bad romance

Это был своего рода «порочный круг», в котором он вращался, ругаясь и проклиная, но малейшее уклонение от которого производило в нем мучительный переполох. Салтыков-Щедрин М. Е. "Пошехонская старина"

      — Я попробую нарыть еще инфу, вдруг что всплывет. — Сережа сидит, подложив локоть под щеку, похоже, что дабы не упасть прямо перед камерой, и смотрит куда-то мимо, пытаясь собрать внимательность в кулак и дочитать найденную информацию.       — И ты не будешь спать вторую ночь? Иди уже отдохни.       — Ладно, спокойной ночи. — Волков отключается первым, лениво откидываясь на спинку стула. Распахнутое окно напоминает о себе морозным зимним воздухом, и Олег с упоением ловит секунды тишины в бесконечно бегущем потоке времени вдохнувшего в него жизнь города. Лет до десяти Волков бережно строит игрушечные дороги из всего, что попадает под руку: карандаши, цветные бревнышки, даже шнурки, вытянутые из собственных ботинок идут в ход; после двадцати он как попало выкладывает себе дорогу к смерти, находя триггерные точки. У Олега в детстве, выцвевшем в памяти подобно советским фотографиям, висящим в детдоме, была собака: теплая, пушистая и верная до смерти, и животный страх потерять кого-то близкого все еще застывает камнем посреди глотки. Он задыхается от необходимости спрятать Сережу в крыльях и обогреть, как птенца, пропуская тот момент, когда потребность маниакального ощущения собственной значимости и нужности выливается в пять шрамов, а забота о нем становится брошенным канатом в окно полыхающей квартиры собственной ненужности и самобичевания. Волков не замечает, как необходимость возвращаться домой, где любят и ждут, превращается в взрывной механизм замедленного действия, от которого пострадает только он сам, так как у Серого всегда будет с десяток разных вариаций исхода событий, и, в очередной раз подставляя себя, — потому что это привычка, это обычное — Олег замечает, что отнюдь не всегда их будет хватать на него. Он предан — до логичного страха в глазах Леры и банально такого же логичного осуждения, до хрипа в горле, дрожи в руках и менять что-то страшнее, чем быть преданным, когда через тысячи проведенных вместе с Разумовским минут, осознание накрывает с головой: они — одна нить, просто разные концы, это ведь не отменяет, что намотаны на одну катушку безумств и безбашенности.

раз

Он осознает в полной мере все подводные камни своей привычки "отпускать тормоза", только опамятовшись со сверлящим голову понимаем, что его преданность — разменная монета.

два

С его удачливостью — вытянуть один счастливый билет из тысячи, он разом забирает оставшиеся, потому что хэппи-энд, в котором главный герой в одиночестве стареет и умирает среди расшитых золотом подушек, его не устраивает.

три

Колени все равно подгибаются и руки дрожат, когда он закрывает Серого в темной комнате, вновь заковывая себя в кандалы, из которых на этот раз сил выбраться уже не хватит.

четыре

С его удачливостью — вытянуть самый маленький шанс на жизнь, без дрожи в руках разменяв его Разумовскому на смерть.

пять

В античном мире число пять связано также с богиней любви Венерой, той самой, что изображена на детских рисунках Сережи, бережно разглаженных Волковым, и на огромной репродукции "Рождения Венеры" Сандро Боттичелли, которую он тайком возвращает Серёже, забрав из офиса. В двадцать он разом выкуривает пачку сигарет прямо в тамбуре, огребая от проводницы и будущих сослуживцев, и когда он, волк, идет в наемники почему-то следует помешанной на зачистке психологии Разумовского, убеждая себя, что уничтожая слабых и больных "зверей", волк работает во благо. В тридцать четыре он не притрагивается ни к одной: ветхие нити его жизни дергают не три сестры Мойры, а закрывшийся от мира в маске психопата сирота. Графически цифра "пять" представлена квадратом с его центральной точкой, и Олегу кажется, что он, как эта точка, как магнит, притягивает к себе проблемных персонажей, зацепленных в порочный круг Разумовского, из которого он не хочет не может вырваться и который с каждым днем затягивает все сильней и сильней. У Олега — кровоточащие связанные запястья и вполне достаточно времени, чтобы переосмыслить как, а главное, для кого он прожил жизнь. — Знаешь, когда мы вместе работали, я думал, что их всех наших только ты — хренов перестраховщик. Но даже я никогда не согласился бы поехать в Лондон и под заказ взорвать Трафальгарскую площадь, а вот тебе оказалось по силам. Олег сплевывает кровь ровно на тату Дракона, хищно ухмыляясь и являя клыки. Он отчётливо слышит где-то на подкорках сознания тихий голос Сережи и его родное, приевшееся "Волче", понимая, что, если придется, то он и себя подорвет. — Ты конченный псих. — Я? — Вадик театрально вскидывает брови. — Это не я продолжаю работать на парня, который выпустил в меня целую обойму. Кто из нас псих — я или ты, господин стокгольмский синдром? Олег помнит, волки своих не бросают, но волки — это отнюдь не лисы, и прогоняет из головы ехидное «Мы своих не бросаем, правда, Олег?». Спину начинает жечь по ровной линии идущей от левого плеча наискосок к правому боку и наоборот, и незамысловатость художеств Вадика смешит настолько, насколько может позволить его положение. Кровь заливает лицо, и Олег коротко слизывает ее с губ, чувствуя как металлический привкус застревает где-то посреди глотки. Его почему-то до неприличия забавляет и ситуация, в которой он оказался, и то с кем, и при каких обстоятельствах. — Накинь за меня пятерку своему боссу, только ставкой пусть будет и твоя жизнь, с которой твой хозяин явно не будем заморачиваться, как ты с моей, — и смеётся, как наглухо отбитый, как зверь, сорвавшийся с цепи. Только вот он сорвался, а Вадька так и останется на задних лапках скатать, — Не у всех есть непреодолимое желание отыграться на тех, кто не дал во второй раз. — О, мой милый, мы просто попали в плохой романс. — на выдохе выдает блондин, мысленно находясь где-то далеко. Волков знает, что Сережа встает поздно и, чем позже, тем хуже его настроение, поэтому так особенно важно не отпускать себя хотя бы до грядущего заката. И он совершенно не догадывается, что Разумовский еще не ложился и выжидает своего багряного рассвета, пока выдернутая из теплой постели Лера, не усаживает его в машину, скептически оценивая ситуацию с немым страхом в глазах. — Ты прекрасно знала, кто мы такие, когда соглашалась. — Сергей пожимает уголками губ, с незаинтересованным видом разглядывая пейзаж за окном. Хладнокровие покидает последнюю здоровую клетку Волкова, являя нездоровый блеск в глазах, в которых Лера замечает тех же пляшущих чертей, что и у Разумовского. — В компании наемника и международного террориста, на руках которых пролитая кровь в нескольких террактах, поджог по неосторожности на расположенном около заправки складе — лучшее, что могло случиться.