Грязь

Слэш
NC-17
Завершён
44
автор
Размер:
57 страниц, 10 частей
Описание:
Модельный бизнес-AU
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
44 Нравится 33 Отзывы 12 В сборник Скачать

4

Настройки текста
      Где–то в отдалении грозно взгрохатывает гроза, подпаляет гневным праведным светом извилистой молнии спальную комнату, рвано и беспорядочно колошматится в широкие окна косой дождь, подгоняемый шквалистым ветром. Чжао Цзин, подстраиваясь под дождь, двигается в Се Ване так же рвано и беспорядочно, громко хлюпает смазка, и Се Ван затыкает запястьем свой рот, чтобы не завопить от отчаяния, и смыкает веки, чтобы не видеть «трудящегося» над ним ифу.       Наверное, это из–за них с Чжао Цзином так разбушевалась природа, став случайным свидетелем их мерзкого, грязного, греховного соития...       Чжао Цзин издает «предсмертный» стон, содрогается, изливаясь в Се Вана, опадает на его грудь, прижимается влажным лбом к его лбу и отдыхает, приходя в себя. Минуту спустя он, потный и измотанный, покидает замершего Се Вана, протискивает руку между их телами, погружает пальцы в растянутый вход, обмакивает их в своем семени и подносит ко рту Се Вана, пачкая губы и впихивая внутрь. Се Ван облизывает пальцы Чжао Цзина и сглатывает горько–соленую вязкость, а Чжао Цзин с довольной улыбкой поощрительно гладит его по волосам и нашептывает:       – Ты такой послушный, мой Се–ер, такой молодец. Что бы я без тебя делал: ведь ты – моя жизнь..., – не скупится он на слова.       Се Ван выталкивает языком его пальцы изо рта и думает, что если жизнь Чжао Цзина действительно заключена в нем, в его руках, то не пришло ли время покончить со всей этой грязью, перехитрив ее и убив себя.       – Но, Се–ер, дорогой, что с тобой происходит? Я волнуюсь за тебя, за твое здоровье. Может быть, тебе обратиться к врачу?       Чжао Цзин прикасается к Се Вану там, намекая на его мягкость, притворно–болезненно корчит лицо, произнося это наигранно–взволнованным голосом, а Се Ван хочет ответить, что лучше б ему обратиться к киллеру, но отвечает:       – Я в порядке, ифу. Сейчас на работе аврал, и я устаю очень, поэтому...       – Да–да, милый мой, я вижу, как ты стараешься. А я еще и разбудил тебя в твой выходной в такую рань! – Чжао Цзин мотает головой, слезает с него и укладывается рядом. – Раз уж ты все равно проснулся, может, съездишь сегодня на съемку, проконтролируешь, что да как?       – Да, ифу.       Смотрящий в потолок Се Ван соглашается, испытывая свои телекинезические способности и мысленно приказывая потолку обвалиться, задушить обломками их обоих, чтобы в следующей жизни они смогли попробовать заново, смогли попробовать отыскать правильный путь, смогли попробовать очиститься от грязи, завладевшей ими в этом перерождении, но полок держится прочно, и Се Ван до чертиков пугается догадки, что фатальная ошибка кроется в их самой первой встрече и что вместе они опять скатятся в эту грязную ложь, сколь бы они ни перерождались.       – Пойду в душ, ифу.       Се Ван уговаривает себя, что умотать на сегодняшние съемки в парке аттракционов – отличная возможность сбежать и отвлечься, и ощущает, как дышать становится проще. Да, он убежит! Убежит в беззаботный мир, в детский, простой и веселый, поглядит на улыбающихся людей, и, возможно, ему самому полегчает. Ведь был же и он когда–то ребенком... Был же...?       Он поднимается с кровати и направляется в ванную комнату, а Чжао Цзин распластывается на постели в модельной позе и жадно рассматривает удаляющегося нагого Се Вана. Се Ван подходит к длинному зеркалу и, взирая на свое отражение, замахивается, чтобы впечатать в него кулак, выцарапать осколок и вспороть все те точки, в которых пульсируют грязь и боль, выпустить их наружу, затопить дом скверной, но он собирался еще раз одним глазком взглянуть на чужое счастье...       В зеркале на него пялится какое–то чудовище: растрепанные волосы, осунувшиеся щеки, темные круги под глазами, но это ерунда: Се Ван мастерски умеет маскироваться, вот только мертвые глаза не оживить. Се Ван разжимает кулак и опускает взор ниже: на плече у чудовища алеет, саднит оставленный Чжао Цзином укус, его ребра усеяны «доказательствами любви» Чжао Цзина, кожу между ног стягивает протекший подсыхающий секрет Чжао Цзина, во рту – привкус Чжао Цзина, и все тело чудовища целиком и полностью принадлежит Чжао Цзину, и грязная душа чудовища – тоже собственность Чжао Цзина.       Се Ван смоет его касания, остервенело ототрет их мылом, но этот укус, эти засосы ни смыть, ни оттереть. Чертовы метки так и кричат: «Имущество Чжао Цзина. Трогать только с позволения хозяина!», и Се Вану хочется отколоть–таки осколок от обличающего зеркала и освежевать меченые места, но из дохлой души Чжао Цзина не вытравить: Чжао Цзин везде. Внутри. Снаружи. Сверху. Снизу. Справа. Слева. Как крест. Крест, который нести Се Вану и в этой жизни, и в следующей, и во многих других... Чжао Цзин – и «отец». И «сын». И «святой дух». Но почему Се Ван жаждет воспротивиться, возроптать против своего «бога»? Почему там, в мглистых дебрях, жаждет предать, обмануть, переиграть?       – Правильный ли этот грязный путь, или нет: неважно, но важно то, что Чжао Цзин сотворил меня. В нем спасение. В нем, – наставляет чудовище Се Ван, – он не предаст меня, ибо я не предам его. И в этой жизни, и в следующей... И в этой, и в следующей... Никому меня не спасти, кроме него...       – Чего ты говоришь, родной мой? – спрашивает проплывающий мимо ванной комнаты обнаженный «спаситель» Се Вана.       – Ничего, ифу, – отчитывается Се Ван.       Чжао Цзин уплывает дальше, и Се Ван приводит себя в порядок: он все еще собирается одним глазком взглянуть на чужое счастье.       Он приезжает в парк аттракционов к десяти утра и дивится тому, как за пару часов поменялась погода: тучи разнесло ветром, разогнало дождь, напустило свежести, подсветило зелень счастливым солнцем. Се Ван исподволь разглядывает похожие на солнце улыбки прохожих, пока бредет к съемочной площадке, зеркалит приветствие Е Байи и оценивает «первую партию» Кэсиновских моделей.       Гу Сян и Цао Вэйнин позируют на фоне «конфетной» карусели, оба одетые в короткие шорты, озорные футболки и игривые разрисованные кеды. Они кокетничают, заигрывают друг с другом и улыбаются ярко, искренно и солнечно. В них столько жизни, что Се Вану хочется перерезать им глотки, уложить, как безвольных кукол, в безнадежные позы, покрыть их алым саваном и устроить фотосессию в упадочном стиле.       План «оздоровиться», глядя на чужое счастье, катится к чертям...       Во время перерыва Е Байи куда–то исчезает, но через пять минут является со сладкой ватой.       – Держи, – протягивает он Се Вану сладкую вату, – а то ты в этом своем тотал–блэк–луке посреди парка аттракционов выглядишь так, будто приехал на похороны, но ошибся адресом.       – Не только черные одежды могут быть траурными, – указывает Се Ван на белое одеяние Байи, принимая вату.       Е Байи смеется и кивает:       – Ты прав. Мы оба будто приехали на похороны, но ошиблись адресом. Ты ешь–ешь, сладкое от печали – лучшее лекарство.       – С чего вы взяли, что я печалюсь? – допытывается Се Ван.       – Просто ешь! – машет Байи. – Боже мой, ну что за молодежь пошла?       Се Ван не может сдержать улыбку, и вряд ли она у него такая же солнечная, как у остальных, но Е Байи улыбается в ответ. Он снимает со своей головы белую панаму и надевает ее на голову Се Вана.       – На тебе панаму: солнце палит сегодня.       Наверное, это смотрится абсурдно: Се Ван, облаченный в черное, стоит в белой панаме и удручает мир потухшим взором.       – Подспорье защите от фотостарения, – плетет Е Байи, – солнце теперь безумное.       – Как вы? – вылетает у Се Вана.       – Почему это? – деланно обижаясь, интересуется он.       – Потому что ваша панама мне по стилю не подходит.       – А по–моему, отлично смотрится!       Се Ван фырчит, снова улыбается мерклой улыбкой и откусывает у ванильной ваты верхушку.       На площадке вырисовываются переодетые Гу Сян и Цао Вэйнин, и Е Байи продолжает фотосессию. Они заканчивают съемку к часу дня, Кэсиновские модели, не отлипая друг от друга, садятся в рабочий минивэн и уносятся прочь в свою приторно–идеальную жизнь, стафф убирает реквизит и технику, а непостижимый, как вселенская логика для человека, Е Байи находит зевающего в тени Се Вана и делает самое дурацкое на свете предложение:       – Пойдем покатаемся на качелях?       Се Ван с минуту косится на него недоверчиво и недоуменно, но решает, что терять ему нечего, и следует за ним. Они, словно два неуместных скорбных призрака–близнеца из неизведанной реальности, молча сидят на размалеванных всеми оттенками цветового спектра качелях, один – в белом, но с черными, как дремучая ночь, волосами, другой – в черном, но в белой панаме, медленно покачиваются и смотрят в заоблачную даль. Туда, где, по представлениям Се Вана, располагается мирная бездна. А потом Е Байи вклинивается в трансоподобное молчание:       – Не поеду сегодня в студию. Пойдем кататься на колесе обозрения?       И Се Ван ощущает настолько досточудную мысленную пустоту, что без раздумий кивает и плетется за Байи к ларьку со сладостями. Е Байи скупает тонну сладкой ваты, два рожка мороженого и каких–то еще шуршащих сладостей, чтобы «искоренить печаль», приобретает билеты на «много кругов» на колесе обозрения и жестом предлагает Се Вану разместиться в кабинке.       Они катаются, молча пялятся на город, вертясь по сторонам, поедают запасы сладостей, и Се Ван опасается, что к вечеру покроется ужасными прыщами.       «Много кругов» оказывается действительно много и долго, а Се Вана от дикой усталости не спасает даже энергия сладкого, и он, убаюканный спокойствием и молчаливой тишиной, засыпает, а просыпается разбуженный финальным сотрясением кабинки и прислоненный к плечу Байи.       – Прошу прощения, – отстраняется он от его плеча и неловко разминает затекшие кости.       – Все нормально, – отмахивается Байи.       Они покидают кабинку и идут прогуливаться по парку.       – Кстати, что ты здесь забыл в свой выходной? – разряжает молчание беседой Е Байи.       – Работаю сверхурочно.       – Кажется, заработался ты: вон, на ходу уже засыпаешь. Может, поедешь отдыхать? Ты не подумай, я тебя не спроважив...       – Давайте еще погуляем, – прерывает его Се Ван.       Отчего–то этот короткий, как блицкриг, сон наполнил Се Вана странной, необъяснимой живостью, или, возможно, съеденные сладости такие «нерасторопные» и только–только начали действовать, побежали по жилам, ударили в мертвенно–холодную кровь.       Они загуливаются до сумерек, но живость из Се Вана не испаряется. Когда вспыхивают фонари, режущие многоцветными огнями глаза, Е Байи обнаруживает укромную, но просторную поляну в зеленом парке близ парка аттракционов, затененную растительностью для наблюдения за звездами, плюхается на пушистую траву, не боясь, что скоро ее увлажнит роса, и призывает Се Вана поступить так же. Он ложится на спину. Се Ван повторяет за ним. Они опять молчат, молчат, молчат, и у Се Вана в голове плавает все та же досточудная мысленная пустота, что аж смеяться охота. Ничего. Никого.       – Ты не спишь? – тихо шепчет Е Байи.       – Нет, – шепчет в ответ Се Ван.       Байи замолкает, будто бы собираясь с духом, и выпаливает:       – Если б я предложил тебе сбежать со мной, ты бы согласился? Сбежать куда угодно. В какую–нибудь далекую глушь. Где есть связь с миром только в замшелых кафешках. Я переквалифицируюсь в фотографа–натуралиста, и ты найдешь себе дело по душе. Займемся фермерством. Будем выращивать картошку, помидоры, капусту и все остальное и держать куриц и петухов. Ты умеешь готовить? Потому что я в этом не спец, но люблю есть, – переводит он взгляд со звездно–лунного неба на Се Вана, – ты чего? Ты плачешь, что ли?       Се Ван не знает, плачет ли он. Он взирает на прекрасное звездно–лунное небо, которое почему–то привлекает Байи менее, чем бездушное лицо Се Вана, проводит рукой по щекам, и на его ладони блестит вытекшая из стеклянных глаз грязь.       – Ты это... Ты не плачь, – неумело утешает Се Вана Е Байи, переворачиваясь на бок.       – Я в порядке. Не обращайте внимания.       Е Байи не верит, но снова ложится на спину и молчит. Вскоре дорожки грязи иссушает вечерний ветер, и Се Ван спрашивает затихшего Байи:       – Я знаю, что вы догадываетесь, от чего убежал бы я, но от чего бежите вы?       – Это... От... От прошлого, – медлит Е Байи, – но мое прошлое... Необоримое, и уже сокрушило меня окончательно, но тебя еще можно спасти.       Спасти? Нет, ему не спасти Се Вана! Не спасти! Чжао Цзин – его спаситель! А Байи – преграда! Преграда на их с Чжао Цзином пути, демоническое искушение, змеиный соблазн! Надо бежать не с ним, надо бежать от него!       – Так... Что скажешь? – опасливо уточняет преграда.       – Нет. Я нужен ифу, – твердо противится ей Се Ван, и стеклянные глаза вновь обмывает грязь.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты