Парусник

      Тэхен сидит на стуле, подперев щеку запястьем и улыбается так мягко и невесомо, что Чонгук, устроившийся с гитарой напротив него, кажется сейчас с щемящим сердцем и спутанными волосами подлетит к потолку от интимности момента. Киму в макушку жарит тепло от лампочки в настольном фонарике, свет от него воздушно ложится, щекочет голые плечи и выпирающие на спине позвонки – он без верха, только в штанах и носках, натянутых на половину ступни.       Гук кончиками пальцев струны перебирает, как будто собирает волокна в ниточку, в шлейф латинского мотива. Он иногда жмурится, поджимает губы, когда не мурлычет испанский вперемешку с английским, напевая бархатно, убаюкивающе. В круглых линзах очков блики желтого освещения кажутся мелькающими светлячками с зелеными крылышками. Волшебный, поистине сказочный момент. У Тэхена без Него такого никогда не было.       Он завороженный, словно тонущий в этой атмосфере, в этом запахе, смотрит на куда-то сквозь уплывающего мальчика с гитарой и сожженными бисквитами в руках.       – Не спи, – детка на кровати мурлыкает, чуть громче дергая струны.       – Я не сплю, – в ответ качает головой старший.       – Тебе правда понравились пирожные? – Тэхен приоткрывает один глаз, щурится и немного, насколько ему хватает сил, вопросительно выгибает лохматую бровь, – Пират.       – А ты сокровище, – наконец меняет позу: тяжело опираясь руками о стол, усаживается на кресле напротив юноши, устало закидывает голову набок и продолжает угрюмо бормотать с прикрытыми веками – я тебя украду, спрячу у себя на паруснике, и мы будем пла-авать и плавать по морю. И я тебя отвезу куда захочешь.       – Даже на луну? – Чонгук тихо от смеха прыскает, откладывает гитару и, ладонями упершись в матрас, откидывается назад. Он скрипит, ворчит недовольно на мальчишку. Футболка с плеча сползает, пускает взгляду шею и ключицы, а очки оказываются на самом кончике носа.        Ну же, хён, открой глазки, посмотри на свое чудо-чудное, расчудесное.       – Я твоя луна, а ты мое солнце.       – Ты моя земля, а я твое море? – Чонгук теперь ярче хохочет. Ему хочется потрогать наконец плечи Тэхена, такие широкие и крепкие, его большие ладони, длинные пальцы. Ручки чешутся потыкать его неприкрытый ничем бок, подергать веревочки на штанах, покатать бусинки на них туда-сюда.       «Земля — это не поэтично» – Чонгук фыркает.       – Ты ничего не сказал про мои бисквиты. Невкусно? – он подбирает ножки под себя, выпрямляется, пальцами оттягивает край футболки. Нижнюю губу пытливо кусает — ждет, что ему Тэхен ответит. А в груди колется, тычется, корябает острым ногтем самые нежные места нежданное, отвратительно-липкое разочарование. Казалось бы, обычное дело — пирожные сгорели. А тут нет, не все так просто. Они же для Него.       Мужчина тоже садится ровно, посерьезнев вдруг и почесав правой рукой левое плечо. Чонгук этот жест ловит, подается телом вперед — на ручки, как маленький ребенок просится.       Тэхен привстает, шагом вымеривает расстояние от стола до кровати и подтягивает к себе парня. Крепко под бедрами держит, большими пальцами трогает нежную кожу — гладит, как котенка.       – Ты сокровище, ты моя радость, – Чонгук тут спрятал лицо в ладошках, уткнулся в чужую грудь, а Тэхен к нему лезет носом, хочет чтобы его мальчик туда впустил, дался понежиться, – и бисквиты у тебя вкусные, и поёшь ты красиво, и сам ты красивый-красивый, как луна, как солнышко. И я тебя за все это люблю. Всего такого обыкновенно-необыкновенного. Ладно? Я люблю тебя, – шепчет в макушку.              Тэхену по лицу проезжаются чонгуковы волосы, мягкие, пушистые — вынырнул наконец. Очки запотели, на них слезки капельками собрались. Тэхен аккуратно, трогая только пальцами тонкую оправу, стягивает их с мальчика, и он помогает, чуть потрясши головой. А что там в глазах… А в глазах что! Океан, звезды, планеты! Весь мир, вся тэхенова вселенная сосредоточилась здесь, в спальне его квартиры, в его руках, на него смотрит с дрожащими губами, с мокрыми щеками, красной кнопкой вместо носа. Чудо, его чудо. Волшебство, магия, сказка наяву.       Тэхен его на кровать под спину поддерживая укладывает, локтями в матрас упирается, опускается к заплаканному лицу.       – За что ж ты мне, – губами касается щеки, – такой хороший, – поцелуями-бабочками трогает веки, – достался.              А Чонгук улыбается, подставляется под тэхенову ласку. И его уносит, утягивает течением куда-то далеко-далеко. Как и обещал Тэхен.