Hopeworld

Веки медленно разлипаются, тело вновь невозможно поднять. Мин даже до собственного лица дотянуться не может, центр притяжения будто сменился и теперь Юнги плавает на этой планете, будто рыба в воде. Так странно, на самом деле. Пальцы тихонечко сжимаются, кожа рук настолько сухая, что неприятно трется о саму себя — раздражает. Под бок будто умастилось нечто-то мягкое, теплое, маленькое. Комочек, пытающийся подлезть под руку, погладиться об нее. «Тани~» Юнги поворачивает голову и видит как щенок лижет его руку, унося с собой неприятное покалывание. Такой хорошенький, такой любимый. Мин, на самом деле, не особо когда-либо хотел животных, и Ентан был вовсе не его. Он просто носился по квартире омеги, когда его хозяин заваливался в гости к тому. Особенно этому неугомонному нравилась кровать Мина, от нее прям было не оттащить. Юнги второй раз просыпается на диване, за окном также темно, электронные часы на тумбочке горят яркими красными одиннадцатью часами вечера. Одиннадцать. Стойте, одиннадцать?! Разве их встреча с Хосоком не должна быть… Черт, омега сам себе обещал прийти даже на 15 минут раньше, а в итоге что? Судорожно ожидая встречи, он заснул на диване перед этими самыми часами! И все же парень подрывается, запутавшись в собственных ногах, падает на мягкий ковер, кажется, сдирая кожу на щеке. Юнги кажется, что из его легких выбили весь воздух, будто длинный штык уткнулся между ребер, в глазах на секунду белеет, и даже этого достаточно омеге. Пальцы касаются холодного, не спрятанного ничем пола, он снова поднимается, совершенно не зная зачем. Разве Хосок будет ждать его столько? Разве ему так важна эта встреча? Разве у Юнги есть хоть какой-нибудь смысл для действий? Куртка падает на плечи, тяжелая от напиханного всякого в карманы, тысячи брелков и значков. Где-то там, во внутреннем нагрудном, есть глянцевый квадратик с улыбкой всех проблем Мина. Он попросту будет носить его с собой рядом, по этим темным переулкам многоярусного муравейника и границах дозволенного. С ним легче оглядываться по сторонам, всматриваться в темные лица прохожих и передвигать ноги. Юнги дергается из-за ничего, к закрытому магазинчику поворачивается и за витрину вглядывается. Огромное темное помещение со стендами одежды и манекенами. Честно, они пугают его. Видеть особенно яркое, ароматное и людное место ночью, без единого намека на жизнь внутри — пугает. Омега ускоряет шаг, не желая задерживаться больше не на секунду: в конце темной улицы за поворотом все еще светится больница. Вокруг никого, яркая надпись «Hopeworld» звучит будто с издевкой. Перед Юнги разбегаются стеклянные двери, на посте вахтера никого, а в самом холле тихо занимаются каждым своим делом люди в смешных домашних штанах и одинаково белых футболках, на рукавах которых у каждого свой номер — номер палаты. Парочка девушек с мягких пуфиков в углу поворачиваются на позднего гостя, буквально на мгновенье, Мин даже не успевает запомнить их лиц. Знает одно… или понимает. они, ударяющие ладоши друг другу в детской игре, невероятно устали: от таблеток, белых стен и вечного наблюдения в стационаре. Мило общающийся с девушкой у стойки регистрации парень, номер 57, совсем не обратил внимания на Юнги. Он просто привык к посторонним, чужим звукам и голосам. Лежит 57-й тут точно не первый день, наверное, дольше тех девочек, и уже идет на поправку. Это он может предположить по его полном растерянности и детского чуда взгляду на календарь. Другой больной пальцем обводит красную дату сбоку — последний день 57-го, его выход на волю. Почему все они находятся здесь, когда их отдел там, далеко по коридору? Мин неприятно морщится от собственных шагов, наблюдая за тихими передвижениями «номеров» в тряпочных тапочках. К девушке за стойкой подходит медсестра: она выплыла то ли из того темного коридора, то ли вышла из библиотеки карт — передвигается также незаметно, как и больные. Омега задумывается: «а такие ли они больные?» — наблюдая за разговором работниц и забавной улыбкой все того же парня. С виду — совершенно ничем не отличаются, люди как люди, но все равно находятся здесь. Может доктор Чон был прав, что странные они лишь в понимании самого Мина? Медсестры поглядывают в его сторону совершенно незаинтересованно, отпускают блуждать по кажущимся иными коридорам. В какой стороне был Хосок? И был ли вообще смысл уходить за ним, когда ни один человек не стал бы ждать так долго? «А Тэхен бы стал», — парню хочется ударить себя за неосторожность. Вспоминать Кима — вечная привычка. И пока все помнят родственников и друзей с улыбкой, печальной или счастливой от воспоминаний — не особо оно важно — Юнги продолжает тянуть себя в пучину сожалений, невысказанных слов и не отпущенных Тэхеном обид на него. Мин был отвратительным другом, ужасным омегой, какого еще поискать нужно. Никогда, он никогда не мог понять альфу, не пытался предложить свою помощь, Юнги недостаточно старался! Омега оттягивает волосы по бокам и с силой ударяет ладонями по черепушке. Внутри будто что-то зазвенело. Маленькая упавшая монетка или колечко, что-то точно похожее. А что, если не в голове? Юнги ведь нормальный. Парень медленно проводит взгляд по серой плитке с вычищенными промежутками и натыкается на уже знакомую обувь. Через долгие 10 стульев, прямо напротив него, стоит уставший Хосок, улыбается одними только уголками губ, и то, как получается. — Прости, я решил немного поработать еще, пока тебя не было… подождешь немного? Мин кивает и падает на сидение вместе со стуком двери. Тяжелый выдох вылетает из груди, кожу холодит такая же плиточная стена. Вокруг ни души. Только он, Юнги, будто оставленный своим мыслям. Свет тускл, горит лишь одна линия ламп, и, кажется, сделали это намеренно. В этом длинном коридоре чувствуешь себя, как в закоулках своего расслабленного разума, перепрыгиваешь через одну плиточку, оглядываешься на закрытые двери-воспоминания. Неторопливая сонливость окутывает тело, внутри настает какая-то легкость: конечности перестают ощущаться реальными, органы парят. Странные ощущения давно не посещающие омегу. Он так сильно был зациклен на одном, что перестал чувствовать себя. Но как только уставшая улыбка доктора Чона и его голос появились «на пороге», Юнги будто и себя забыл. Он просто прикроет глаза… Всего на минутку… По коже пробегает холод, по коже проносится тепло. Может не было никуда похода, и Мин уснул в остывающей ванне? В закупоренном море в банке? Его жизнь, на самом деле, перестает казаться такой уж однозначной. Каждое действие принимает множество ветвей пути, разбега мысли. Хосок создает слишком много разногласий в голове Мина одним своим существованием. — Юнги… — омега разлепляет глаза. Он все в той же больнице, накрытый теплой рубашкой, если судить по запаху, самого Чона. — Я закончил, пойдем? На фоне слышен хруст пластиковой швабры, удары мокрой половой тряпки. Голос доктора звучит как-то невероятно мягко, без всех этих помех. И на сей раз Мин встать не может из-за собственного нежелания, а от чувства тяжести тела со сна. Картина перед глазами вновь проваливается, и Юнги перестает чувствовать себя, одно лишь соединение рук, держащихся друг за друга, вместе с имеющимся воздухом в легких его вытягивают из собственной клетки. Будь он куда способнее принять помощь и отставить свои предрассудки, справился бы парень раньше? Может быть плыть по течению — не его вариант? В лицо ударяет прохладный, бодрящий воздух ночного города. С каждым новым вдохом, Мин может шире раскрыть глаза. С каждым новым ударом сердца, Мин выпадает из этой пугающе-зловещей темноты последних лет. — Скажите, доктор. — в разлитой луже разводами расходится бензин, отражается желтый, когда-то нервирующий свет фонаря. Кажется, все машины уже остановились, кроме тех скрипящих об асфальт колесами в соседнем районе. Кажется и людей больше нет. Мину становится так спокойно на душе. — … вы что-то подмешиваете в чай? Или вкусности? Атмосферу прорезает все еще насыщенный смех Хосока: — Ты, наверное, просто устал уже, вот и мерещится всякое, — Чон улыбается небу с тысячами звезд, волосы его рассыпаются в живом беспорядке. Куда лучше, чем мертвый порядок. Из тысячи беспорядочных звуков сложилась мелодия. Да, сложилась она в определенной последовательности, но каждый раз кто-нибудь ошибется в ноте, неслышно для обычного обывателя. Родит свой беспорядочный порядок, позволит ей вновь стать подвижно живой. Из бездумных мазков по холсту родится картина под руками художника, невероятный портрет перерастет в сюрреализм. «Слишком обще и глупо», — подумает кто. «Слишком относительно и детски», — скажет другой. — Дом мой рядом, к Тэхену мы уже. не успели «…и успеем еще не скоро»

***

— Полотенце, щетку можешь эту взять. — доктор указывает на стоящий на зеркальной полочке стеклянный стакан с тремя парами щеток. Конкретно он подразумевает ту, что выглядит совсем нетронутой. Почему их три? Юнги немного просыпается из-за брызг холодной воды из-под открытого на максимум крана на его футболку. В прихожей не было особо вещей, она была почти полностью пустой, вещей самого Хосока даже не увидишь толком. И все же, щетки, помимо той, что выделена Мину, выглядят старыми, потрепанными. У одной совсем растрепалась щетина, пластик, в которой были воткнуты эти самые волоски, погрызен с боков и, скорее всего, сзади. Вторая более прилично выглядит, но нельзя сказать, что на все сто. Между рядами пучков осталась застывшая паста, все-таки она сколько-нибудь, но потеряла свою первоначальную форму. — Ты хочешь есть? Я бы перекусил сейчас чего-нибудь и спать, — улыбается вымотана Чон, расстегивающий нижние пуговицы рубашки. Халат его уже в стирке, галстук повис на змеевике. — Почему их три? — Кого? — Щетки. Ты живешь не один? — Ааа, ты про это. Нет-нет, у этого немного иная история. Я с братом жил раньше, когда еще стажировался и первые года работы. Одна его, — Хосок подходит и невесомо тыкает в ту погрызенную. — Вторая моя, а третья… — его палец подгибается, сжимается, но не как воздух. Наоборот, отчего-то Мин не чувствует каждое его движение вокруг, будто они уже давно отпущены от эмоций. — Тоже моя должна была быть, но по старой привычке я снова и снова беру ту, которую еще помнит братик мой. — А где. где он сейчас? — Не знаю, — доктор пожимает плечами и уходит в сторону кухни, крича уже оттуда. — Правда не знаю. Он пропал несколько лет назад Мин в последний раз смотрит на полку и замирает. Насколько тяжело было Чону, что он не смог даже выкинуть такую простую вещь? Не смог избавиться от того, что как-то косвенно касалось этого человека. Свет в комнате гаснет. Омега идет по коридору, слабо освещенному лишь со стороны кухни в конце, заглядывает в непроглядные пустоты открытых дверей и в захлопнутые деревянные доски с металлическими ручками. — Хмм, могу сделать бутерброды, еще есть остатки вчерашних роллов, если ты не против и… — Хосок стоит наклонившись к нижней полке холодильника, разглядывает его содержимое и оборачивается на пришедшего, улыбаясь. — …или можно состряпать салатик Мин кивает, и Чон расценивает это по-своему, ныряя обратно в кладбище продуктом. Вся комната оказалась сама по себе освещена тусклым теплым светом, что, скорее, придавало ей шарма, чем отталкивало. Стол сделанный под дерево, плетеная декоративная лавочка у стены под полками с цветами, прямо рядом с выходом на балкон. С другой стены кухни расположилась вся оставшаяся фурнитура из холодильника, шкафчиков: навесных и стоячих, маленькой переносной плиты с микроволновкой. Даже подобие мини бара поместилось и еще парочка цветов. — Чай будешь? Ну или у меня есть сок.? — Хосок подбегает к одному из шкафов заглядывая в него. — Или у меня есть сок. — Да… просто воды — Как скажешь На стол становится два стакана: с соком и водой для Юнги, и вообще всего из предложенного понемножку. Бутерброды, салат, остатки роллов. Хосок, оставшийся сегодня без обеда, за обе щеки уплетает поздний ужин, а Мин, как-то, и притронуться боится. Все то время, что он как-то существовал в своем пространстве, когда отступал уверенный Август, омега питался одним кофе из пакетиков и сигаретами. Сил сделать что-то большее не было, желание звонить в доставку тоже. Нет, конечно Юнги выходил время от времени и закупал в супермаркете уже готовые обеды, ужины, салаты. Но в основном все упущенные калории наедал именно Август. Звучит так, будто у него раздвоение личности, но нет, это просто второе его состояние, что прекрасно осознает сам Мин. — Почему не ешь? Юнги с сомнением берет бутерброд с тарелки. Кажется, сделай кусочек он в своем таком состоянии, и его вырвет прямо перед Чоном. Стол, вещи, еда, пол: ко всему будет мерзко притронуться. Но ведь Мин сам сел за на этой кухне, зная обо всем предстоящем. — Вкусно. — Вот видишь? Ужин, на удивление, быстро кончается.

***

На потолке отражается свет редких машин. В соседней комнате спит доктор Чон, в другой — барахлит холодильник. Мин встает с дивана, босыми ногами шлепая по холодному полу. Душно стало, в одной футболке с трусами все равно жарко, окно во всю стену открыть хочется и улицу слышать. Юнги стоит пару секунд и решает оставить шторы открытыми, хотя в своем доме их всегда закрывал. Но это не его же дом, а Хосока. Это же не его шторы, а Чона. Это же не его комната, из которой хочется сбежать…