Черно-белый

. . . В оперу поднимались две женщины. Одна статная и величественная, с лицом Цезаря и суровостью Атилы, другая – согбенная в три погибели молодая девушка, в ярком матовом платье. Господин Андреа ждал их, но не подал и виду, когда они вошли. - Сегодня выступление. – сухим голосом сказал он, не смотря на женщин. – Времени мало. Иди, переодевайся, через 5 минут начинаем. Франсин пулей полетела в раздевалку, и в этом ей помог незаметный, но ощутимый толчок в спину. Она понимала, что если сегодня она провалится – ей оформят пожизненный билет в подвал. «Так, сначала я медленно иду за другими, замыкая собою цепь, затем три шага назад, повернутся на 180 градусов и обратно, затем снова хоровод, разбежались, опять» - в её голове звучал голос Андреа, который вновь и вновь повторял формулу для первоклашек. Натянув на себя балетную пачку черного цвета, к её уху донесся звон колокольчика, возвещающий о сборе всех танцоров, и громогласно и сухо желающий удачи учитель. Спеша выйти из раздевалки она услышала глухой трест. По швам разошлась обувь. Не было времени плакать или латать обувку, и она просто засунула все вырвавшиеся на свободу швы вовнутрь. «Начало конца» - с досадой подумала она, и пошла на сцену. - Итак! Прошу минуту внимания! – пытался перекричать шум и гул на сцене Андреа. – Сегодня ваш последний экзамен, первый шаг на большую сцену. Да победит искуснейший! – пафосно закончил он. Заиграли первые звуки мелодии. Все разошлись по отведенным им местам. «Какое….какой ужасный зуд..» - подумала Франи, и тут же поймала на себе взгляд матери. Чувство де жа вю пронзило её и выбило из колеи. Было видно, как она отстала от остальных. «Интересно, если сон был пророческим – всё ли в нём станет реальностью?» - эта мысль придала ей уверенности. Суровый силуэт начал таять в её глазах, она видела лишь софиты, и вихрь черных и белых пачек. В её голове они промокали от крови, становились тяжелыми и неудобными. Они сковывали движения и тело, но так, что бы не перестать танцевать, а напротив, кружится вечность. Она видела застывшее в удивлении лицо своего самого сурового надзирателя и тюремщика, видела, как в её глазах мелькает огонек метающегося гнева, медленно поглощая сам себя. Кровь залила всё лицо Франсин, хлынула бешеным потоком из её сонной артерии. В приглушенном свете, освещающим темно-алое лицо, можно было увидеть улыбку удовлетворения. Если бы в зале были зрители, они бы смотрели с благоговейным трепетом на неё, не смея пошевелиться. Она вошла в ритм. Почувствовала, как классическая музыка растекалась у неё по венам. Над ней больше не возвышалась тень с оскаленными зубами. Она просто включила свет, и прогнала мрак из своего дома. Черная пачка всё быстрее и быстрее кружилась в бешеном танце. Она затмила собою всех остальных, что те неловко отступили в сторону. Танец – как арена. Там в незримой схватке состязаются сильнейшие. К проигравшим жалость не приветствуется, их обычно добивают, а в данном случае – вышвыривают со сцены. Глухой треск. На свободу вырвались сотни переплетенных ниток. Развеваемые воздухом, который создавал её танец, они ушли под подошву, словно спрятались от «взора и чаши гнева Его». Они сделали свое дело. Икар, освещенный солнцем, рухнул наземь, обагрив собой почву. По черной пачке потек маленький ручеек крови. Гробовая тишина. Застыл даже воздух, вокруг одни удивленные статуи. Ещё секунда, и произошёл взрыв. Взрыв смеха. Гогот летел и разбивался об скалы зала, отдаваясь в ушах титанов. Но ей было всё равно, она смотрела в одну точку. В пустое кресло, рядом с господином Андреа. Всё потеряно. Сам же господин Андреа не смог скрыть свою усмешку, говорящую: «А я ведь говорил. Я знал это. Даже её мнимое секундное возвышение надо всеми было фальшью. И ведь надо же, на секунду я усомнился в её бездарности..». Ещё миг, и она уже полетела в раздевалку. Ураган мыслей обуял её голову, она раскалывалась от них. В дверь тактично постучали. Так не могла стучать ни её мать, которая просто срывала дверь с петель, ни учитель, тарабанящий секунду, и всё равно открывающий её, в независимости от ответа. - В…войдите. – пытаясь подавить слезы сказала Франсин. Дверь отворилась, и тихим, но уверенным шагом он направился к ней. Парень был высок и статен. Каштановый волос блестел в свете ламп, и придавал вид наложенного лака. У танцора было красивое, чуть бледное лицо, данный изъят которого окупали дивные, проницательные голубые глаза. Это был молодой человек, который уже попробовал жизнь, со всей её горечью и сладостью. Его брови были приподняты в удивлении и беспомощном сожалении. - Привет. – протянул руку парень. Не поднимая головы, она вяло протянула ему руку в ответ. Франсин видела его ранее, в танце, но ни разу не замечала на себе его любопытные взгляды. Интуитивно, она почувствовала с ним себя безопаснее, ведь по её ощущениям, он пришел не смеяться над ней, а утешить. - Я присяду? – осведомился молодой человек. - Да. Пожалуйста. – никого из них не смутило то, что они находятся в женской раздевалке. - Мы, конечно, не знакомы. И я был бы рад это сделать, но сейчас не до этого. Послушай. Я уже не в первый раз наблюдаю, какой страх стоит у тебя в глазах, когда за тобой приходит мать. Вроде бы, она ничего не говорила тебе при всех, но я увидел, как она сжимала твою руку, когда уводила тебя из оперы. – Тут он поднял её рукав, и увидел фиолетово-синее пятно на белой коже. Она интуитивно закрыла его другой рукой и посмотрела на него. - Тебе нужно что-то делать. Я серьёзно. И я готов тебе помочь. Чтобы ты не решила. – в последнем слове можно было услышать сталь, прозвеневшую в его голосе. Она подняла заплаканные глаза на него, и увидела надежду. Его лицо было покрыто тенью, но голова вокруг сияла, потому что он стоял как раз над лампой. Ореол света проник в её душу и осветил всё внутри. - Но… Но почему ты хочешь мне помочь? - Не знаю. Я просто вижу зло, и хочу его искоренить. Вырвать погибающий цветок из скрюченных пальцев ведьмы. – Он впервые заметил на её лице улыбку, и сам невольно улыбнулся. - Вставай. Пойдем. – он поднялся и протянул ей руку. - Куда?.. – удивленно воскликнула она. - Ко мне в хижину. Мой дед давным-давно завещал её мне, и я использовал её, чтобы уйти от повседневной суеты и склок. Я рисовал, точнее пытался рисовать, поэтому там ужаснейший бардак. Но я быстро всё приберу. Плюс, у меня есть там целое море вкуснятин, сотня видом чая и немного виски. – заговорщическим тоном закончил Алекс. Он умолчал один момент. Что в этой хижине они с Джейми скрывались от гнева родителей и становились временно свободными. - Я не смогу там жить. Я не хочу сидеть у тебя на ш… - И не нужно. Мы посидим, составим план действий, и спасем тебя из этой ситуации. Неужели тебя не прельстила моя коллекция чая? – снобским тоном задал вопрос Алекс и изобразил гримасу важного и чопорного англичанина. Она уже более раскованно рассмеялась. От слез и следов не осталось. Всё таки, что за удивительной воздействие смеха на человека. Небольшой прилив дофамина может спасти утопающего в депрессии. Может вырвать из апатии человека и снова толкнуть жить. Люди, дарящие смех другим, могут спасти не одного человека. Их работа тяжела, но всё же она бескорыстна и чиста. Да и вообще, клоуна легко обидеть, вот только никто никогда не задумывается о последствиях. - Ты прекрасно смеешься, ты знала это? Твой смех кристально-чист и приятен для слуха. Я обещаю тебе, что как только мы тебя освободим, ты будешь улыбаться гораздо чаще, - после чего он картинно встал на одно колено и потянул девушку за собой. Они начали танцевать вальс в раздевалке, периодически ударяясь об открытые двери шкафчиков, совсем не чувствуя боли. Танец был красив и странен, убог и прекрасен одновременно. Два отчаянных человека, перед тем как уйти под воду, решили станцевать напоследок, и плевать на весь остальной мир. Светлые волосы развевались по сторонам, блистая под ярким светом. Он аккуратно придерживал её за талию, тонкую, словно стебель. Её лицо, мягкие черты которого светились благодарностью и удивлением, иссиня-бледноватые губы наливались красным цветом и пылали огнем щеки. Они смотрели друг другу в глаза, не понимая и не осознавая, почему они танцуют в этом странном месте, да и почему вообще танцуют два незнакомых человека. На кухне, не включая света, сидела словно неломающаяся жердь, Джалин. Она смотрела в одну точку, на один и тот же не сменяющийся пейзаж, солнце приветливо обдавало её своими закатными лучами, но они не прогревали кожу женщины. Периодически она мельком смотрела на часы, но в этом не было необходимости. Она сама считала в своей голове секунды, минуты и часы отсутствия своей дочери, тайком представляя себе, на сколько дней, недель, или месяцев она закроет эту потаскуху. « А не решила ли она бунтовать? Это ничтожное создание, не способное даже сказать «нет» и бунтовать?». Женщина залилась скрипучим смехом, режущее любое ухо в районе нескольких миль. Она и сама почувствовала неприятное послевкусие, ведь смех, как одна из разновидностей эмоций, был очень редко используемый ей. Не стоило брать в счёт, когда она звонко и дробно смеялась господину Андреа, или находясь на приему у графа, конечно, она улыбалась одной их своих самых ослепительных улыбок. В одни из профессиональных качеств зла входит мимикрирование. Они могут сменять личины без вреда для себя, напротив, чувствуя внутреннее удовольствие оттого, что нацепив маску добродетели, совершают зло. Они артистичны в своей, только им известной игре, но данное утверждение относится только к умной их части. Джалин ждала. Ждала сладостного мига вонзить жало в жертву и питаться её слезами, как паук соками своих жертв.