enemies with benefits (not dental, though)

       — Мистер Голд вернулся? — спрашивает Генри. Его глаза искрятся надеждой так, что на него физически больно смотреть. — Эмма, это же здорово! Если кто-то и может снять проклятие, то...        — А разве это не он первым возобновил его действие? — с сомнением спрашивает Эмма. — Ты действительно считаешь, что работа с Голдом — это выход?       Генри хмуро смотрит на неё.        — Ну, сами мы не продвинулись ни на шаг, — отвечает он, жестом показывая на улицу, ведущую к Миффлин-стрит. — Каждый здесь всё ещё проклят. Нет ни волшебства, ни сказок, ни счастливых концовок. Мы должны вернуть всем их счастливые концы.        — Мне кажется, что все вполне счастливы, — мягко говорит ему Эмма. — Мы воссоединили семьи, и люди живут в мире. И твоя мама больше не вмешивается.       Сторибрук снова спокоен, спокоен так, как в те застывшие минуты месяцами ранее, и Эмма боится, что это никогда более не повторится.        — Нам не нужна магия, чтобы быть счастливыми.       Генри выглядит встревоженным.        — Я имею в виду, да, мы проделали огромную работу, отвлекая маму от зла. Но она всё равно прокляла каждого. Они заслуживают того, чтобы помнить, кто они такие.       Отвлекая маму от зла. Вот как Генри объясняет то, чем они с ним занимались. Эмма мысленно вздыхает.        — И что потом? — уточняет она. — Ты стоишь в стороне, ожидая, пока они не придут за твоей мамой?       Генри не отвечает, плотно сжав губы с упрямством десятилетнего ребенка. Несмотря на всю свою уверенность в добре и зле, он остается в недоумении всякий раз, когда сталкивается с практическими последствиями победы над проклятием.       Эмма жалеет его.        — В любом случае, это не имеет значения, — наконец говорит она. — В лавке Голда нет. Где бы он ни находился сейчас в Сторибруке, он затаился.       Генри выдыхает, и облегчение смешивается с разочарованием на его лице.        — О, — произносит он. — Очень жаль.        — Ага, — отвечает Эмма, когда они сворачивают к дому Миллс и вместе идут по улице. — Эй, я думала, твоя мама сегодня рано вернётся с работы. Почему в доме так темно?       В гостиной и прихожей нет света, и Эмма толкает открытую входную дверь, охваченная нарастающей паникой. Голд где-то в городе, а в доме Реджины — тишина...       Но в кухне горит свет, и Эмма замечает, что дверь на задний двор открыта. Реджина, завязав фартук вокруг талии, накрывает на стол на улице и оборачивается, когда слышит их стук.       Её улыбка мягка, глаза светятся от нежной любви к Генри, а волосы растрепал ветер. Сейчас она выглядит моложе, совсем как женщина, которая всю жизнь была любящей матерью и никогда не совершала ни одного из тех преступлений, в которых её обвиняют. Эмма, овеваемая взглядом Реджины, словно прохладным весенним ветром, стоит в дверях и чувствует, как её сердце колотится в груди.        — Я подумала, что сегодня мы могли бы поесть на улице, — говорит им Реджина. — Сегодня прекрасная погода.        — Да! — восклицает Генри, а Эмма всё ещё не в состоянии ничего сказать. — Ты лучшая.       Генри выбегает на лужайку, на мгновение беззаботно обнимая мать, и Реджина закрывает глаза. Черт, она такая красивая. Уже больше года она была для Эммы страшно горячим и абсолютно сексуальным магнитом, но за это время было не так много моментов, когда Эмма могла думать только о её красоте.       В последнее время эти моменты случаются всё чаще.       Реджина проводит рукой по волосам Генри.        — Иди помой руки и положи свой рюкзак, — говорит она, улыбаясь ему. — Еда в духовке.       Он убегает в дом, протискиваясь в дверь мимо Эммы. Реджина смотрит ему вслед, дожидаясь, пока он скроется из виду, а потом подходит к Эмме. Она проводит пальцами по щеке блондинки, и Эмма бессознательно приоткрывает губы.        — Что заставило тебя так притихнуть? — шепчет Реджина с пляшущей в глазах улыбкой. — И как я могу сделать это снова?       Эмма возвращается в настоящее. Она поднимает руку, чтобы взять руку Реджины, и, прижимая запястье Реджины к своим губам, и целует его. Глаза Реджины, кажется, становятся темнее и мягче, и она бормочет:        — В любой момент может вернуться Генри.        — Ты права, — отпуская руку Реджины, Эмма сглатывает. Но к столу они всё же идут вместе, слегка касаясь друг друга руками при ходьбе.       Но Генри не замечает этого. Он выбегает с тремя жесткими пластиковыми стаканчиками и расставляет их по местам.        — Мы не ели на улице целую вечность, — говорит он Эмме, когда они, наконец, сидят за столом. — Когда я был маленьким, это был особый сюрприз. Иногда мы даже расстилали на траве одеяло и устраивали пикник. Мы смотрели на закат, и мама показывала мне все-все звезды. — он улыбается Реджине, которая выглядит так, словно вот-вот лопнет от переполняющей её любви к Генри. — Я только в прошлом году узнал, что все названия ты выдумала.       Реджина качает головой, тихо отвечая ему со странной робостью в голосе:        — Я их не выдумывала. Эти названия я узнала от своего отца.       И пауза. Как напоминание о том, откуда Реджина родом. О том, откуда они родом они все, на самом деле.        — О, — произносит Генри, и Эмма напрягается, положив под столом руку на бедро Реджины, на что та кладёт свою руку сверху.       С решительной складкой на лбу Генри задаёт Реджине вопрос:        — Ты расскажешь мне их сегодня вечером?       Реджина выдыхает.        — Да, конечно, — говорит она, расслабляя мышцы под хваткой Эммы.       Эмма всё же оставляет руку на том же месте и не убирает её, даже когда разговор перешёл на то, какие предметы Генри изучает в школе и с кем он играет на переменах. Рука Реджины тоже неподвижна (лишь за исключением кончиков пальцев, свернувшихся под ладонью Эммы).

***

      Всё нормально, несмотря на присутствие Румпельштильцхена где-то в городе. Вроде как. Реджина отвергает все опасения Эммы и молчит, задумавшись, когда слышит, как Генри в очередной раз предлагает найти мистера Голда.        — Возможно, у него остались какие-то... претензии ко мне, — говорит она однажды ночью, обнимая Эмму.       Эмма рассеянно проводит руками вверх и вниз по её коже. Тело Реджины стало для неё таким же привычным, как и её собственное, и всё же остается восхитительной загадкой, способной поражать её каждый раз, когда Эмма думает, что она всё изучила вдоль и поперёк. Впрочем, тело удивляло её точно так же, как и его обладательница. Она отвечает:        — Что ты ему сделала? Задавила его собаку? — наконец отвечает ей Эмма. При взгляде на Реджину она вздрагивает. — О боже, ты правда сделала это?        — Замени «собаку» на «истинную любовь», а «задавила» — на «заперла в психушке на двадцать восемь лет» и будет тебе правда, — сухо произносит Реджина. В её голосе слышится нотка, которая может означать дискомфорт. Или, может быть, Эмме это только кажется, и она так же легко находит оправдания для Реджины, как и Генри.        — Я заходила туда несколько месяцев назад, чтобы выпустить её, — продолжает Реджина. Она что-то бормочет, смущаясь, и Эмма смотрит на неё с удивлением: Реджину гораздо больше смущают любые признаки того, что она изменилась, чем её прошлое. — Но она исчезла. Голд вытащил её перед тем, как пропасть из города. Думаю, он вернулся сюда, чтобы отомстить мне.        — Вот дерьмо, — отчетливо произносит Эмма.       Она обдумывает что-то на мгновение, и задаёт вопрос, который на данный момент беспокоит её больше всего:        — У Голда есть истинная любовь?       Реджина заливается смехом.        — Даже злодеи способны любить, Эмма. Мы не в диснеевском мультфильме. Я могу предположить, что он обращался с этой девушкой как со вчерашним мусором, — поправляется она. — И она тоже была его пленницей. Но по какой-то причине она всё ещё была без ума от него.        — Это не любовь, — говорит Эмма, сморщив нос. — Это стокгольмский синдром.       Реджина пожимает плечами.        — Наверное, — криво усмехается она. — Но почему-то она не влюбилась в меня, когда была моей пленницей.        — Ну и зря, — говорит Эмма легкомысленно и не думает о том, что только что сказала, засыпая в объятиях Реджины и дыша ей в щёку.       «Подумаю об этом утром», — в полусне решает она и наконец засыпает.        — Что? — раздается резкий и неверящий голос. Эмму выдергивают из очень приятного сна, в котором она плывёт по реке вместе с Реджиной и Генри.        — Что? — повторяет голос, и Эмма моргает, пытаясь прийти в себя. Сидящая рядом с ней Реджина вздрагивает, трясётся, вздёргивая на себя одеяло.       Стоя в дверях, Генри смотрит на них с нескрываемым ужасом.        — Нет, — произносит он, энергично качая головой. —Нет! Эмма... Мама...       В голове Эммы этот разговор, когда бы он ни состоялся, происходил бы в более приятной и нейтральной обстановке. Он бы начался с того, что Генри говорил что-то об их семье, а закончился бы тем, что он обнимал их обоих и говорил что-нибудь о счастливых концах или сказках. Наверное, потому, что одиннадцатилетние дети не понимают концепцию врагов с привилегиями в том смысле, как Эмма и Реджина. Этот разговор должен был быть продуктивным, а не представлять из себя Генри, с таким видом глазеющего на Эмму без одежды в постели Реджины, как будто она только что убила весь город.       Хотя в голове Генри это было примерно одним и тем же.        — Ты... ты и моя мама? — заикаясь, наконец выговаривает он.       Эмма хватает свою рубашку, лежащую на полу рядом с кроватью, и пытается надеть её как можно незаметнее.        — Генри... — начинает она, и Генри убегает.       Они не разговаривают. Они одеваются так быстро, как только могут, и Эмма бежит вниз по лестнице вслед за Генри.        — Послушай, я знаю, что это не то, что ты себе представлял.       — Я представлял себе, что мы делаем маму лучше! — говорит Генри, крутясь в прихожей. Пока они одевались, он схватил свой рюкзак и старую книгу сказок и побежал к двери. В его глазах искрятся боль и ярость. — Я представлял себе, что мы хорошие! Я даже не мог представить, что моя мама... действовала своим злом на тебя!       Эмма растерянно смотрит на него.        — Действовала своим злом на меня? — эхом откликается она. — Генри, это не так... Просто... Мне нравится твоя мама, ясно? Это всё. Неужели всё так плохо?        — Да! — отвечает Генри, и его глаза вспыхивают, когда фокусируются на чём-то позади Эммы. — Она злая! Она пытается развратить тебя, чтобы спасти свое проклятие! И ты просто... Всё это время я думал, что ты на моей стороне, но ты на её. Она собирается превратить тебя в такого же монстра, как и она сама! Или убить тебя! — он сжимает кулаки. — Всё это было частью её коварного плана.        — Пацан! — резко восклицает Эмма.        — Генри, — говорит Реджина напряжённым голосом. Она стоит позади Эммы, на верхней ступеньке лестницы. — Генри, пожалуйста.       Но сейчас Генри плачет, трясясь от гнева, и он не слушает Эмму, его взгляд устремлен на Реджину.        — Я думал, ты способна измениться, — говорит он. — Но ты никогда не изменишься. Ты просто заберёшь всё хорошее, что у меня когда-либо было.       Он рывком распахивает дверь и выбегает на улицу.       Эмма замирает, разрываясь между паникой из-за сердитого растерянного ребёнка и ноющим чувством, что она не может оставить Реджину одну прямо сейчас. Реджина стоит на верхней ступеньке, обхватив себя руками, и кажется очень маленькой.        — Иди за ним, — устало говорит она. — Меня он не послушает.       — Он ведёт себя как маленький засранец, — яростно отвечает Эмма, и это может быть случайностью, но она всё ещё не может остановить себя от того, чтобы, поднимаясь по последним нескольким ступенькам, привлечь Реджину в свои объятия. — Он ведёт себя...        — Он ведёт себя, как одиннадцатилетний, — бормочет Реджина, и ее голос звучит грустно и смиренно. — Пожалуйста. Иди к нему. Я позабочусь об этом.       Она отстраняется от Эммы, отводя взгляд, и Эмма, застыв на секунду, качает головой и убегает вслед за Генри.        Далеко он не ушёл. Он, спотыкаясь, идет по кварталу, все ещё в слезах, и цепляясь за книгу, словно она была спасательным кругом.        — Генри, — окликает его Эмма, и она не знает, что скажет до тех пор, пока он не оборачивается. Его лицо такое молодое и такое опустошённое, что она снова слышит у себя в головее его резкие слова. Ему одиннадцать, и он так сильно захвачен великими идеями о героях и злодеях, что становится это ему не по силам. — Генри, — снова говорит она и откашливается. — Ты не можешь просто так сбежать. Голд на свободе, помнишь? И если он хочет навредить Реджине, он знает, что лучший способ сделать это — пойти за тобой.       Генри отказывается отвечать ей. Эмма вздыхает.        — Ладно, — говорит она. — Давай просто... посидим здесь немного, ладно?       Генри по-прежнему не отвечает, но присаживается на тротуар. Эмма молча садится рядом с ним, берет в руки книгу и листает её.        — Хреново, что это единственная книга о твоей маме, — произносит она наконец.       Генри смотрит на неё, его глаза снова влажные и прищуренные. Эмма пожимает плечами.        — Ну, она ведь даёт нам только одну точку зрения, не так ли? Злая Королева — плохая, а все остальные — герои. Но ты же знаешь свою маму. Неужели она так плоха?       Генри не отвечает. Эмма толкает его локтем.       — Не когда она заставляет нас есть спаржу, — поправляется она, — а всё остальное время. Неужели она ведёт себя как монстр?       Конечно, бывали и чудовищные моменты — ужасные поступки Реджины, которые уже никогда не исправить. Но Реджина прежде всего — человек. Она умеет смеяться и может так заботиться о Генри, что это заставляет сердце Эммы подпрыгнуть где-то в груди.        — Как бы мне хотелось... чтобы я не могла сейчас тебе рассказать, как сильно я мечтала о маме, которая любила бы меня так, как твоя мама любит тебя, — выдавливает она и не может подумать сейчас о Мэри Маргарет, о том, что произошло за несколько минут до появления кучи фиолетового дыма.       Она их ненавидела. Она никогда не хотела их. В тот момент она хотела только вырваться из объятий Мэри Маргарет и Дэвида.       За исключением того факта, что она не может перестать тосковать по этому моменту снова и снова.        — Мне хотелось... — она сглатывает комок в горле. — Мне хотелось, чтобы у меня была мама, которая поставила бы меня выше всего, как твоя. И я знаю, что Реджина совершила ужасные вещи, но она способна измениться. Разве нет? Разве это Злая Королева целует тебя на ночь и помогает с домашним заданием?       Генри слушает, потупив взгляд в землю.       Эмма встаёт.        — Давай вернёмся в дом, — говорит она. — Я не смогу заставить тебя смотреть на вещи под тем же углом, что и я. Но тебе надо идти домой. И ты должен перестать быть таким жестоким со своей матерью, — добавляет она, потому что не может избавиться от мыслей о Реджине, свернувшейся калачиком на лестнице. — Грубость по отношению к Реджине, знаешь, тоже не делает из тебя героя.       Она не ждёт ответа и вместо этого следует обратно в дом. Дверь всё ещё приоткрыта, но на верхней площадке лестницы уже нет Реджины.        — Реджина? — зовёт она, глядя на Генри рядом с ней.       Ответа не последовало.        — Реджина! — повторяет она. В доме царит тишина.        — Мама! — кричит Генри срывающимся от слёз голосом. Его глаза постепенно наполняются страхом.       Когда они снова не получают ответа, лицо Генри сморщивается от подступающего плача.