.
впервые они увиделись, когда им было только 12.
это произошло так незаметно, что друг друга они даже не запомнили. зачем помнить о каком-то из большого количества мальчишек, с которыми было весело прыгать на батуте? зачем помнить о том, кто после этой нелепой игры навязался за ним с мамой, совсем один, неловко протягивая руку и предлагая дружбу? зачем помнить о том, кому ты отказал, потому что был в плохом настроении и не желал общаться с кем-то слишком близко? просто развернулся и ушел, обгоняя собственную мать, добегая до их машины. а как жаль, что ты, Юнги, так и не согласился подружиться с этим парнем.
Сидя у больничной койки в отделении химиотерапии, Мин молча наблюдает, как возле него погибает единственная, любимая жизнь. Чонгук давно уже лысый. Давно не улыбается, давно не сопит так мягко под боком, когда они вместе спят в одной кровати. Лицо его уставшее, постаревшее: опухшие синяки под глазами, несколько царапин на лице. Руки все исколоты, от такого количества маленьких синяков даже вен не видно; в тыльной стороне ладони стоит катетер, в его вены медленно попадает обезболивающее. Самое хреновое, честно говоря. Тело, которое раньше было таким ярким, крепким, сильным и загоревшим, казалось сейчас, среди белых тряпок, лишь какой-то резиновой куклой, которая покрывается мурашками от холода из-за приоткрытого окна посреди января. Взгляд тусклый и пустой, но парень все равно все понимает. Понимает, что живет свои последние дни. Юнги теперь тоже ничего не чувствует. Не чувствует любви, запахов, сладости на языке от конфет или вкуса сигареты. Юнги не чувствует боли и страданий, только огромный ком пустоты внутри себя. Несколько часов назад он корчился безмолвно от боли на полу рядом с любимым: у Чонгука сильно прихватило сердце от передозировки, что они вдвоем только и успели нажать на кнопку вызова врача. Юнги чувствует только то, как катятся слезы по чужим щекам, как режут они глаза, как охлаждают кожу на груди. Юнги чувствует все, что не хотел никогда бы в жизни. Он смотрит на красующуюся на запястье маленькую татуировку в виде солнца, а потом на чужую, такую же маленькую, только в виде луны. Она уже блеклая и слабая: они оба погибают. Они оба погибают, взявшись за руки.чонгук не раз еще вспоминал того мальчишку, с которым они играли на батуте. этот паренек был таким задиристым и даже немного веселым, несмотря на всю свою колкость. пытался быть один, но его все равно затащили в компанию и заставили вместе с ними играть. у него было маленькое опухшее личико: это детские щечки еще не прошли, потому он и казался таким смешным. маленькие пальчики, которыми он умело ловил мяч, неловкость, когда ноги скользили по резине батута. все это чонгуку понравилось и он очень сильно расстраивался, сидя на маленьком балкончике в квартире, которую снимал его отец, царапая ногтем на ненужной деревяшке какие-то немыслимые каракули.
Юнги был так рад, когда познакомился со своей половиной. Чонгук был яркий, головокружительный, интересный, сильный и невероятно красивый. Да, возможно, особо хорошим складом ума он не отличался: младший не был философом или мыслителем, каковым считал себя сам Мин, но все равно всегда слушал, вникал и понимал. Ему больше нравились музыка, танцы и игры. Он любил книги, но только те, которые любил Юнги. Любил те фильмы, которые любил Юнги. Любил те же улицы, те же дома, те же сигареты и тот же алкоголь. Жаль, что именно они все и испортили. Чонгук никогда не сдавался. С самого детства он шел напролом, мимо всех, позабыв о всех, но прихватив с собой Мина. Возможно, именно это заинтересовало старшего: Сам Юн никуда так не стремился, сидел на ровном месте и спокойно плыл себе по течению. Плыл до тех пор, пока Чонгук, гордо идущий против него, не схватил его за руку и не потащил следом. Через все препятствия, камни и таких же людей, что плыли вниз, он тащил за собой старшего и твердил, что никогда не стоит сдаваться. Да, именно эта отвага, эта храбрость и это упрямство, упорство, так полюбились Юнги. Полюбились совсем отдельно и совсем не значит, что из-за того, что они соулмейты. Чонгук действительно был его светом, его солнцем в жизни: вытаскивал из мрака общежития на улицу, освещал путь и помогал встать на правильный, тянул за собой, согревал и шпарил. А сам Мин действительно был луной: такой мягкий, его свет всегда успокаивал храброго и сильного Чонгука, давая ему набраться новых сил для сражения. Его свет всегда ласкал, успокаивал, гладил, охлаждал пыл. Всегда был рядом и принимал к себе. Они были идеальной парой, они были уникальной парой, которые сошлись во всем и навсегда. Навсегда, как они себе и пообещали. Навсегда, пока смерть не разлучит их.они вместе сидят на небольшом мостике через лесную речку, наблюдая за звездами. это была их первая прогулка, которая официально называлась свиданием. изрядно пьяные и наевшиеся, они отдыхали в лесу, почти полностью скрываемые лесными кронами и стволами от любопытных взглядов других людей, что тоже здесь отдыхали. юнги утыкался носом в мягкие волосы, что растеклись у него по плечу, и вдыхал аромат бананового шампуня. удивлялся и влюблялся в эти мягкие, не тронутые краской волосы. они такие шелковистые, что парень, не сдержавшись, запустил в них руку, почесывая младшего возле ушка. юнги не видел, как пьяный чонгук широко улыбался, но чувствовал, как жутко быстро забилось его сердце, как заалели его щеки, как возбуждение дало о себе знать, как руки мягко покрывались мурашками от чужих, мягких действий. юнги чувствовал тоже самое, вздрагивая, смеясь и обнимая чона. им было хорошо, в то самое первое свидание. и они еще не один раз возвращались в то самое место.
Чонгуку тяжело дышать. Боль прорезается даже через обезболивающие, даже через анестезию, даже через то, что он лежит, не двигаясь, черт знает какой день. Ему стыдно. Стыдно, за то, какой он есть: овощ, который ни встать, ни сесть больше не может. Он хочет только одного: умереть. И также сильно хочет этого для Юнги. Потому что, через пелену на глазах, видит, как гаснет его единственная звезда в этом мире. И, как же он был бы счастлив, если бы Мин не испытывал ту адскую боль и те страдания, что испытывает он! Как был бы рад Чонгук, если бы старший мог продолжать жить дальше: любить, радоваться солнцу, кутаться в теплое одеяло зимними вечерами и слушать музыку. Но как же он опечален тем, что этого никогда не будет. Солнце — ничто без луны, а луна — ничто без солнца. Они не могут, они не могли и они не смогут друг без друга, не смогут. Юнги не сможет пережить боль утраты, чужую боль от смерти. Не сможет, вот и все. И Чонгук не сможет, не сможет пережить и просто сломается; сломается, если старший умрет раньше. Они оба пытаются схватиться за несуществующую нитку жизни. За несуществующую для них двоих. Они оба это понимают и продолжают бороться, сами не зная за что. Чон устало открывает глаза и смотрит на любимого. Исхудал, побледнел. Синяки под глазами просто ужасны, вены торчат от напряжения и боли. Блондинистые локоны волос не мыты черт знает какой день и теперь похожи на воронье гнездо, потому что не чесаны. Одежда уже стерлась сама об себя и выгорела на солнце: Мин довольно давно ее не менял. Просто не хотел терять последние минуты рядом с Чонгуком. Да, они прожили хорошую жизнь. Жаль только, короткую. Чонгук даже не успел закончить университет. Им обоим было всего 23.они вновь встретились как раз тогда, когда чонгуку исполнилось 16. в сентябре. на автобусной остановке.
они сошлись, когда на дворе была весна. и разошлись, когда ее сменило лето.
когда чонгуку оставалось несколько дней до 18, он спас старшего от самоубийства. чувствовал. чувствовал всю ту боль, что резало чужое сердце, чувствовал лезвие на руках и ногах, которое проникало слишком глубоко. чувствовать горькие, холодные слезы, истеричные вскрики, душераздирающий плач, а потом тишину. чон шел, будто по чужим стопам: искал, искал, бежал и молился. только бы с ним ничего не случилось. его 18-ти летие они смогли отпраздновать вдвоем. и больше не расходились.
в 22 года они наконец-то съехались. в небольшую квартирку, которую снимали на деньги со стипендии чонгука и с работы юнги. покупали продукты на эти же, общие деньги. завели кошку и ухаживали, следили за ней, на эти же деньги. ездили к родителям друг друга на эти же деньги. откладывали эти же деньги, чтобы однажды отправиться в незабываемое путешествие.
Незабываемое путешествие превратилось в путь из дома до больницы. Деньги, что были оставлены солнцу, были принесены в конверте врачам или съедены банкоматами, или отданы аптекарям. Хорошего отпуска у них не получилось. Хорошей жизни тоже. Кошку пришлось отдать старшему брату Чонгука. Брату, который даже приходить не мог: настолько горькой казалась ему эта ситуация. То ли трус, то ли настоящий. Юнги пытался никого не обвинять, но и не защищать. Просто забыть обо всех: это было его коньком, его изюминкой. Но в случае с Чонгуком сработало только один раз. И больше никогда не получалось. Его запястья украшали глубокие шрамы. Особенно возле татуировки с солнцем. Он просто заживо пытался содрать этот чертов кусок кожи, вырезать Чонгука из своей жизни. И если бы даже это получилось на запястье, сердце бы всегда его помнило и чувствовало. Как и сейчас, кровью обливается. Холодные пальцы Чонгука касаются голого колена Юнги. Мин вздрагивает и плывет взглядом от собственного запястья к чужому, после вверх, вверх, по худой синей от синяков руке и до глаз. До таких красивых, медовых глаз. Даже сейчас, несмотря на всю скрывающуюся боль, которую старший несомненно чувствовал, они выражали лишь только любовь. Такую теплую, столь манящую и желанную, но до нее было не достать. В холодных, совсем темных глазах Юнги, похожих по цвету на горький шоколад, Чонгук тоже улавливал ту любовь. То, что можно передать без слов и касаний, только глазами. Глазами и быстрым биением сердца, растекающейся негой по телу. -Ты знаешь, что мы должны сделать. -Знаю. И мне безумно жаль.их первый секс был незабываем. они снова были пьяны, снова на какой-то тусовке, куда юнги затащил чонгук, снова в какой-то незнакомой им обоим компании в игре в карты на раздевании. чонгук игрок был некудышный, сколько бы не пытался научиться и сокровенные участки его тела очень скоро оказались оголены. юнги же был мастером в карточных играх, да еще и мухлевал так, что никто заметить даже не мог. но все же пару партий проиграл, чувствуя, как неловко ощущает себя его парень и как косится на него. мин тогда остался всего лишь без штанов и одного носка: футболку снимать не хотелось, чтобы никто не видел его тощей талии и торчащих ребер. но чонгук почему-то возбудился только от этого. над этим, после, можно было посмеяться, а вот такой страстный секс в одной из кабинок туалета в баре, хотелось повторять и повторять. юнги всегда вспоминал, как хорошо чон прижимал его к стенке, несмотря на то, что парень постоянно бился об нее головой. он чувствовал не только то, насколько хорошо было ему, но и то, как хорошо было его партнеру. а чонгука разразило так, что его ощущения превышали собственные во много-много раз.
с тех пор они даже несколько раз повторяли такой поход в этот же бар. почти все работники их запомнили.
Им оставалось только молча смотреть друг на друга эти последние мгновения. Казалось, что секунды превращались в часы, а минуты — в годы, прожитые вместе. Все хорошие воспоминания, все их акты любви, все их радости и смех, все вместе просмотренные фильмы и прочитанные книги. Все те парки, в которых они гуляли, соседние города, которые посетили. Фотографии в фотоальбомах, которые, несколько недель назад, Юнги вытащил из пыльной полки шкафа, чтобы показать любимому и порадовать его их совместными счастливыми моментами. Чонгук тогда несказанно радовался: его лицо даже приобрело более живой вид, потрескавшиеся губы растягивались в улыбке, а сухие кончики пальцев водили по фотографиям. Тогда по их сердцам растекались лишь тепло и любовь, которые их объединяли. Никто, кроме Юнги, не сидел так долго и часто рядом с Чонгуком. Их узы были слишком сильными и крепкими: разорвать их было невозможным. Они жили друг для друга, жили друг другом, совершенно позабыв обо всех вокруг. Они родились, чтобы быть вместе и умрут в одно время, чтобы сразу соединиться там, на небесах. На небесах, которых, для Мина, не существовало, но младший охотно верил в жизнь после смерти и тянул туда с собой Юнги. А он бы и так ушел, без веры в них. Ушел бы в могилу и достался в обед червям и жукам, потому что жить на этой планете не для чего. Рядом не будет того, кто ему нужен. И каков же тогда смысл жить? Нет, это не из той сказки, где для каждого человека найдется еще один другой человек. Мин не хотел и не захочет другого. Лучше будет верить в глупые сказки, в которые верит его любимый и уйдет вместе с ним. Юнги поднимается с места, целует Чонгука в лоб, нос, все еще мягкие, любимые губы. Они лишь расплываются в последней, грустной улыбке. Колесико регулятора на капельницу постепенно раскручивается и становится слабее: смертельная доза обезболивающего. Сначала крепкий-крепкий сон, а после смерть. Никто не будет пытаться реанимировать Чонгука. Смерть уже схватила его, давным давно, за обе ноги. -Я люблю тебя, мое солнышко. Я буду любить тебя всегда и неважно, воскреснем мы вновь или останемся на небе. Я буду вечно любить и жить только для тебя. Ты мой свет, ты мой воздух, ты — мое все, — тихо и хрипло шепчет Юнги. У него по щекам катятся слезы, падая на чужую холодную кожу. Гук плачет тоже и, еле слышно, вторит: -А я люблю тебя, хен. Любил всегда и буду любить. Никогда тебя не забуду, я найду тебя в любой другой жизни и на небе. Я всегда буду рядом с тобой, чтобы согреть. Я всегда буду рядом с тобой, чтобы чувствовать твою любовь. Мин наблюдает за тем, как ритм сердца постепенно замирает на табло. Чонгук погрузился в сон. Ему осталось совсем недолго и смерть его будет быстрой и безболезненной. Старший чувствует негу слабости, которая растекается по его собственному телу. Нужно еще немного подождать, чтобы Чон случайно не проснулся от жуткой боли. Чуть-чуть подождать, чтобы он не чувствовал, каким холодным бывает асфальт под чужим телом. Юнги настежь открывает окно. Больницы в Сеуле требуются немаленькие, оттого в них может быть по 5-6 этажей с высокими потолками. Лететь высоко, а значит, насмерть. Мин знает, что его будет не спасти. Знает, как падать, чтобы сразу умереть и не мучиться в агониях боли под звуки сирен. Знает, как заснуть навечно. Знает, как не приносить себе страдания, как его и просили. Дверь в палату закрыта и Чонгук остается в ней совсем один, медленно растворяясь во сне.-Юнги-хен, ты же знаешь, что мы со всем справимся, — улыбаясь шепчет Чонгук перед первой химиотерапией. Он уже обрит налысо, что ему совсем не идет и приходится надевать шапки. Парень даже не догадывался о своем диагнозе, забывая вечно про то, что где-то что-то болит, пока Юнги не заставил его сходить на обследование, сам ощущая чужие мучения, — Мы выберемся вместе, понимаешь? Мы вернемся вместе домой и продолжим жить дальше, пока смерть не разлучит нас. Мы всегда будем вместе, верно? Мы навсегда будем вдвоем.
-Знай, Чонгук, что даже если смерть станет нашей разлучницей, мы все равно побежим на встречу друг другу. Вместе.
