Хранитель истинной истории

      Кванси — хранители истинной истории человечества. На словах звучит так красиво, а на деле у каждого за спиной лишь кровь и слёзы.

Мы — история. Мы — вечны.

Каждый прогресс людей — наше счастливое воспитание и книга, стоящая на парадной полке. А каждая война — уродливый шрам на сердце. В те времена я стал кванси. Во времена, когда кровь врага была слаще самого приторного вина, когда смерти радовали, а друзей практически не было, были лишь враги.       Я хорошо помню те года, они стали последними в моей человеческой жизни. И сколько бы не было попыток забыть весь этот ужас, память, как последний предатель, всё продолжала подкидывать воспоминания, будто хворост в костёр... ...костёр тихо похрустывал, приятным мягким теплом обдавая окоченевшее тело. Руки грела ржавая кружка, наполненная то ли спиртом, то ли ещё какой разогревающей бодягой. Со всех сторон окружал лес, насколько чёрный и густой, что казался единой стеной. А сердце трепетало с каждой минутой всё тише, успокаиваясь от громогласного гула соратников. Они веселились, празднуя свою победу, наполняя стаканы алкоголем раз за разом. Их лица в свете костра будто светились. И среди всего этого искрящегося праздника я выглядел лишь мрачной тенью, отгородившись от всех подальше.       В какой-то момент, ко мне из ближайшей палатки вышел высокий статный мужчина. По форме понял — командир. Недолго думая, он присел ко мне и, выпустив пар от самокрутки, обратился: — Из какой ты говоришь, роты будешь? — Из четвёртой. — сколько бы не старался, а голос всё равно дрогнул, что не укрылось от собеседника.       Почувствовав моё смятение, он лишь положил свою широкую ладонь мне на плечо и практически прошептал: — Соболезную, солдат. — ещё несколько минут он давал мне собраться и смириться.       Смириться? С чем? С тем, что все погибли? С тем, что все мои друзья и товарищи положили головы на том кровавом поле? Или, может быть, я должен смириться с тем, что остался один единственный целый человек, среди всех? Что не смог спасти и не умер с ними? — Ты ещё молодой. Видать только вышел на эту тропу? — разорвал командир молчание. На что я лишь склонил голову, медленно покачивая ей как болванчик. Он помолчал. Ещё раз затянулся и, наконец, повернулся ко мне корпусом. — С этого момента будешь служить под моим командованием, в седьмой роте. У нас тут людей не ахти сколько, так что лишним рукам будем рады. Завтра, как вернёмся к части, подам по тебе сведения в главный штаб. А пока отдыхай.       Он встал, оперевшись на моё плечо и пару раз вздохнув, поплёлся обратно к палатке. Но стоило только вновь углубиться в свои мысли, как его хриплый голос вновь позвал меня: — А как звать-то тебя, боец? — Виктор...       Оставшись один, поднимаю голову вверх. Небо, обрамлённое покачивающимися на ветру кронами, было на удивление чистым. И лишь месяц освещал всё своим холодным светом, блуждая в одиночестве... ...в одиночестве. Прошло столько времени, а я всё также как этот месяц блуждаю в одиночестве, не понимая, где найти ориентиры. Это холодное чувство в душе не может согреть уже ни одна радость... ...радость. Шумящая в ушах голосами новых товарищей и звоном стаканов. — Чего в стороне стоишь, Витёк? Айда к нам! — меня тут же подхватывает друг, такой же молодой новобранец, как и я. — Мужики! А ну-ка налейте и герою этого вечера!       Тут же в руки попадает кружка, щедро наполненная чем-то с резким запахом. Пьём, не чокаясь. С первым же глотком горло сдавливает сухостью и жжением. В голову даёт так, будто весь вечер пил, а в глазах темнеет. Ощущаю, как под нос кто-то суёт корку хлеба и, не задумываясь, закусываю, параллельно вдыхая. Казалось, будто это пойло страшнее чистого спирта. — Красавец! Молодец! Как он врага сегодня бил, видали все?!       Со всех сторон солдаты кричали и раз за разом пили, продолжая после этого вновь восхвалять смелость друг друга. — Ты, Витя, не стесняйся, пей! —      Парниша, что до этого дал мне хлеба, залил из бутылки ещё этого пойла, а я вновь опрокинул и его. Во второй раз пошло лучше.       Затем кто-то притащил старенький баян и в ход пошли песни. Всем отрядом мы сначала подпевали, а затем самые отважные и стоячие пустились в пляс.       Улыбка в тот вечер не уходила с лица. Счастье было настолько ярким, что затмевало собой все потери. Казалось, что это вовсе не я всего неделю назад хоронил роту из сорока девяти человек, задыхаясь в слезах. Сейчас я лишь смеялся и радовался победе. Своей и моих новых друзей. На сей раз я их сберегу... ...сберегу, в своих воспоминаниях. К глубочайшему сожалению, даже через столько лет я помнил лицо каждого человека, а мой разум оставался чист, как безоблачное небо... ...небо помрачнело. Всё вокруг меня было окутана клубами поднявшейся от взрывов пыли и дыма снарядов. Крики друзей уже не казались такими радостными, как раньше. Заглушал их лишь свист пуль. Люди, как призрачные тени самих себя, бежали друг на друга, убивая в агонии без разбора и чужих и своих. Внезапно, рядом со мной оказался капитан: — Отступаем! Слышите?! Отсту-Кха! — пуля попала прямо в грудь, и он навсегда замолк, падая на холодную землю.       Сердце бешено стучало, в глазах всё двоилось. Я уже не помнил, где нахожусь и за кого сражаюсь.

В прошлый раз всё было точно так же.

Они все умрут.

А я?

      Один за другим мои товарищи ринулись в отступление, но смерть настигла их и здесь. В спины им одна за другой полетели пули, превращая спины друзей в решето.       Раненный в живот, я просто лёг на землю истекать кровью. Надеюсь, что хотя бы так я смогу наконец, умереть... ...умереть не вышло. Более того, в тот роковой день я стал бессмертным. Я стал существом, что, глядя на смерти всех своих друзей и врагов, не может погибнуть.

Я стал хранителем истинной истории. Я стал кванси.