кому это надо?

Лёша не знал, как жить дальше. Он вообще не был уверен, что должен был дотянуть до этого момента — сидя в ванне, полной холодной воды, судорожно сжимая в руке парикмахерское лезвие, обливался ледяными слезами от безысходности. От незнания, что будет завтра и наступит ли это «завтра» для него. От понимая, что как раньше уже не будет. Не будет шумных концертов, долгих выматывающих туров, противного, как казалось, похмелья по утрам. Можно было забыть о долгих прогулках в компании близких друзей или… «Нет, о нём вспоминать нельзя. — прервал поток своих же мыслей Узенюк.» Каждый раз, когда заносил бритву над запястьем, изнутри обжигало и становилось невыносимо тошно, но желание прожить ещё хотя бы день не возвращалось. Он уже долго мучится, прекрасно это понимая, кажется, начинает сходить с ума, но изменить что-то не в состоянии, да и резона нет. Когда после задержания с весом в рюкзаке всё пошло под откос, осталась последняя отдушина, человек, которому Узенюк отдавал последнее. Смысл его существования потерян. Потерян в один миг. Потерян навсегда. Безвозвратно. Усталый взгляд карих глаз упал на цветную фотографию в рамке, перевязанную на углу чёрной ленточкой. «Федя. Феденька. Федька. — шёпотом произнёс Лёша и закурил.» Из-под стекла на парня смотрел Инсаров с широкой улыбкой и толстым рыжим псом на руках, в панамке и цветной футболке он выглядел здесь беззаботным, счастливым и… живым. Совсем не таким, как в последний раз его увидел Элджей. Перед покрасневшими больными глазами возникла картина, которая сильно врезалась в память и засела навечно. Разбитое Федино лицо, опалённое и пораненное осколками лобового стекла, порванная, частично сгоревшая одежда и застывший взгляд, полный страха и боли. До последнего Лёша не верил. Лишь когда на руках лежало уже остывшее тело, стало понятно, что это конец. Конец всему, что осталось у Элджея. После начались разбирательства — пока Узенюк проходил восстановление в больнице, полицейские не покидали палату, всюду за ним ходили журналисты, задавая одни и те же вопросы, все заголовки СМИ кричали об этой кошмарной аварии в последние месяцы, всплывали фейковые подробности в желтой прессе. Он даже не был на похоронах — сил приехать туда после всего, что навалилось, не осталось. Не хотелось лишний раз травить душу видом закрытого гроба. На кладбище Лёша бывал всего пару раз — переборол себя весной и дошёл туда из центра Москвы. Посидел на холодной лавочке рядом со стоящим особняком памятником, откуда, смеясь, глядел на него Инсаров. Казалось, Федук наблюдает за ним постоянно, видит вечную агонию, в которой мечется Элджей, знает, что происходит на его душе и в голове, переживает и всё ещё любит, но помочь не может. Долго думал о Федьке, прокручивал в голове дни перед катастрофой. Вспоминал, как строили планы на будущее, как Федя просил закончить сведение, когда оба, падая с ног от усталости, оставались в студии до рассвета. Как, наконец, нашли в Икее эти проклятые занавески. Лёша теперь всегда будет жалеть, что не купил их, пусть они и были самыми безвкусными, какие можно только придумать. Главным оставалось то, что Феде нравилось, только вовремя Узенюк об этом не задумался — всё откладывал. Тлеет последняя дешёвая сигарета в холодных пальцах, ноющие лёгкие наполняются противным дымом. Элджей не любит боль. Ненавидит. Сейчас, когда он резанул по запястью бритвой, пытается понять, зачем и как он вообще жил.