оглянувшись через плечо. Джейкоб опускает голову и заглядывает за его спину. В свете давно зажжённых фонарей к ним приближается женщина. Впрочем, врать он не будет – узнаёт он её сразу. — Эрик, ты принёс мне барбарис? — громко спрашивает Юхён ещё в доброй дюжине шагов от их столпотворения, и застывает под одним из фонарей, заметив, как их тут много. Либо узнав его. Джейкоб поднимается с парапета и медленным шагом направляется в её сторону, спрятав руки за спиной. Юхён не двигается с места и не сводит с него испуганный взгляд, пока он приближается к ней на расстояние шага. — Я же сказала, что видеть тебя больше не хочу, — она изо всех сил старается звучать холодно, но голос подрагивает. — Я знаю, — Джейкоб чуть улыбается. — А я очень хотел тебя увидеть. Юхён громко сопит, хмурясь всё больше и больше, и сжимает кулаки. — Я ушла из твоего дома, а ты в мой дом пришёл, — шипит она и опускает взгляд. — Просто оставь меня в покое. Заведи себе какую-нибудь зверушку и ей лекции читай. Джейкоб продолжает смотреть на неё, не двигаясь с места и ничего не говоря. Она точно такая же, как и месяц назад, только более бледная и похудевшая, и под левым глазом проходит закрывшаяся рана – сам глаз в полумраке кажется светлее правого. Здравый смысл говорил, что всё это бессмысленно, и не нужно было её преследовать, только вот этот здравый смысл не помогал ему спокойно спать по ночам. Помнится, в тот день после возвращения из путешествия он так глаз и не сомкнул, слишком много мыслей в голове и слишком много стрел в груди. — Зачем ты вообще пришёл? — сквозь зубы цедит она. — Могу тебе ответить твоими же словами, — Джейкоб пожимает плечами. — Потому, что люблю тебя, дура. Юхён делает несколько раздражённых глубоких вдохов и выдохов – её плечи вздымаются от каждого. Кулаки она всё так же держит крепко сжатыми, и Джейкоб думает, что она вполне сейчас может его ударить, а он всё равно с места не сдвинется. — Юхён, прости, конечно, что я тоже проигнорировал твою просьбу, — говорит Джейкоб, изо всех сил давя волнение, которое грозит заставить его голос дрожать. Кто-то сейчас должен звучать уверенно, и из них двоих это практически всегда он. — Но даже если ты в саму Преисподнюю пойдёшь, то я за тобой. — Никогда ты меня не слушаешь, — Юхён усмехается и вытирает рукавом нос. — Терпеть тебя не могу. — Знаю я, — он коротко смеётся. — А я тебя всё равно люблю, даже когда ты на меня злишься или я на тебя злюсь. Юхён горько улыбается и поднимает на него лицо. — Ну что? — Джейкоб разводит руки в стороны и улыбается ей в ответ. Лицо Юхён перестаёт быть настолько же грустным. — Простишь меня? — Простить за то, что ты был прав? — она фыркает и делает шаг вперёд. Джейкоб тут же прижимает её к своей груди, и Юхён утыкается ему в плечо, сцепив свои руки за его спиной. Где-то позади Эрик, Хванун, Сохо, Гонхи и Шион начинают громко улюлюкать, свистеть и аплодировать, и Джейкоб даже усмехается. — Знаешь, что мне один из вон тех головорезов сказал? — совсем тихо делится он, погладив её по макушке. — Я могу хоть тысячу раз быть прав, но какой в этом толк, если ты плачешь? — Я тебя сейчас опять пырну ножом, честное слово, — Юхён чуть подрагивает, смеясь. Джейкоб ничего не отвечает и зарывается носом в её волосы, касаясь скрытого за чёлкой виска губами. Отсюда ему видно долину под горой и заросшие лесом и травами холмы, за которыми лежат точно такие же деревушки, как эта. Солнце зашло совсем, но небо оставалось таким же алым на западе. Отпускать Юхён ему сейчас не хочется совсем – она взволнованно неровно дышит ему в шею, чувствуя, как колотится его сердце, и когти какого-то страшного демона раздирают ему всё в груди от осознания, как сильно он по ней скучал и как много времени потерял, глупо притворяясь, что и не думает о ней в романтическом ключе. Одна вещь, правда, его очень настойчиво заставляла всё это остановить. — Знаешь, мне эти упыри уже порядком надоели, — говорит Джейкоб. Вопли за спиной так и не останавливались, и уже переросли в распевание какой-то песни о влюблённом в волчицу псе. Эрик только иногда покрикивал, потому что текста не знал, и к нему теперь присоединился Феликс. — Согласна, — Юхён чуть отстраняется, выглядывая из его объятий. — Нечего их тут развлекать. Джейкоб уже было выпускает её совсем, но Юхён уворачивается сама, хватает его за запястье и бросается буквально бегом, волоча его за собой. Свистопляски и песнопения следуют за ними, хоть и в разы медленнее, и Джейкоб только искренне смеётся в голос, едва поспевая за тащащей его неизвестно куда Юхён, которая тоже начинает хохотать, заслышав его. Беготня по территории монастыря продолжается, пока они не проскакивают между близко стоящими амбарами и не открывают дверь в одном из них напротив конюшни. Пьющая снаружи Искра фыркает, пытаясь выдать их своему хозяину, но они уже протискиваются в тесный домик, забитый дровами и сухими ветками. Юхён вжимает его в стену, тяжело дыша, как и он. — Ну вот, — между вдохами говорит ей Джейкоб, встречаясь с ней взглядом. — Я за тобой в Преисподнюю. Просто берёшь меня за руку и тащишь за собой. Юхён смеётся. — Думаю, нас там встретят с распростёртыми руками. Я там уже со всеми королями на «ты», — говорит она, и взгляд её становится мягче. — Радует слышать, что в Преисподней гостеприимные хозяева. Юхён опять усмехается. Джейкоб невольно оборачивается, заслышав, как крики его друзей стихают, когда они отдаляются от их укрытия. Искра с раздражённым фырком возвращается в конюшню, где укладывается прямо в сено на полу. Больше он ничего не успевает рассмотреть, потому что Юхён кладёт ему руки на шею. Когда он поворачивается, то сталкивается с ней нос к носу. — У тебя глаза позеленели, — шепчет Юхён. — У тебя тоже левый голубым стал, — Джейкоб пожимает плечами, и она фыркает. — Ладно, засчитано. Юхён приподнимается на носочках и, едва подавив счастливую улыбку, невесомо касается его губ – Джейкоб подаётся вперёд и целует её в ответ. Упыри продолжают распевать песни где-то в глубине монастыря, и начинают свистеть горные соловьи – видимо, где-то в соснах было гнездо.
Примечания:
Ну подумаешь опять написал кринж на три лайка у меня ещё сильнее кукуха поехала чем от увольнения

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Dreamcatcher"

Ещё по фэндому "The Boyz"

Ещё по фэндому "Stray Kids"

Ещё по фэндому "ONEUS"

© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты