Добрые нравы

Слэш
PG-13
В процессе
107
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
планируется Макси, написано 47 страниц, 4 части
Описание:
В исправительной школе все похожи друг на друга и одновременно ни на кого: малолетние злоумышленники, которых обычно считают опасными для общества, на самом деле бедные дети, повидавшие за столь короткую жизнь боль, утрату и отчаяние и готовые отдать все ради секундного счастья. Если бы им только выпал шанс изменить свою жизнь, они бы обязательно вгрызлись в него зубами.
Примечания автора:
попытка намбер ту написать эту идею, но уже по токреву. надеюсь, она будет удачной, а не как в прошлый раз рип после второй главы. аменъ
это также попытка с моей стороны затянуть людей в пост-панк/шугейз/альтернативу 80-90-х годов (но и песни помладше тут тоже будут) хд
все это дело начинается в **мае 1958 года**, дальше невзначай будут указываться месяцы. на этот момент сейшу еще 15, коко уже исполнилось 16
https://twitter.com/a__r__n__a мой тви
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
107 Нравится 36 Отзывы 18 В сборник Скачать

Гость

Настройки текста

Galaxie 500 — Tugboat

Ночь на новом месте проходит донельзя спокойно. Наверное, впервые в жизни ему так хорошо спится: старенькая кровать приятно скрипит под телом и действительно ощущается как царское ложе. Рано утром Сейшу размыкает глаза и вдыхает полной грудью запах кускового мыла из коменуки. В интернате стоит гробовая тишина: он, похоже, просыпается одним из первых, пока некоторые еще спят или мечтают о чем-то в своих кроватях. На цыпочках он выскальзывает из комнаты в душевую, где уже распахнуто маленькое окошко. Скорее всего, кто-то из воспитателей открыл его, чтобы проветрить помещение до того, как все начнут здесь ошиваться. Со свободы у него остается мятая пачка сигарет. По счастливой — для Сейшу — случайности кто-то уронил ее в толпе, и без зазрения совести он ее подобрал. Спички же он еще вчера успел захватить на кухне, пока директор болтал с кухаркой. На обратном пути он слышит приглушенный дверью смех, и, как только ныряет под одеяло, к нему заглядывает воспитатель и заставляет вставать на завтрак. Смех продолжается — и Инуи с тяжелым вздохом осматривает пустую комнату, в которую его поселили. Возможно, с тем, что ему не нужны соседи, он все-таки погорячился. Весь вчерашний день он бессовестно прогулял. После того, как его выкинули посреди урока, не хотелось показываться ни перед другими учителями, ни перед одноклассниками. Он чувствовал себя героем, но, вспомнив, как последние на него смотрели, на секунду засомневался в этом. До самого вечера Инуи пролазил на территории интерната, устроив самому себе экскурсию, пока директор не поймал его за кражей казенных полотенец. Уже вместе они пошли на ужин, но там с ним никто так и не заговорил. Он молча смотрел на то, как ребята ели. Некоторые походили на свиней — так быстро они работали ложкой. Никто, кажется, не пережевывал даже, будто еду у них вот-вот отберут. Тогда Инуи вспомнилось, как благоговейно пампушка помешивала что-то в кастрюльках, и он сам стал уплетать за обе щеки, хоть стряпня и была заурядной. Каша была у всех на носу и подбородке, глаза были дикие, просили еще. Больше, к сожалению, дать не могли. Сейшу сидел на подоконнике, ощутив себя вдруг одиноким. Хотелось с кем-то поговорить и узнать чего-нибудь нового или хотя бы обследовать тщательнее новую местность, но никто знакомиться с ним почему-то не спешил. Здесь ничего интересного не было: девчонки играли во дворе, пока пацаны бродили там, будто ища что-то. А когда от сигареты его ничего не осталось и на улице стемнело, все уже и вовсе вернулись в интернат. Воспитатель ждал их в душевой с большими ножницами. Инуи, как и других мальчишек, у которых уже отросла порядочная шевелюра, постригли на скорую руку. Он постоял под едва теплыми струями воды, смыв с себя мылом остатки поджога и свободы, и переоделся в предоставленную ему одежку. На выходе, высоко-высоко, висело маленькое запотевшее зеркало. Ему пришлось воспользоваться скамейкой, чтобы заглянуть в него хоть одним глазком. Себя ему уже было тяжело узнать. Он громко зевает, нехотя вываливаясь в коридор, и плетется за остальными в столовую. Один из парней, идущих спереди, оглядывается на него и, пихнув друга локтем, замедляет шаг. Они оба становятся по бокам от Инуи, заставляя обратить на себя внимание. — Тебя вчера искали после математики. Долго бегал? — Директор сам нашел меня и приволочил на ужин, — те в ответ щурятся. — Чего не так? — Асада в бешенстве был… Урок конечно вел как обычно, но трясся хуже алкоголика, — объясняет один из них. — Все думали, тебя на несколько дней отправят в карцер, без пайка оставят. А ты, вон, по школе спокойненько себе разгуливаешь. — Я, что ли, виноват, что не в карцере сижу? — Да нет, — другой отмахивается, приобняв его за плечо. — Наоборот, клево. Когда такое было? Это новенькое что-то. Дырявому всегда докладывают, если «воспитанник неподобающе себя ведет». Инуи спрыгивает с лестницы, поворачиваясь спиной к столовой. — «Дырявый»? — он прыскает. — Это ваш директор, что ли? — Когда-то давно он в этих стенах прослыл Дырявым, — слова эти звучат пафосно. — С тех пор как история эта пронеслась по интернату, так и зовем его между собой. — Что за история такая? — он садится на шатающуюся скамью. — Дырявый, вот умора… Ребята в ответ одновременно шикают, мгновенно заставляя его замолчать: в столовую заходит директор с журналом. Из переклички Сейшу вырывает имена тех, с кем ворковал по дороге сюда, и тот, который Чифую, после нее сразу же принимается за кашу, будто набирая в рот воды. Дырявый ходит туда-сюда по кухне, и он вдруг вспоминает дырку на его пиджаке, едва сдерживая смех. Тот, заметив, что Инуи не ест, говорит, что заберет его порцию, так что он принимается вместе с остальными за еще теплую кашу. — Так что? — нетерпеливо спрашивает он, доедая все до крошки. — Тарелки нужно отнести, — Такемичи вскакивает со скамьи. И ни на одном блюде, которые возвращают дежурному по кухне, ничего не остается. Сейшу залезает на гнилой подоконник, всматриваясь в пустой двор. Сегодня солнце добирается и до них. Оно освещает ржавые столбы со старыми канатами для стиранной одежды, которую они наверняка еле-еле выдерживают. На улице еще никого, кроме сторожа, нет. Он метет раздолбанный асфальт, и крупинки пыли сверкают в непривычно ярких лучах. Все остальные в это время разбегаются по комнатам, после чего спешат на уроки. По расписанию сегодня история и японский, и Сейшу даже думать не хочется об этой чепухе. Он дожидается ребят, иногда ловя на себе заинтересованные взгляды других воспитанников. — В общем, как-то раз кто-то из мелких увидел у него вот такенный, — Такемичи складывает круг из больших и указательных пальцев, — шрам от ранения, этого самого… пулевого. Вот! — Да это ж из чего стреляли? — Инуи насмешливо смотрит на них, сложив руки на груди. — Из гранатомета небось? — А может, и гранатомета, — Чифую разводит руками. — Кроме мелкого, шрам этот больше никто не видел. Никто даже не догадывается, где он мог его получить. — Да и не уверены, выглядит ли он так на самом деле, — другой добавляет. — Мелкие — те еще сказочники. Что они не сделают, лишь бы старшие начали относиться к ним как к себе равным. Когда мы, старшие, — Такемичи гордо выделяет последнее слово, — стали сомневаться в этом необычном факте из жизни Дырявого, все равно продолжили так его звать. А гранатомет это или нет… — Чушь, от гранатомета его бы разорвало в щепки, — Сейшу усмехается: — Я вообще думал, что вы его так называете из-за дырок в одежде. — Так и это тоже! — они втроем смеются. Такемичи продолжает: — Он как-то туфли снял, а из носков палец большой торчит. Он только и говорит «ой», а мы давай заливаться. И свитер у него с дырками, и пиджак. Девчонки как-то предложили ему зашить их, а он их заставил кухню начищать. Думал, что насмехаются, а они же с благими намерениями! Инуи всматривается в стрелки на часах и прощается с ребятами, говоря, что нужно кое-что подготовить к уроку. Сам — бегом в душевую, пока на весь интернат не прозвенел звонок. Пачка сигарет уже в коридоре шелестит в его руках. Он незаметно прячет ее под самый пояс. На всякий пожарный. Проверив, нет ли кого в помещении, Сейшу мягко прикрывает дверь, чтобы не привлечь ничье внимание снаружи, и идет к окошку. Когда то отворяется настежь, в лицо ударяет сквозняк — и спичка гаснет. Огонь неприятно облизывает палец. Он цыкает, доставая еще одну, и подмечает, что их осталось даже меньше, чем сигарет. — Придется выклянчить у кого-то из однокашников, — Сейшу шепчет под нос, глубоко вдыхая горький-горький дым и шепча на выдохе: — Или снова прикарманить один коробок на кухне. Сигарета тлеет медленно, что прямо на руку; Инуи смакует ее, обсасывает, словно какую-то сладкую конфетку на палочке. Любой бы ребенок ей сейчас и наслаждался, а у таких, как он, интересы и вкусы совсем другие, более взрослые. Он в этом убедился, когда ходил в самую обычную школу и подобных себе не повстречал. Придя же в интернат, Сейшу увидел во многих ребятах то, что есть и в нем самом. — Ла-ла-ла, — он напевает все ту же песню, уже позабыв слова. — Хороша папироска, ой как же хороша… Неожиданно дверь открывается — Инуи выпрямляется, пряча свое сокровище за спину. В помещение заходят двое парнишек и, совсем не заметив его, продолжают шептаться о чем-то. Один из них тянется к поясу штанов, протягивая второму какой-то предмет, тщательно обернутый в старую тряпку. Не заинтересованный происходящим, Инуи отворачивается к окну и спокойно докуривает свою сигарету, опершись руками на старую плитку. — Эй, новенький, — он вдруг замирает, лениво оглядываясь назад. — Ты чего тут забыл? Скоро уроки начнутся. — А вам какое дело? — Сейшу выбрасывает окурок в туалет, опираясь на стену. — Вы тоже тут прохлаждаетесь почему-то, но я к вам не лезу. Вот и вы не лезьте ко мне. Его одноклассник подозрительно сужает глаза, шепча своему дружку что-то на ухо. Тот кивает, пожимая ему руку, и они молча уходят, оставляя его одного. Запах сигарет покидает помещение к тому времени, как звенит звонок на первый урок. Сейшу с грустью вдыхает его остатки, прижимая окошко поплотнее, и не торопясь направляется к классу. Курить он начал в лет одиннадцать. Мальчишки во дворе дали в руку сигарету и сказали, что это клево. С тех пор он с этим делом не расставался, а если и приходилось, то все равно находил, где и у кого взять закурить. Никто и не догадывался, что он уходил из магазина с несколькими пачками сразу в своих дырявых карманах. И сейчас, смотря на последние несколько сигареток, Сейшу задумывается о том, что делать дальше. В интернате, как он понимает, с этим худо, но есть надежда, что ему удастся найти нужные источники. Шестое чувство подсказывает ему, что сделка однокашников в душевой связана отнюдь не с дополнительным пайком и не домашкой.

***

Инуи привык спать сладко и особенно крепко. Возможно, это связано с тем, что он долгое время ночевал где попало, лишь изредка возвращаясь домой. На интернатской кровати он позволяет себе расслабиться, зная, что его сами разбудят. Именно поэтому посторонний шум доходит до него не сразу: он понимает, что что-то происходит, лишь когда воспитатель сурово зовет его по имени и включает в комнате свет. Сейшу вскакивает из-под простыни в одном лишь белье и ошеломленно смотрит на учителя, ничего не понимая. Тот зовет его еще раз по имени, но уже вопросительно, заставляя кивнуть: да, он Сейшу Инуи. — Почему новый воспитанник один в такой большой комнате?! — Дыр… — он спросонья забывается, плюясь. — Директор сказал, что скоро ко мне кого-то подселят. — Не скоро, а сегодня же! — заявляет воспитатель, отворачиваясь к коридору. — Стряслось чего? — Один из воспитанников неподобающе себя вел, — ему отвечают уже знакомой фразой. — Куда-то запрятался, мерзавец. Воспитатель уходит, оставляя его одного у дверного косяка. Закрываться в комнате им не разрешено, чтобы дежурный учитель мог следить за дисциплиной ночью ходя туда-сюда по коридору, но Инуи понимает, что из-за такого переполоха точно не сможет уснуть. Воспитатель перебудил уже всех, в комнатах стоит шум и гам. Он оглядывается по сторонам и тянется к ручке, решая все-таки пренебречь правилами ради своего сна, но дверь захлопывается перед ним сама по себе. Сейшу расширяет глаза, неожиданно для себя замечая в углу комнаты какого-то пацана, и тут же становится в подобие боевой стойки, вытянув перед собой кулаки. На «госте» одежда такая же, как и у всех учащихся, казенная и по определению потрепанная временем. Он и сам какой-то потрепанный: отросшие волосы дыбом стоят на голове, фигура скрюченная, грудь вздымается вверх-вниз. Зато глаза у него сужены и как-то всезнающе даже глядят на него в ответ. — Ты кто? — Сейшу хмурится, спрашивая ради приличия. — Один гость лучше другого. — Тише ты, новенький, — тот прикладывает палец к губам, пытаясь при этом отдышаться. — Это меня ищут. Я твой одноклассник. Коконои Хаджиме. — Сейшу, — он тут же пожимает протянутую ему руку и кивает, будто бы заключает некий договор. — Я почти не знаю никого из класса, так что не обессудь. Не узнал своего. Парнишка отмахивается, мол, бывает, и выходит из угла в середину комнаты, расслабленно выдыхая. Со временем на его лице появляется широченная улыбка. И пока Сейшу возвращается в кровать, накрываясь тонкою простынею, он качает головой и тихо смеется чему-то своему. — Чего натворил-то? — Дело сделано, — этот Коконои отключает свет в комнате, из-за чего веки мгновенно с тяжестью опускаются. Сейшу сладко зевает, потягиваясь. — У одного из наших сегодня игрушку отобрали — хигоноками. Ханма на заднем дворе с остальными бросался им в дерево, кто-то из воспитателей заметил, такую бучу поднял… Вот, возвращали свою вещь на место. — Значит, промышляете здесь? Коконои хрипло смеется, открывая дверь в коридор так, чтобы тень от нее падала на кровать в правом дальнем углу. Инуи поворачивается на бок, когда его «гость» по-хозяйски укладывается на свободную койку прямо напротив него, ойкая от впивающейся в спину пружины. — Я ничем таким не занимаюсь. Просто товарищей в беде не бросаю: попросят об услуге — чем смогу, тем помогу. И они когда-нибудь помогут мне в ответ, — он пожимает плечами. — Здесь предостаточно главных и тех, кто хочет им быть. Они часто меняются, потому что народ — то бишь однокашники наши — постоянно чем-то недовольны. Им нужно угождать, а на это тратится много энергии и времени. Меня не интересует власть, я и без нее уважением оброс знатным. — Удобную же позицию ты занял, — говорит Сейшу, сужая глаза и с подозрением спрашивая: — А у этого Ханмы еще таких ножиков не было? — В такие подробности меня не посвящали, но может быть, — он смотрит на него вопросительно. — А что? Тоже себе захотел? Вообще он мог бы за хорошую цену отдать. Дорогой этот хигоноками, потому что из нержавейки сделан, да еще и руками какого-то там мастера известного. — Догадываюсь я, кто такой этот твой Ханма, — Инуи резко раскрывается, потянувшись к карману брюк, висящих на спинке кровати. — Наверное, это он сегодня утром что-то другому пацану передавал перед звонком в туалете. Кровать скрипит, когда он поднимается, доставая сигарету и спичку. Вечером времени покурить не нашлось, потому что Сейшу, на удивление, увлекла история. Учительница по этому предмету добрая и много всякого знает: слушать ее было одно удовольствие. После уроков он спросил, нет ли у нее еще одной такой книги, и она доверила ему свою. Сейчас та бережно лежит у него под подушкой, заложенная где-то на десятом параграфе. Из мыслей его вырывает протягивающий ему руку Хаджиме. Сейшу вынимает сигарету изо рта, вопросительно ему кивая. — Чего, не поделишься даже? — он заметно грустнеет, но тут же довольно улыбается, когда Инуи передает горящий в темноте огонек. — Ух-х, крепкие. — Что же мы, в детском саду? — серьезно бросает Инуи. — От табака все внутри гореть должно. — Вот как, — Коконои с усмешкой тянет, мыча с полным ртом дыма. Инуи смотрит на то, как съедает огонь тонкую бумажку и табак, как быстро превращает их в дым, в растворяющееся в воздухе ничто. Почему-то это наталкивает его на мысль, что сигареты ему вовсе не нравятся. Он курит, просто потому что привык курить и этот запах не дает ему забыть обо всем, что происходило в жизни, а крепкие — потому что так научили на улице. В комнате накапливается прилично дыма, поэтому Коконои дает ему подержать сигарету и ловко поднимается на подоконник, чтобы приоткрыть форточку. Кажется, он уже совсем забыл о том, что воспитатель в любую секунду может пройти мимо комнаты и поймать его. — Будешь часто курить в комнате — в карцер отправят, — он предупреждает. — Прачка учует вонь и Дырявому все расскажет. Я тут недавно нашел хорошее местечко, где можно спокойно скурить сигаретку-другую и не бояться, что кто-то поймает. — И где же это? — Секрет, — Хаджиме неожиданно выдыхает дым в его сторону, заставляя закашляться, и хитренько смеется. — И чего все меня этим карцером пугают… — Так это не страшилки, а правда, — тонкие темные брови сводятся к переносице. — Туда тебе ни еду не принесут, ни подушку с простыней. Холодно и голодно, в общем. Сейшу лишь отмахивается: где он только ни был. Какой-то карцер его совсем не пугает. Зато пугает то, что сигарет осталось совсем мало, да и ему хочется на свободу. Хочется бегать вдоль и поперек Токио, и неинтересно, когда тебе дают еду, а не когда ты сам ее как-нибудь добываешь. Некоторые однокашники вообще бесятся, что дают мало, потому что привыкли к подобному отношению — к тому, что их обхаживают и не заставляют делать ничего серьезного, кроме уроков и прочих интернатских обязанностей. Ему самому, если честно, не хотелось бы становиться таким же. — А ты сам живешь, я погляжу? — Пока что, — Инуи кивает, выбрасывая окурок на улицу через форточку. — А что? — Могу стать тебе соседом, — он заговорщически смотрит на него. — Кстати, зови меня «Коко». Сейшу задумчиво мычит и тихо приземляется на пол. В первую ночь он думал о том, кого же к нему подселят: будет это кто-то, с кем он тут же найдет общий язык или с кем ему будет скучно. Сегодняшний гость ему по душе: так и веет от него чем-то таким… своим. Сейшу чувствует, что они смогут вместе куролесить здесь до посинения, а если Коко окажется таким, каким он себе его и представлял, то может быть, они вообще сбегут отсюда вместе в ближайшем будущем. Он для виду молчит еще немного и все-таки согласно кивает. — Отлично, осталось придумать что-нибудь для Дырявого, — оба обратно укладываются в кровати. — С чего бы это вдруг я захотел к тебе в комнатушку перебраться? Между ними повисает тишина. Как раз в это время в коридоре проходит воспитатель. Инуи переворачивается на живот, засовывая руки под подушку, и вдруг в голову ему приходит довольно сносная идея. Он достает книгу по истории, крутя ее какое-то время в руках и кивая самому себе. — Что, если мы с тобой вместе историю учим? — Для дополнительного изучения можно и в классе оставаться, — Коко отвечает, тут же вздыхая. — Только если у нас с тобой не какое-нибудь специальное задание, которые мы делаем с утра до вечера. — Это уже лучше, — Инуи тянет и возвращает книгу на место. — А если он интересоваться начнет? Нужна какая-то история, чтобы не засыпаться. — Это я мастак, что-нибудь да придумаю, — он слышит со стороны. — Я же сказал уже, что особо ни в какой группе не состою, хотя у нас их здесь немало. Ханма, вон, один из главных заводил, вокруг него много шестерок и «приятелей». Но никто не знает, что я вообще-то делал много дел — и не самых праведных, — но меня очень редко уличали. А этим… — Коко тянет, фыркая. — Этим еще учиться и учиться. — А с историей у тебя-то как? — Ты что, взаправду собрался задание какое-то готовить? — Инуи в ответ отмахивается, смеясь. — Ну вообще я про Вторую мировую много чего знаю. И сам родом из Хиросимы. Конечно, мне тогда не было даже четырех, но я все еще слышал много чего и даже помню какие-то обрывки. Сейшу вдруг затаивает дыхание. В груди у него все переворачивается от одного упоминания этого места. Он, похоже, едва младше Коко и, признаться, не помнит почти ничего. Только рассказы людей и застывшее в груди чувство ужаса, но… — Я тоже, — он говорит намного тише, будто к нему только сейчас вернулись эти воспоминания и он боится их от себя отогнать, но Коко его точно слышит: лицо его тоже неожиданно становится серьезным. — Тогда разберемся с этим, когда подожмет? Дырявый же не настолько скрупулезный, он кажется мне… нормальным. — С ним можно иметь дело, — тот соглашается. — Главное — не нарушать его святые неписаные правила, а если и нарушать, то незаметно, как это делаю… Голос Коко обрывается, словно кто-то резко перестал проигрывать пластинку. Сейшу не сразу замечает лицо, заглядывающее в комнату. Воспитатель непонимающе смотрит на него в темноте, поэтому он с надеждой прикрывает наполовину веки и притворяется, что уже давно крепко уснул. Для достоверности он бормочет что-то под нос, будто бы и до этого говорил во сне. И простояв так у его двери несколько секунд, настырный дядька все-таки оставляет его в покое. Коко тихо смеется, лежа на соседней кровати, и Инуи присоединяется к нему. От мысли о том, что они с этим пацаном земляки, становится спокойнее. Ему кажется, что они обязательно споются и что жизнь интернатская точно в скором времени заиграет яркими красками. — Стой, так воспитатель искал тебя? — Ага, но завтра будут говорить о пропаже, а не о том, что кто-то по коридору бегал посреди ночи, — Коко уверяет его, добавляя: — Ханма сказал, что с этим точно разберется. Если бы у него в голове были опилки, он бы не попросил меня об этой услуге. На этом разговор их заканчивается: воспитатель подозрительно часто начинает заглядывать в комнату, и в конце концов Инуи засыпает, слыша доносящееся с другой кровати тихое сопение.

***

The Smiths — The Headmaster Ritual

Как Коко и говорил, с самого утра все только и болтают о краже внутри интерната. Оказывается, что из коморки дежурного воспитателя забрали не только складной ножик, но и какой-то ключ, о чем подробнее Инуи собирался узнать у достоверного источника. Группа учителей-воспитателей шмонает всех по списку еще до похода в душ и, отправив на завтрак, переходит к личным вещам и комнатам. Сам Сейшу узнает об этом, только когда возвращается в комнату и видит одиноко стоящую у окна открытую тумбочку и запутанный комок своего постельного белья. Они встречаются с Коко на завтраке, но им не удается поговорить, потому что как только тот сдает пустую тарелку дежурному, рядом с ним появляется Дырявый. Он зовет его за собой, и Сейшу может только проводить их из столовой сочувствующим взглядом. Украденное, кажется, не находят и к середине дня, так что общий шум в школе вскоре затихает. Инуи смотрит на довольного Ханму, играющегося прямо на уроке хигоноками, и усмехается. Только звенит старенький звонок — он вместе со своей бандой выбегает на задний двор, а Коко не появляется ни на первом уроке, ни на втором. Сейшу буравит взглядом последнюю сигарету, все-таки не поддаваясь соблазну и оставляя ее на вечер в надежде на то, что с тем пацаном они сегодня все же встретятся. Решение прогулять математику приходит не так уж спонтанно. Он думал об этом, как только узнал, что сегодня целый час ему придется сидеть на этом бесполезном уроке. С этими мыслями Сейшу важно идет по коридору. Он делает вид, что никуда не спешит, в то время как его одноклассники хоть и нехотя, но все же заходят в класс, и у прохода встречает Такемичи и Чифую, очень удивленных его заявлением о том, что на математику он сегодня не идет. — Зря ты это, Инуи, — он слышит. — Асада тебе это просто так не оставит. Не донес в первый раз — во второй точно нажалуется Дырявому. Сейшу смотрит по сторонам. Раздумывает о том, чем вообще можно заняться вместо урока. Коко нигде не видно, а все места в интернате, к которым есть доступ, он уже облазил. Такемичи толкает его в бок, мол, пошли скорее, пока тот не появился, а Инуи все молчит. То он влево, то он вправо, будто ища какой-то знак. Махнув рукой, он все-таки соглашается, садясь за свободную парту, и даже берет у кого-то листок с карандашом, записывая в уголке сегодняшнюю дату. Осматривая весь класс, он вдруг замечает, что все они как из инкубатора. Нелепые стрижки, мятая, местами даже грязная казенная одежда. И Сейшу теперь такой же; он качает головой, не веря в происходящее: май месяц, а он застрял в школе, где смотреть особо не на что. Асада, заметив его на одном из рядов, ничего ему не говорит, как и весь последующий урок. На доске он пишет все те же уравнения, в которых Инуи не видит никакого смысла, а потому просто тихо рисует что-то на парте поверх уже старых борозд, сделанных, наверное, кем-то из однокашников все тем же складным ножиком. И когда приходит очередь Инуи отвечать, Асада вдруг называет фамилию того, кто сидит позади него, просто-напросто пропуская его. Он хмурится, бросая полный непонимания взгляд то на учителя, то на Чифую, что сидит напротив него, на соседнем ряду. Тот ободряюще улыбается, но он вместо облегчения от того, что его не спросили, чувствует лишь… непонятное раздражение. Сейшу настойчиво тянет руку, хотя на парте, за которой он сидит, написано даже больше, чем на его листе с загнутыми уголками. Учитель замечает не сразу, будто специально избегая его, а потом кивает, произнося спокойным голосом: — Если хочешь в туалет, выходи, — и не дает ему сказать ни слова. — Такемичи, продолжай. Урок проходит без его участия, и чем больше его игнорируют, тем сильнее ему хочется, чтобы его вызвали к доске. Сейшу остается лишь слушать других. Иногда он даже пытается вникнуть в суть обсуждаемого, но это не удается даже тем, кто учится здесь не первый день, и единственный вывод, который он делает в тот самый долгожданный момент, когда звенит звонок, — математика совершенно не его предмет. Буквы смешиваются с цифрами, знаками и в общей куче никоим образом не укладываются в его голове. В конце урока кто-то остается записать домашнее задание, но самая отпетая шпана выбегает из класса на улицу, бросая принадлежности прямо на партах и забывая вообще обо всем в надежде повеселиться во дворе до тех пор, пока не скроется за горизонтом последний одинокий лучик солнца. Май так и манит своим неизменным теплом. Инуи разочарованно вздыхает, качая головой на предложение Чифую похулиганить немного на улице вместе с остальными. Он смотрит на пустой лист, сгибая его пополам и кладя в большой карман великоватых ему штанов. Карандаш крепко держится у него за ухом. Учитель Асада вытирает доску, и Сейшу кажется, что это самый подходящий момент наконец заявить о себе — когда в прежде шумном классе они остаются одни. — Учитель Асада, — Инуи обращается к нему, уверенно смотря в красные глаза. — Почему это вы пропускаете меня на уроке? — Что же ты, знал ответ? — тот спрашивает и садится на скрипящую табуретку. — И все-все решил? — Не все, — он увиливает, тут же добавляя: — Но многое! Учитель Асада не смотрит на него. Кивает только чему-то своей лысой головой и медленно собирает рабочий портфель, словно тщательно обдумывает его заявление. Вздохи его тонут в приглушенных радостных возгласах из коридора. Инуи нетерпеливо ждет ответа, уже начиная постукивать ногой по полу, хотя и сам не знает, чего хочет получить. Знает только, что подошел сейчас к нему точно не для того, чтобы весь оставшийся вечер ковыряться в уравнениях. Но и когда высокая, по сравнению с его, фигура проходит мимо, не издавая ни звука, он не может стоять на месте, и потому крепко хватается за уголок его портфеля. — Учитель Асада! Сейшу не успевает ничего сообразить — словно упругая лозинка, портфель рассекает воздух, свистя не хуже полицейских, которые в последний раз его все-таки поймали, и заезжает ему по голове. Ноги не держат его. Он падает на деревянный пол, слыша цоканье выпавшего карандаша. Перед глазами на миг темнеет, все плывет, и лицо учителя из-за этого становится еще страшнее. Он треплет его за плечо и, не дождавшись ответа, хватает за кисть, дергая наверх. Инуи наконец переводит на него пустой взгляд и не чувствует при этом ни боли, ни обиды, ни злости. — Вставай, негодяй, — его заставляют подняться на ноги, продолжая неприятно выкручивать руку. — Вставай, тебе говорят! Его пальцы скользят по пульсирующему уху, горячей щеке. Кожа вспыхивает, печет, и этот яростный огонек медленно проникает в его грудь, распаляя все изнутри. Ему совсем нечего сказать, будто язык вырвали с корнем. Все эмоции начинают накапливаться в нем, пока учитель поправляет рукава рубашки и причитает: — Почему я должен тратить время на того, кто знаниями не воспользуется и спасибо мне за них никогда не скажет? — он разворачивается, делая шаг к двери. — Можешь и вовсе не приходить на уроки. Я не буду тужить. Он понимает, что учитель зол по его раздувшимся ноздрям горбатого носа и трясущимся рукам, но не знает границ. С самого детства никто ему не объяснял даже элементарное «что есть хорошо, а что есть плохо». Кто-то на улице из-за этого даже называл его дикарем, и, хотя те времена далеко позади, желания и обиды его остались прежними. Больше всего Сейшу не нравится то, что ему говорят: его отвергают. Его не хотят видеть и слышать, поэтому возникает чувство, что нужно что-то сделать, как-то себя защитить. Нет времени разбираться в том, прав он или действительно провинился. Тело двигается само: он с тумаками наваливается на учителя, во второй раз не давая тому выйти из класса. Громадная фигура снова валит его на пол ударом портфеля, отчего начинает болеть уже другая сторона головы. Его хватают за шкирку, елозя по неровному полу. Инуи чувствует въевшуюся в ладонь занозу, пытаясь нащупать упавший карандаш, и не издает ни писка, когда ему прилетает несколько раз подряд кулаком по лицу. Он прикусывает губу, терпя побои какое-то время. Из прежде замершей груди вырывается судорожный вздох. Его окостенелые пальцы вцепляются в чужие плечи, потому что увернуться от ударов у него не выходит, и ему остается лишь попытаться напасть в ответ. Сейшу вгрызается зубами в чужое ребро ладони, и это позволяет ему неуверенно вскочить на ноги. Он теряет равновесие и много времени, и тогда из его головы выбивают последние мысли размашистой пощечиной. Их неравная борьба наконец прекращается. Дверь в класс открывается, и прежде чем рассмотреть чье-то лицо, Инуи слышит стук швабры, небрежно замотанной снизу тряпкой. Кто-то ставит ведро с потемневшей от грязи водой, кто-то с мокрыми закатанными рукавами. Учитель Асада замирает, завидев одного из учеников, и поспешно уходит. Перед ним стоит Коко. Сейшу думал о встрече с ним, долгожданной и какой-то расслабляющей, весь этот день, но сейчас не хочет уже ничего, поэтому сплевывает кровь вперемешку со слюной на пол, заставляя того сморщиться, и просит: — Никому не говори. Другим ребятам… не говори. Он бредет по пустому коридору, пока шумит в ушах, и, оказавшись в прокуренной, окутанной еще свежим сигаретным дымом душевой, смотрит на себя в зеркале. На щеке красуется ссадина — металлическая застежка по-видимому прошлась именно по этому месту, — а по подбородку течет тоненькая струйка крови. Инуи сплевывает все, полоща сухое горло, и за своим кашлем не слышит, как в помещение заходит Хаджиме. — Это Асада тебя? — Нет, — он качает гудящей головой, морщится от медленно достигающей его сознания боли. — Ты ничего не видел. — Ну почти, — тот частично соглашается, стоя на своем: — Но если это правда Асада тебя так… Сейшу отмахивается. Петляет к окошку, по пути доставая последнюю сигарету. Он подзывает Коко к себе, и они оба облокачиваются на подоконник. Оба по разным причинам измученные, со своей историей и своими проблемами, хотя об этом сейчас ни один не думает. Оба с какой-то уставшей улыбкой на лице. — Дырявый все-таки припахал тебя. — Я уже вымыл весь второй этаж и половину первого, — Коко гордо заявляет, возвращая ему сигарету после нескольких тяг. — Знаешь, если бы он зашел сейчас и увидел меня в руках с сигаретой, а не шваброй и тряпкой, мне бы досталось еще больше. Хотя я бы, наверное, все равно придумал что-нибудь в свое оправдание. — Например? — Ох, мистер Тошинобу, — Коко смотрит на дверь, будто директор и правда стоит там, и хватает Сейшу за воротник, — представляете?! Поймал новенького с сигаретой, поэтому бросил весь инвентарь в коридоре! — Ты бы точно так не сделал, — Инуи смеется и выпускает изо рта клубки дыма, когда его отпускают, — но звучит правдоподобно. Тот пожимает плечами, мол, кто знает, может, и сделал бы, и, пока докуривает сигарету, Инуи плюхается на кафель. Он поджигает пустую пачку, наблюдая за неуверенным из-за сквозняка огоньком. Коко садится напротив и вздыхает. Внимательно осматривает его внешний вид и снова тяжело вздыхает. — У тебя нехилый фонарь, кажется, зреет, — он тычет в свое веко. — Дырявый мимо не пройдет, поинтересуется. Интересно, что он с Асадой сделает. Как думаешь, тот тебя во всем обвинит? — Если б я знал, — картонка медленно дотлевает, превращаясь в серый пепел. — Сам я директору ни слова не скажу, но учитель, наверное, пожалуется на меня. — И зачем его вообще к нам прислали? — Коко обнимает колени, задумываясь о чем-то. — С детьми он не ладит. С любыми сложно, а уж особенно с такими, как мы. Он от всех требует невозможного; ему нужны умные, прилежные, послушные… Взрослых, что ли, ему лучше уму-разуму учить. Я лично с ним никогда дела не имел, но он и без того мне не нравится. Вот мистер Тошинобу другой. — Да? — Угу, — раздается тихое мычание. — Он всегда прислушивается к ученикам, поэтому, может быть… все-таки стоит рассказать ему? — Не буду, — Инуи топчется по последним горящим кусочкам, раскрывая окошко шире, чтобы выветрить и тот дым, который был здесь уже до него. Коко тоже поднимается с пола, выбрасывая в туалет окурок, и скрывается за стеной. Скрипит скамейка, за ней хлопают один за другим маленькие шкафчики. Через некоторое время однокашник появляется перед ним, держа в руках тоненький кусочек того же рисового мыла, которым пахнут и простыни с одеждой. Протягивает ему самые его остатки и кивает на раковину. — Тайник? — Да нет, — Инуи выкручивает краник, подставляя едва остывшее лицо под холодную струйку воды и тщательно намыливая ладони. — Все старшие знают, где мыло, потому что не украдут. Тошинобу доверяет. Зато от мелких воспитатели его прячут, мало ли, что им в голову взбредет. Продать его или еще что, чтоб на безделушку потратить выигранные деньги. Мыло щиплет раны, и заноза на руке ужасно ноет, но он не ведет и мышцей лица. Лишь тихо пыхтит себе под нос. — Сказал, чтобы я к нему на уроки больше не приходил, — Сейшу трет подбородок сильнее, чтобы смыть подтеки. — Разве так не станет только хуже? Я и так ничего не знал… — Тогда хуже уже быть не может, — Коко фыркает, относя мыло на место. — С этим все равно нужно что-то делать. У тебя должны быть оценки, чтобы когда-нибудь уйти отсюда и жить хоть какой-то жизнью. — Что-нибудь придумаю, — потому что он не собирается сдаваться. Вскоре Коко уходит убирать оставшиеся классы. Тогда маленькая часть солнца заходит за горизонт, и оно приобретает более красные оттенки. Сначала Инуи играется пальцами со светом, а потом зажигает уже спичку, слыша радостные крики одноклассников. Они дружно запускают ножик, и тот проходит сквозь тонкую деревяшку, как раз когда неприятный огонек спички достигает его пальцев. Он недовольно цокает, поворачиваясь спиной к окошку, бросает спичку в окно. Ему и самому хочется сделать что-то плохое, за что его могли бы отругать, отправить в карцер или даже выгнать из интерната. Он хочет повеселиться и, выходя из душевой, как назло сталкивается лицом к лицу с Дырявым. Тот явно удивляется тому, как выглядит его лицо, и строго бросает: — Сейшу, пройдем со мной. Они спускаются на первый этаж, где слышен только стук швабры, и проходят в его кабинет. Это самая обычная стариковская комната: со стопками книг, затхлым запахом, расчищенным столом и двумя стульями возле него для гостей. Кажется, что сейчас в комнату зайдет Асада и его выгонят отсюда на улицу, но ничего такого не происходит. В кабинете стоит гробовая тишина: Дырявый тихо копается в ящиках стола и не задает ему вопросов по поводу внешнего вида. Наконец директор достает такой же хигоноками, каким Ханма сегодня игрался на уроках и после них, и кладет его на стол, придвигая к краю, у которого сидит Сейшу. Он внимательно рассматривает ножик и кивает самому себе: лезвие идентичной формы, на серебристой ручке мелко вырезаны иероглифы. Вдруг Инуи вспоминается слишком довольное лицо Ханмы, и он начинает осознавать, почему и зачем его сюда привели. — Сегодня утром один из воспитателей нашел это в твоем шкафчике, — заключает директор. — Сейшу, я советую тебе во всем сознаться, если ты не хочешь провести сегодняшнюю ночь в карцере.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты