Виноват

Олег лежит на бетонном полу, одна его нога неестественно подвернута под тело. Грудь – вся в порезах и гематомах. Сережа не видит его спину, но знает, что ее пересекают два шрама – такие же, как его собственные. Наверное, это с них натекло столько крови. Целая лужа крови под неподвижным телом. Сколько ее здесь, думает Сережа. Литр, не меньше. Наверное, придется зашивать. А ему так нравилась Олежина татуировка. Лицо – один сплошной кровоподтек, боже. Сережа ищет взгляд Олега, чтобы показать ему, что теперь все будет в порядке, все будет хорошо, вот он я, я пришел за тобой, я успел… Сережа падает рядом с Олегом, смотрит, как кровь пропитывает его брюки – и старается не думать о том, чья она. Он кладет руку Олегу на плечо, на то самое, куда угодила одна из пуль, и ласково гладит шрам. - Олег… Опускает руку на шею – туда, где обязательно должен быть слышим пульс. Пульса нет. Он пропускает руку под телом и притягивает Олега к себе, гладит его по лицу. - Пожалуйста, посмотри на меня… Он заглядывает ему в лицо, но все, что он видит – это пустота в карих глазах. И тогда он начинает кричать. *** Он открывает глаза, захлебываясь от собственного крика, только чтобы увидеть перед собой встревоженное лицо Олега. Живого Олега. Живого. - Тихо, тшшш, это просто сон, я здесь. - Олег. - Да. - Живой. - Да. Слушай. Олег кладет его руку себе на грудь – туда, где бьется сердце, то самое сердце, которое он никогда не слышит в своих снах. - Ненавижу это все, блять, ненавижу-ненавижу-ненавижу, прости меня, пожалуйста, прости меня, я так виноват… - Ты не виноват, дыши, Сережа. Разумовский захлебывается воздухом, собственными всхлипами, но продолжает говорить – все, о чем не мог сказать месяцы, годы после того, как собственной рукой всадил в Олега пять пуль, и о чем не мог молчать после того, как вынес его полуживого на своих руках. - Виноват, все твои проблемы из-за меня, ты чуть не умер из-за меня, я бы лучше сам подох там, Олег… Он не говорит о том, что помнит тот момент, когда Кутх уничтожил Птицу, как он предложил ему свободу от этого мира, как будто точно знал, куда надо давить. И что единственное, что Сережа ощущал, когда соглашался впустить в этот мир древнего бога хаоса и разрушения – это облегчение. Олегу не надо об этом знать. Как не надо знать и том, что он видел удивление его глазах, когда они с крайне агрессивно настроенной Лерой ворвались на склад, где тот урод устроил засаду. Олег не верил, что Сережа за ним придет. Олег предан ему до последнего вздоха – именно этим бравировал ублюдок-Дракон, - но он совершенно не верил, что это взаимно. Сережа его не винит. Не может винить, не после того, что сотворил с ним во время своей вендетты. (не может принять тот факт, что это был не он, не он, не он) Если и есть вещи, за которые Разумовский благодарен господу богу, в которого не верит, Кришне и всему греческому пантеону – это то, что так и не помнит, как стрелял в Олега. Он помнит, как умудрился сломать ошейник, на секунду вынырнув из плена Птицы, как иступлено молился в темноте собственного разума, чтобы этого оказалось достаточно. Помнит, как в последнюю секунду успел рассчитать, куда именно нужно стрелять, чтобы обойма прошла мимо жизненно важных точек, но сами выстрелы – так и не может вспомнить. Иногда он думает, что это единственное, что не дает ему окончательно спятить. Но вот тот момент, когда он увидел фотографию Олега – с окровавленными запястьями, со сведенным в судороге плечом, с их любимой татуировкой перечеркнутой крестом, так похожим на тот, что уродовал его самого, - этот момент он помнит совершенно четко. Птицы больше нет, вся злоба, вся ненависть, весь страх – они его собственные, четкие, незамутненные. Помнит, как он звонил Лере – недовольно взявшей трубку, а потом пришедшей в ярость его собственной под стать, как они за пятнадцать минут придумали план, как они перебили всех, кто там был, как его руки снова окрасились кровью, но ничего из этого не было важно – потому что Олег, его Олег был живой и все еще можно было поправить. Помнит, как он прострелил гребанному Вадику кисть, когда тот потянулся к оружию, а тот все равно смеялся издевательски. Помнит, как он сказал: «Ну вот, а ты не верил, что твой рыцарь примчится спасать тебя, Волков» Вот только Сережа нихрена не рыцарь, его человеком-то можно назвать с большой натяжкой. Помнит, как бил Дракона по лицу, пока от издевательской ухмылки не остались одни кровавые ошметки, пока Лера не оттащила его от еле живого тела, сказав лишь одну фразу: «Ты нужен Олегу» Помнит, как Волков все еще смотрел с недоверием, и как он сам не мог оторвать взгляд от его лица, помнит, как дрожали руки, которыми он только что чуть не забил человека до смерти, когда они с Лерой аккуратно помогали Олегу спуститься. Помнит, как нес Олега в машину. Помнит, как наспех разливал бензин, слыша, как сипит рядом полуживой Дракон. Помнит, как бросал спичку и как чертово здание, где чудом не умер его самый дорогой человек, занялось огнем. Помнит, как они привезли Олега домой, как Лера сказала, что критичных ран нет. Помнит, что все равно вызвонил врача, и пока тот осматривал уже бессознательного Олега и зашивал раны, он крепко обнял Леру – первый раз обнял кого-то, кто не был Олегом за долгие-долгие годы, и как все, что он мог сказать это: «Спасибо-спасибо-спасибо» Помнит, как Лера сама вцепилась в него и как убеждала их обоих, что с Олегом все будет в порядке. Помнит, как Олег открыл глаза и сказал ему это сам. Он помнит, потому что это его вина и искупать ее он будет до конца своих дней, какими бы недолгими они не были. Олег предан ему до последнего вздоха – Сережа это знает. Олег до сих пор не верит, что это взаимно. Сережа не может его винить – но он может попытаться заставить его поверить.