Спасение

      От костюма в России зависит многое, это известно каждому, и вечером 18-го июля Евгений Тихонович Беспалов был хмур.       Новгородская губерния встретила его ласковым солнышком противу петербургской изысканной прохладе (а попросту — надоедливой мороси), хоть и проехали не больше двухсот верст. И погоды стояли отличные, и по городу проезжали — чистенько и опрятно, и комнаты, где поселили, оказались недурны, но настроение Евгения Тихоновича этому благолепию никак не соответствовало.       Не так уж редко навещал Евгений Тихонович новгородскую землю, но все больше для приятного отдыха, а тут никак от забот уклониться было нельзя, хоть и не на службе. Как-никак новый губернатор, да еще тип, достойный тщательного внимания.       Перед тем, как отбыть из Петербурга, листал Евгений Тихонович копию формуляра — и хмурился. Престранный тип этот новый губернатор. Родился в столице, окончил Императорское училище правоведения, получил чин коллежского асессора — чем не блестящее начало? Но дальше по служебной лестнице поднимался все в городках ничем не примечательных, едва ли не уездных. За какие такие заслуги две «Святых Анны» и «Владимира» получил? А главное, почему прозябал по окраинам необъятной, а потом вдруг о должности новгородского губернатора хлопотать взялся? А еще в формуляре русским по-белому было указано, что он, немчура во втором поколении, вовсе даже и не православный, а лютеранин — и идейный притом.       Однако всеми нужными политесами владел изрядно: тайного советника Его Императорского величества канцелярии Евгения Тихоновича Беспалова встретили хорошей коляской, комнатами с видом на Кремль и приглашением на «камерный вечер» в губернаторском особняке.       Вот и мучился Евгений Тихонович: в мундире или в сюртуке?       Если прийти в мундире, это сразу всех «земцев» в нужную ажитацию приведет. Евгений Тихонович по опыту знал, что перед высокими гостями из столицы те, кто послабее духом, непременно пресмыкаться начнут. Оно, конечно, противно, зато полезно — на ближнего накапают; и если имеются какие грехи, так обязательно выплывут, надо только уметь слушать и отделять зерна от плевел. Но так есть риск увязнуть в провинциальном болоте, как муха в меду.       А можно прийти в сюртуке — мол, все свои. Хоть и столичный гость, а по-простому и с пониманием. Но не воспримут ли это как снисхождение или, того хуже, панибратство?       Настроение окончательно испортилось, и Евгений Тихонович кликнул Егора, слугу, что служил ему верой и правдой с малых лет — сначала крепостным у отца, но и вольным не возжелал с господином расстаться. Может, оттого что жил бобылем...       Егор сунулся и вежливо поклонился на европейский манер. Очень ему изящное обхождение нравилось, даром что годы свое берут. Земные поклоны со скрипучей спиной бить умаешься, а какой-нибудь «малый французский» — с легкостью.       — Сюртук или мундир? — спросил Евгений Тихонович коротко.       Егор так же коротко отозвался:       — Мундир. Непременно мундир, чтобы знали, что да почем.       — Тогда сюртук, — сразу повеселел Евгений Тихонович.       Редко старый Егор ошибался, всегда советовал невпопад. Заворчал, конечно, себе под нос, но слову барина не перечил, только всем своим видом недовольство показывал. Евгений Тихонович усмехнулся под нос — ворчать ворчит, но дело справит. Даже в захудалом дорожном трактире найдет, как отгладить одежки, чтобы ни складки, ни зацепочки.       Опаздывать было никак нельзя. Тайные советники не опаздывают, а свойские в провинции люди чужды петербургского шику, так что выехал Евгений Тихонович заранее да велел ехать помедленнее, а сам все город осматривал, недочеты выискивал. Не для того, чтобы чином бравировать, а чтоб камень за пазуху спрятать. Иногда тоже полезно выходит, если разговор скверно обернется.       Но ехал — и с камнями как-то не задавалось. Меньше полугода новый губернатор провел в должности, а результаты уже налицо: улицы чистенькие, пьяных и нищих не видать, витринные стекла намытые, а еще фонарные столбы новенькие. А когда под конец пути через городскую площадь у Кремля проезжали, так и вовсе чудо чудное — фонтан. Не Петергоф, само собой, но струи вверх бьют исправно, у бортиков малышня повизгивает, а поодаль дамы с зонтиками — чем не культура?       Евгений Тихонович снова начал хмуриться. Такая уж она есть, российская реалия: если все плохо, так надо думать, что все еще хуже; а если все хорошо, то, может статься, дела совсем плохи.       Но раньше времени выводов делать не стал. Велел кучеру становить лошадь перед особняком, где уже несколько колясок пытались разъехаться, и спрыгнул на мощеную мостовую.       Швейцар с уважением оглядел одетого по последней моде гостя (брюки со штрипками, шелковые лацканы, скромная бланжевая маргаритка в бутоньерке) — и с поклоном распахнул тяжелую дверь.       Если бы Евгений Тихонович не был абсолютно уверен, что нынешним утром прикатил в Новгород, мог бы предположить, что занесло его на самые что ни на есть столичный прием. Убранство пышное, но со вкусом, в бальной зале уже полно гостей — и одеты недурственно. Не слишком, может быть, модно, но это в Петербурге мода капризна и изменчива, а здесь как будто лучшее отбирают. Мужчины в мундирах или в ладных костюмах, дамы в шелковых платьях без непрактичных шлейфов — последнего веяния.       В голове у Евгения Тихоновича мелькнуло гнусное подозрение: уж не устроен ли весь этот прием, чтобы пустить пыль в глаза петербургскому чиновнику? Это не столица, где приемы один за другим, и в сезон можно побывать на десятках вечеров. Да и не сезон, в общем-то. Все приличные люди уже давно укатили в Ниццу или Париж до осени, остались только те, кто на службе.       Однако же дольше тянуть было неприлично, и Евгений Тихонович направился к хозяевам торжества — их было видно по тому, как вокруг клубились гости. Евгений Тихонович припомнил словесный портрет губернатора из формуляра, но в том не было нужды — немец, он и в Африке немец.       Гости, завидев новое лицо, расступились, и Евгений Тихонович с «малым французским» осведомился у зализанного господина с пышными усами:       — Герр Фихте?       — Господин Беспалов? — густым рокочущим басом отозвался губернатор. — Очень рад, что вы решили посетить наш вечер. Польщен. Не изволите ли шампанского?       Евгений Тихонович кивнул — в горле совсем пересохло. Губернатор сам поднес ему хрустальный бокал, а потом и, отступив в сторону, слегка поклонился тучной даме в зеленом:       — Моя жена, Елизавета Владимировна. Сыновья служат, а это — дочь, Зоя Карловна.       Молодая девица лет семнадцати, заслышав имя, обернулась, одарила гостя кокетливой улыбкой и благопристойно прикрылась веером. Евгений Тихонович раскланялся с дамами, а мысленно отметил держаться от девицы подалее — уж больно улыбчива, как бы ни сделала охотничью стойку.       Однако внимания хозяина требовали прибывающие гости, и Евгений Тихонович с понимающим видом отступил — мол, не мешаю, а сам внимательно оглядывал общество. Пристойно, очень пристойно. И как же это по-столичному — назвать прием на сотню человек «камерным»... Где наловчились-то, герр Фихте? Неужто в уездных городах?       Музыканты наигрывали что-то нежное и невесомое, и чем больше прибывало гостей, тем больше тонула светлая и легкая мелодия в шуме голосов. Так что когда вдруг грянуло громче, Евгений Тихонович даже не дрогнул — привык, а вот некоторым в зале это, видно, по-прежнему было в диковинку — обернулись, среагировали. Как ни пыжился губернатор, а в момент изменить нравы не мог. Еще полгода назад не было тут таких балов, вот и дергаются.       Карл Густавович Фихте все еще был занят, зато рядом с Евгением Тихоновичем проплыла, словно на легком облачке, Зоя Карловна. Дождалась мелодической паузы и так громко вздохнула, что любой мужчина был должен понять, что девицу немедленно следует ангажировать на танец, а лучше на два. Евгений Тихонович некуртуазно сделал вид, что не заметил, и начал стратегически отступать к хозяину дома.       Неожиданно его выручила хозяйка. Женщина она была солидная, корпулентная, что называется — весомая. Глянула на дочь и обратилась к гостю:       — Должно быть, вы не танцуете, господин Беспалов?       — Очень редко, — склонил голову Евгений Тихонович. — И, скажем так, больше по долгу службы.       То есть ясно и четко дал понять, что даже если девице удастся уловкой склонить столичного кавалера к танцам, чтобы губу не раскатывала.       — Вы человек занятой, — кивнула дама без тени улыбки. — Карл Густавович тоже вечно занят. Простите, что мы не проявили к вам должного уважения, но приглашения были разосланы почти месяц назад, а о вашем приезде сообщили только третьего дня.       Евгений Тихонович едва удержался, чтобы не поднять бровь. Что это: провинциальная простодушность или меткий выстрел?       Но решить он не успел, потому что хозяин дома наконец избавился от гостей, вежливо раскланялся с ними и шагнул к жене, а заодно и к новенькому.       — Карлуша, — вдруг улыбнулась Елизавета Владимировна, и сразу стало понятно, откуда у ее дочери такая обаятельная улыбка. — Карлуша, тебя тут ждут. А я отойду, а то Зоя Карловна слишком уж разыгралась, а вечер едва начался.       Евгений Тихонович оглядел своего визави и убедился, что впечатление тот производит приятное: держится с достоинством, не конфузится, что столичный гость возрастом сильно младше, а чином выше, глазами не ест, подхалимничать не пытается. Одно слово — немец. С таким, пожалуй, и поговорить будет небесполезно — глядишь, и сам все расскажет. Хоть и не с инспекцией тайный советник Беспалов приехал, а все одно начальство спрашивать будет, как да что.       — Вижу, вы крепко за дело взялись, — заметил Евгений Тихонович негромко. — Сколько раз я тут бывал, не упомнить, а такой порядок вижу впервые.       Хорошо получилось, складно. Двух зайцев убил: и интерес проявил, и дал понять, что представление о городе ясное имеет. И даже третьего, кажись, подстрелил — так и не скажешь, с официальным визитом или так, для души...       — Верно, верно, — довольно покивал Карл Густавович. — Мне еще отец покойный говорил: во всем должен быть порядок, особенно в головах. До настоящего порядка еще далеко, но стараемся. С осени реальное училище откроем, семинарию учительскую... Неплохо бы еще прогимназию, но с этим подождать придется — учить есть кого, а некому. На Торговой стороне для церкви камень краеугольный заложили...       Евгений Тихонович поглядел заинтересованно:       — И церковь? Позвольте, да ведь вы, кажется, не православной веры?       — Так и есть, — кивнул герр Фихте. — Так ведь я не для себя, а для новгородцев. Сам-то я, слава Богу, в порядке, а кому, кроме меня, тут церковь Лютера нужна? А никому.       Ну что ж, по всему видно, что господин губернатор принял гостя за инспектора — ишь как отчитывается! Может, оно и к лучшему.       — А что еще в планах? — рассеянно полюбопытствовал Евгений Тихонович, будто бы увлеченный начавшимися танцами.       — Много чего, — степенно откликнулся Карл Густавович. — Набережные нужны приличные, чтобы как в Петербурге, спуски к воде. Торговая Сторона внимания требует — сплошной рассадник ворья и душегубов, извините за прямоту. Школы нужны, техническое училище бы неплохо — иначе откуда людей грамотных брать? Да и острог наш новгородский — страх божий, люди, как блохи, мрут от нечистот и хворей всяких.       — Солидные планы, — усмехнулся Евгений Тихонович. — А средства? В казне таких средств нет, чтобы остроги облагораживать. У Его Императорского величества о другом голова болит.       — А средства мы и сами себе заработаем, — поджал губы герр Фихте. — Слава Богу, разумом не обижены, а люди новгородские — и рукастые, и с головой. Отчего русский мужик ворует? Оттого, что заработать не может. А когда может, ему и воровать лень.       Евгений Тихонович подумал-подумал... Ну, с планами все ясно, теперь бы еще узнать, отчего это такое изменение в карьере деловитого немца образовалось. И зашел с другой стороны:       — Остается только пожелать вам удачи, чтобы всё так и сложилось. А что, вы и раньше тут бывали, что с такой душой к новгородцам?       Сработано было грубо, топорно — всю уловку за версту видать, но если губернатор это и понял, то виду не подал:       — Тут не удача нужна, а терпение, — хмыкнул он. — Но — благодарствуем, удача тоже сгодится. А в краях этих я двадцать лет не бывал, с тех пор, как Елизавету Владимировну под венец позвал, — он вдруг заулыбался, а глаза будто бы подернулись поволокой при воспоминаниях давно минувших дней. — Я в те годы теленком мокрогубым был, и послали меня в Калугу с поручением, а слуга мой возьми да и захворай. Куда его с нутряной болью тащить, пришлось в Новгороде осесть, пока другого снарядили. Тут-то я с Елизаветой Владимировной и представился, а в Калугу уже семейным человеком прибыл. И потом нас по необъятной мотало — дай Бог. Точнее, не дай Бог, — он пожевал губами. — То тут неладно, то здесь... А как дети выросли, запросилась моя голубушка в родные места. Как бы я отказал, когда она ни словечка против не сказала, пока я ее чуть не по всей России катал?       Евгений Тихонович покивал, мол, понятное дело, а герр Фихте чуток помолчал и вдруг да вздохнул:       — Что еще вам рассказать, господин Беспалов? Вы не тушуйтесь, я таких проверок без малого полсотни прошел. Иноверцу чужих кровей веры мало... Я вам и экскурсион обеспечить могу, чтобы вы все своими глазами увидели.       Евгений Тихонович едва игристым не подавился. Удар был меток, да не по-столичному, а по-провинциальному. В Петербурге такая словесная дуэль могла и два, и три часа продолжаться, а если с особым манером, то и пару недель. А к такому тайный советник Беспалов готов не был, чтобы душу нараспашку.       Но сыграть решил в открытую, раз уж такое дело.       — Я не проверять приехал, — произнес он с учтивой улыбкой, только самую малость насмешливой. — Я вообще здесь частый гость — раз-другой в год непременно наведываюсь. Кто как отдыхает, а мне и по долгу службы обходительных разговоров хватает, так что я по старинке: мне бы домик какой у речки, чтобы тихо было. Да не пленэр, а попроще — по лесу погулять, колокольный звон послушать. А вопросы эти — для того, чтобы ответ иметь, если кто интересничать будет.       — Вот оттого я всю жизнь и держусь от Петербурга подальше, — глубокомысленно проговорил герр Фихте, усмехаясь в усы. — Чтобы дело делать, а не партии разыгрывать. Что ж, такого на новгородчине — прошу прощения, как грязи. Есть Юрьевский монастырь, места там — залюбуешься. И деревня поблизости имеется. Есть Спасо-Преображенский, на разливе, но он подалее будет. Я туда еще не добрался, но говорят, будто там грибов и ягод видимо-невидимо, только успевай собирать. А еще на реке есть Деревяницкий, только он, извиняюсь, женский.       — Не будем черниц моим появлением пугать, — хмыкнул Евгений Тихонович. — А у Юрьевского монастыря и я был, там хорошо.       Губернатор поразмыслил и предложил:       — Там шемякинская усадьба есть. Иван Васильевич — человек большого ума и понимания, просветительской деятельностью занимается. Школу для ребятишек в деревне построил, историю монастыря пишет, все никак не допишет... Если изволите, так черкну пару строк, чтобы дом для гостей вам ангажировать. Мы с Елизаветой Владимировной там поживали, и все было чудесно.       Евгений Тихонович благодарно кивнул:       — Это было бы замечательно. Понимаю, в таком разрезе говорить о финансовой стороне вопроса неделикатно, а предлагать хозяевам ассигнации — и того позорней, но, обещаю, сделаю все, что в моих силах, чтобы донести до Петербурга мысль, что в Новгороде ныне появился хозяин толковый и обстоятельный.       — Тоже недурно бы, — вот теперь Карл Густавович улыбался искренне и вдруг фыркнул, как молоденький: — Вот не думал, не гадал, что такая петрушка образуется. Где б я ни подвизался, деревенские забавы у столичных не в моде. Как вы отрекомендовались, я все думал, какую культурную программу вам предложить. Театров у нас почти не водится, один только стационарный имеется, в доме купца Лотоцкого под управлением Николая Ивановича, но куда нам до столичных штучек. Уж думал, придется мне на поклон к мадам Фарисеевой идти, у нее и ресторация, и спектакли проводятся определенного свойству... Позор — в одном из лучших домов в самом центре сплошная непристойность. А тронуть не моги — все по закону. Я уж думаю в сотне саженей школу выстроить, тогда закон на моей стороне будет.       — За подобным заведением вовсе не надо было ехать двести верст, — фыркнул в ответ Евгений Тихонович. — А вот со спокойным отдыхом вокруг Петербурга трудней: куда ни глянь — чей-нибудь дворец.       — Вот и ладно, — покивал Карл Густавович. — Раз уж вы тут без матримониальных поползновений, то не желаете подарить Зое Карловне кадриль?       — Зачем же девице голову кружить, если я без намерений? — пошутил Евгений Тихонович.       — Так вы ж больше ни с кем танцевать не будете, — парировал губернатор. — А ей будет, чем перед подругами хвастаться. И женихам интереснее, когда такой соперник имеется.                                                 В имении Шемякиных да и в деревне тайный советник Беспалов поставил себя самым что ни на есть твердым образом — никакого пиетету, отдыхает человек. Хозяева, о которых раньше Евгений Тихонович только слышал, оказались любезнейшими людьми. Василий Иванович — по наблюдению Евгения Тихоновича изрядно попивавший — с пониманием отнесся к желанию гостя бывать в одиночестве; Варвара Андреевна, хозяйка, вообще в госте души не чаяла и называла «сынком». У Егора забот было куда меньше, чем в городе, и все сложилось наилучшим образом.       По давнишней привычке Евгений Тихонович гулял вокруг монастыря, но в саму обитель заглянул только раз — свечку поставить да во спасение души помолиться. А особенно рьяно фланировал после вечерни, когда колокол отмерял положенные ему двенадцать ударов и смолкал до утра.       Два дня вхолостую гулял, а на третий — уже на излете вечера — стоял и покуривал у ворот, когда обратился к нему пожилой седой трудник:       — Мир тебе, добрый человек, — проговорил он, а сам дышал тяжело, точно у него грудная болезнь. — Весточку тебе просили передать. Так и сказали, мол, зелена вода да дорожка лунная доведет.       — И тебе спасибо, — поклонился в ответ Евгений Тихонович, — храни тебя Бог.       Мужик поблагодарил, отер пот и удалился за стену, а Евгений Тихонович тот же час в имение направился. Там уж все ко сну готовились, только старый Егор встретил. Поглядел в заблестевшие глаза тайного советника да тихонько вздохнул:       — Не дело это, барин... Но одежу я соберу, да узелок, как раньше. Может, хоть вина брать не будете? Чего грехи-то множить...       — И вина, и сыру, и ягод, да смотри, чтобы спелые, — не проникся Евгений Тихонович.       Егор заворчал, забурчал, но приказа не ослушался, а Евгений Тихонович прошел в спальню и упал спиной на мягкую перину — прямо в сюртуке. Подремать бы, да сердце стучит, а в голове мысли одна другую подпирают, не до сна. Одна теперь морока — как до заката дожить. Кажется, часы — здоровенные, из красного дерева — в три раза медленней тикать начали.       В доме становилось тише. Прошла, гулко топая, ключница Фаина — проверила окна, погасила свечи. Сумерки сгустились, когда вернулся Егор. Принес свободные портки и неавантажный, но крепкий пиджак. И узел принес, добрых пять фунтов весу. Брови кустистые сурово сводил и сопел.       Евгений Тихонович сорвался с кровати и велел:       — Иди спать, я нынче поздно вернусь.       — Да уж, поди, рано вернетесь, — неодобрительно буркнул слуга. — Самовар поутру справить?       — Не нужно, — отмахнулся Евгений Тихонович. — Вернусь — мне не до самоваров будет. Ложись, Егор, не жги зазря свечи.       Но слуга все топтался и сопел, а Евгений Тихонович поспешно в принесенное переодевался. Портки отличные, крепкие — им и колючки нипочем, а пиджак легко выдержит и кусты, и ветки. Да и на землю что ни есть, а подстелить надо, не валяться же на холодном...       Выскользнул столичный гость за порог — и растворился в закатных сумерках. Небо над деревней было сизое, низкое, а звуки затихали. Пока добрался — и вовсе наступила тишина, только кузнечики стрекотали, да ветер шуршал в листве и траве.       На дорогу Евгений Тихонович выбрался еще в сумерках, а дальше путь был знаком, не заплутаешь. Когда до монастыря дошел, уж совсем стемнело.       Повернул к реке и пошел осторожнее. Даром что сапоги отличные, а оступиться — дело недолгое.       Берег Волхова, куда выходили окна монастыря, густо порос кустарником и плакучими ивами, но Евгений Тихонович знал, куда шел, и через несколько ужасно долгих минут расступилась густая листва и заблестела водная гладь.       Ночь была светлая, лунная. Серебристая дорожка на воде доходила до почти до берега и, дрожа, терялась в прибрежных волнах, что накатывали на песок с легким шелестом. А на фоне лунной дорожки уже виднелась фигура. Четкая, точно абрис на камее.       — Здравствуй, брат Федор, — улыбнулся Евгений Тихонович в темноту.       — Все богохульствуешь, — судя по голосу, брат Федор тоже улыбался. — И тебе здоровья. Только у тебя с этим, кажется, все хорошо?       — Позже, — пообещал Евгений Тихонович и скинул пиджак на землю, где посуше, куда не докатывались волны величественного Волхова. — Не желаешь ли принять немного за встречу?       — Только если позже, — голос стал укоризненным. — После полуночи. Ведь пятница постный день, нельзя раньше оскоромиться.       — Тогда садись, друг мой, — вздохнул Евгений Тихонович, поняв, что до полуночи ничего-то не достанется — оскоромиться в ином смысле, поди, еще страшней.       Знать бы, сколько осталось до той полуночи... Но спичек тайный советник с собой не брал, а без них нечего и думать было разглядеть циферблат. Да и циферблата-то не было, запоздало вспомнил Евгений Тихонович. Часы в сюртуке остались, а на пиджаке, что лег на сырую землю, и кармана под них не было.       Темная фигура приблизилась, а потом... Нет, брат Федор не опустился на ткань, а крепко прижал к себе, и так от этого заныло внутри, так горячо сделалось... Евгений Тихонович обхватил друга за плечи, ощутил пальцами жесткую рясу и выдохнул в шею:       — Скучал — сил никаких нет.       Но с поцелуями не полез, за что получил скромное братское лобызание — губ коснулись горячие сухие губы. Коротко, но и того хватило, чтобы в груди точно кузнечный молот застучал.       — Да ты садись, — смешливо посоветовал брат Федор. — И выдохни. До наступления нового дня посидим, поговорим... Раз скучал, поди, новостей привез?       — До чорт с ними, с новостями, — выдохнул Евгений Тихонович. Гибкое тело под рясой было совершенно умопомрачительным — живой искус. — Я тебя хочу. Дай хоть руку, а то сгорю тут адским пламенем, что с пеплом делать будешь?       — Волхов унесет, — распевно заверил его брат Федор, но внушению последовал и, взяв за руку, потянул на пиджак. — Как ты, Женя? От тебя писем много недель не было, я уж встревожиться успел, не забыл ли...       — Не хотел писать, — лихорадочно выдохнул Евгений Тихонович. — Не знал, удастся ли вырваться, обнадеживать не хотел, а лгать и скрывать — этого я тебе и в письмах не допущу. Федя, Феденька, я же больше полугода говел, с самой нашей последней встречи... Не жизнь, а му́ка.       — В страстотерпии и есть высшая благодать, — усмехнулся брат Федор, а сам, бессердечный, так к боку бедром прижался... — А как родные твои?       — Слава Богу, ладно, — торопливо брякнул Евгений Тихонович. — Отец, правда, хворать часто стал. Думаю к зиме их с маменькой на воды отправить, где потеплей. Брат штабс-капитана получил... Сестра третьего родила, здоровенького.       — Дай-то Бог, — осенил себя крестным знамением брат Федор. — Я тоже, Женя, скучал, хоть и не по-божески это. У меня новостей, как всегда, раз-два и обчелся. Точнее, всего одна новость и есть. Отец Иоанн благословил меня с бумагами работать, так что послушания у меня теперь одно другого легче.       — Так это же хорошо! — воскликнул Евгений Тихонович. — Ты же образованный человек, зачем тебе задом кверху над грядками стоять?       Представил — и в жар бросило. Тыльная часть брата Федора всегда будоражила воображение и всякие нескромные части тела.       — Что ж хорошего? — возразил добрый друг. — Вот буду над бумагами день ото дня корпеть, так и заплыву жирами, а ты себе помоложе и потоньше найдешь.       — Я тебе еще пять лет назад сказал — другого такого не найду, — отрезал Евгений Тихонович. — Хоть бы и стал ты комплекции архиепископа.       — Брось, — весело рассмеялся брат Федор. — У архиепископа ни сзаду, ни спереду ничего не найдешь. Разве что кочергой.       — Это ты брось, — шутливо возмутился Евгений Тихонович. — Ну его, архиепископа, им только всякие нескромные желания отгонять. Одним видом.       — На то и вера человеку дана, — наставительно фыркнул брат Федор. — Женя, почто ты никак не отступишься? Я уж и схиму готов принять, а ты все надеешься.       — Да на что она тебе сдалась, эта схима? — почти отчаянно простонал Евгений Тихонович. — Ты же живой, а упрямства в тебе больше, чем послушания.       — За то и терплю, — возразил тот, — что никак от плотского отречься не могу. Пять лет в послушниках — кто же выдержит? Ты, Женя, мне и благословение, и проклятие. Если б нашел себе столичного красавчика, я бы давно себя Господу посвятил.       — А я, Федя, тоже упрямый, — Евгений Тихонович повернулся, за руки взял да еще наклонился, что отступать и некуда. — Сказал — люблю, так зачем повторять?       Глаза у брата Федора были светлыми, голубыми. Блеснули совсем рядом — и погасли. Отвернулся друг сердечный.       — Затем, господин Беспалов, что вы меня еще в отрочестве совратили, — отозвался брат Федор. — И до того убедительны были, что я другого и представить не могу. И вас хочу, — мозолистая от еще недавней тяжелой работы ладонь легла на гульфик портков. — И люблю, хоть и знаю, что грех. От всей собственности я отрекся, а от вас — не могу.       — Большое дело, — слабеющим голосом возразил Евгений Тихонович — уж слишком умелой была рука. — Ты про то, что тебе семнадцать было? Так и мне тогда едва осьмнадцать сравнялось, велика разница!       — Не про то, — возразил брат Федор, но руки больше не отнимал, скользил по естеству вдоль прямо по ткани. — Я к тому, что ты, Женя, сам себя не понимаешь. Ты о чем говорил? Что в действительные тайные советники первого класса метишь — и не менее. Тут уж либо одно, либо другое. Я тебе потому это теперь говорю, что ты класс тайного советника получил. Ведь получил же?       — Откуда знаешь? — почти изнемогая от невесомой ласки, простонал господин Беспалов. — Я ведь тебе не писал...       — Не писал, куда тебе мне писать, — с убийственной честностью продолжил друг. — Но и мы в обители не в скитах живем. Мигом донеслось, что из столицы хлыщ прибыл, а уж звание у каждого на языке. Тебе не так уж много, Женя, осталось. А срежешься — больно падать будет.       — Да чорт бы с ним, с классом, — выдохнул Евгений Тихонович. — Я и себе, и родителям, и сестре уже на сносную жизнь заработал. Если ужаться, то и на то проживем. Мне ты, Федя, нужен.       — Это пока, — ухмыльнулся сердечный друг и вдруг да и опустился на пиджак спиной, а головой — прям на землю, длинных патл не жалеючи. — А ну-ка, Жень, вдуй мне, да так, чтобы я еще год вспоминал!       — Что? — Евгений Тихонович аж головой тряхнул. — Что?!       — Не услышал? — ласково уточнил брат Федор и погладил по колкому подбородку. — Ноги мне раздвинь и вставь. Так, чтобы ракиты гнулись, а мне после захотелось того зловонного зелья, что ты куришь.       Тайный советник Его Императорского величества канцелярии посмотрел в сторону. Взгляд его едва ли являлся осмысленным, а в душе соперничали шальная искра, что вмиг раздулась в пламя, и каменное остолбенение, с которым пламени соперничать было тяжко. Никогда сердечный друг Федор таких... прекрасных мерзостей не говорил. А еще послушник!       Но и времени собраться с мыслями Федя не дал. Потянул рясу вверх, точно юбки, и оказалось вдруг, что под ней, под жесткой схимничьей тканью, ничего, кроме тела, нет. Евгений Тихонович провел ладонью по светлой коже бедра, коснулся коротких завитков в паху и обхватил ладонью мужское естество — ладное и замечательно твердое. У самого такое же имелось, чутка побольше, но до него еще дело дойдет.       Брат Федор негромко простонал, раздвинул колени и приподнялся на локте. Глаза его при свете луны поблескивали загадочно, а в позе никакой загадочности уж не было — ложись на него и бери, хоть бы и сразу... Только не хотелось. То есть хотелось-то до стиснутых зубов, но не хотелось причинить любимому вред, а то ведь тот и боль примет, да еще послушанием обзовет.       Смутно Евгений Тихонович помнил, что хотел в чем-то возразить, но как тут сдержаться, когда узкие коленки сами под ладонью смыкаются? Как возражать, когда сердечный друг часто дышит? А ведь это только сама экспозиция, а от остальной перспективы не легче: пахучие травы, шум листвы, плеск набегающих волн...       — Раз... Разденься, — свистящим шепотом потребовал Евгений Тихонович и слепо зашарил рукой в поисках узелка. — А я пока... сейчас...       — Незачем, — усмехнулся Федя, а рясу быстро стянул. — Даром я, что ли, в оскорбительном для лика Господа виде в келье торчал?       — Ничего, он и не такое видел, — ляпнул Евгений Тихонович и рванул завязки мужицких штанов так, что едва тесьму не оборвал.       В штанах полегче стало — и в голове заодно прояснилось:       — А полночь-то есть уже?       — Учитывая наши намерения, не думаю, что это так важно, — хмыкнул сердечный друг. — Этого в любой день и час нельзя, но если тебя утешит, то до полуночи ничего скоромного глотать не стану.       Евгений Тихонович только по лбу тыльной стороной ладони провел. Нельзя же так издеваться не только над промыслом Господа, но и над рабом Божием Евгением...       А тут и лица жесткие пальцы коснулись. Видно, лопнуло у брата Федора терпение, раз к себе за затылок потянул. Евгений Тихонович упал на локоть и потянулся за поцелуями, потому что как бы ни желал вот того самого, что сердечный друг так смачно предложил, а без чего-то такого не мог. Иначе стоило двести верст ехать?       Губы Федора были влажными, мягкими, а уж умелыми такими, что уже только за них можно сразу анафеме предать. И так-то легко он под напором укладывался, что удержаться никаких сил не было. Евгений Тихонович штаны стянул, естество оголил и мысленно сам себе пообещал, что на следующую ночь обязательно все красиво сделает — чтобы и поцелуи, и ласки, и прогулка под луной...       Любовник легонько застонал и прижал к себе крепче, а стоило чуть отпустить, так еще и выдохнул насмешливо:       — Давай, ваше превосходительство, да покрепче и без этого вашего «сильвупле».       — Федя... — Евгений Тихонович мотнул головой и уткнулся носом во влажноватый висок. — А хотя...       Любовник под ним вздрагивал, по-кошачьи изгибался и норовил потереться беззащитным деррьером о мужскую гордость тайного советника Беспалова. Евгений Тихонович поймал его за руку, чтобы не елозил, и наставительно надавил плотью сильнее — уж куда попал. И замешкался — на вторую-то руку он опирался. Нечем помочь присунуть сердечному другу было...       Но Феде помощь была и не нужна. Изогнулся и потянулся сам — жадно, требовательно. И обхватил — попробуй, откажись! Впрочем, Евгений Тихонович и не пробовал. Он шумно вздохнул и подстроился, а едва ощутил, как естество сжимает в плену узкого тела, расслабился и отпустил возлюбленного.       Тот, правда, уже и не торопил. Вздыхал часто, за шею обнимал, в распахнутый ворот грубой рубахи губами своими порочными тыкался. Евгений Тихонович его поддержал, опустился тяжелей и во влажное нутро въехал, как просили, крепко и до конца. Федя выгнулся, пальцами в плечо вцепился, но принял — только простонал тихо, мучительно. А как оправился, еще и в самое ухо влажно выдохнул:       — Люблю тебя, Женя. И твой хрен люблю не меньше.       — И я... тебя... — загнанно выпалил Евгений Тихонович.       Ох, не головой сейчас думал тайный советник. Узким любовник был... Даром, что прошлый раз Евгений Тихонович его навещал на Святки, когда уж точно никаких постов — и всю светлую седмицу брал без продыху, даром что даже в обители на праздничные дни в пять утра не подымали во имя праздника Божьего.       Федя в лицо заглянул глазищами своими светлыми, пяткой в землю уперся и так навстречу подался, что Евгений Тихонович только охнул. Качнулся плавно, точно в менуэте вел, а только увидел, что любовник глаза не с му́кой прикрывает, а с наслаждением, сразу в скорости прибавил. Вот так бы — вечно. Или хотя бы не раз в полгода...       Но мысли уже мыслились вяло, вся сила в другие места ушла. Евгений Тихонович любовника больше не щадил. Как можно было в просьбе другу сердечному отказать? Вот и вгонял Евгений Тихонович так, что у самого едва искры из глаз не летели.       Федор постанывал негромко, по губам языком проводил, а глаза закрыл — так ему проще было. Три года назад во власти гордыни как-то ляпнул Евгений Тихонович, мол, незачем рабу Божьему руками к нескромному тянуться. Ляпнул в шутку, да Федя, чтоб его, упрямым оказался. И теперь, если его самого не тронуть, так и терпел до последнего. А если оплошать, не довести, так потом придется ртом доделывать. Не то чтобы Евгений Тихонович был против, но для себя тоже постановил до последнего держаться.       Но на этот раз, после полугодового говения, возлюбленный сдал позиции первым. Его легкие стоны перешли в ритмичные вздохи, а потом он запрокинул голову и выдохнул неровно:       — Женя... Жень, я... — и умолк, только пальцами в плечо вцепился, как в последний оплот.       Евгений Тихонович тоже глаза прикрывал. Для того, чтоб раньше времени не сорваться. Колени уже ныли, а хребет прошибало первыми искрами, когда любовник уткнулся лбом в плечо — и выгнулся, как одержимый. Сквозь тяжелое дыхание прорывался стон, почти жалобный, а в смутном лунном свете, пробивавшемся из-за ракитовых ветвей, заблестели на светлой коже белесые капли.       Евгений Тихонович не удержался, сорвался на резкое движение и хрипло рыкнул, точно был не штатским чиновником, а рвался в боевую атаку на боевом коне с боевым... чем-нибудь... Мысли и до этого не удерживались в голове, а теперь Евгений Тихонович только закрыл глаза и упал на любовника, изливаясь глубоко в узкое нутро.       А более-менее в себя пришел, когда Федя по затылку поглаживал. Ласково так, словно безнадежно.       — Женя? — он заглянул в глаза. — Живой? Умаялся, поди?       — Федя, — Евгений Тихонович приподнялся, чтобы весом не давить, и руку поймал. — Ты-то как?       — Неплохо, — в голосе друга прорезалась насмешка. — Вот мне завтра и послушание будет: весь день за бумагами сидеть. Я бы лучше над грядками постоял.       — Федя...       — Да ты оправься, столичный искуситель, — откровенно фыркнул любовник.       — Да какой я тебе столичный, — проворчал Евгений Тихонович. — Портки с рубахой — самые что ни на есть крестьянские. Вот приехал бы я к тебе в столичном шике, так и...       — Что? Думаешь, больше бы понравился?       — Нет, — помотал головой тайный советник. — Сначала бы все колючки на себя собрал, потом бы сюртук где продрал, а потом и вовсе бы...       Федор поднялся, охнул... Потом качнул головой:       — Обожди, окунусь. Летом всё проще, не придется скуфейкой отираться.       И шагнул к реке. Евгений Тихонович и хотел бы за ним, так ведь штанов не снимал, а сапогов — тем более. Да еще и загляделся на то, как тонкая фигура любовника чернеет на фоне серебряной глади могучего ночного Волхова. Зрелище было волшебное... Хотя вроде ни к какому непотребству уже не тянуло. Ближайшие пару часов.       Федя зашел в воду по бедро, наскоро ополоснулся, а потом и выбрался. И поежился:       — Студеная вода-то. Ежели днем всеми потами не обливаешься, так студено. Что там у тебя, Женя, с собой? Не будет ли чем согреться?       — Много от вина согреешься, — вздохнул Евгений Тихонович. — Но выпью с с тобой охотно. Расскажешь, как твое житье... Или... Ты вроде что-то еще сказать хотел?       — Даже вспомнил, — фыркнул Федор, натянул рясу наспех и уселся на измятый пиджак. И поежился. — Ой, точно завтра тяжко будет. Точнее, уж сегодня. Я, Женя, одно тебе сказать хочу — хватит. Довольно тебе сюда кататься. Ты, как и любой из мирян, сам не знаешь, чего хочешь: то ли чина повыше, то ли удовольствий. Пока у тебя возможность оступиться была, так вот я тут, весь твой. А теперь... Потерпеть недолго осталось. Ты умный, еще несколько лет — и добьешься. На что тебе я буду?       Евгений Тихонович почувствовал, как в груди екнуло. Только сидел — всем доволен был, и жмуриться хотелось, как коту в погребе, а вдруг с небес — на землю. И так-то сжалось в груди!       — Ты что же, один решил, за меня? — медленно произнес он.       Федя глянул, головой покачал:       — Чего же за тебя? Будто я сам за себя решить не могу? Мне настоятель уж давно говорит отпустить все мирское. Догадывается, наверное, что не все так просто. Но вопросов не задает, хоть и грешу я, Женя, на каждой исповеди. А как не тебе одному это важно? Мне тоже чего-то хочется. И не только с тобой кувыркаться, когда ты то приехал, то нет. То пишешь и такое срамное пишешь, что слава Богу, что мне письма просто так отдают... То и письма от тебя не дождешься. А я могу Богу себя посвятить. Пусть и не праведником жил, так и в Рай первым не праведник вошел, а грешник*.       Евгений Тихонович запнулся. Так хотелось сказать все то, что на душе! Но как скажешь? Федя прав, его жизнь — только его, что тут возразишь?       — Я... — Евгений Тихонович отвернулся. — Я не хочу без тебя. Не могу без тебя, Федя! Когда ты сказал, что в монастырь удумал пойти, я же отговаривал! Зачем тебе это? Зачем тебе жизнь отдавать? Ведь любого батюшку спроси — он отговаривать станет.       — Ох, Женя... — покачал головой сердечный друг. — Не сиди, как истукан, налей. Скоро мне вина только на причастии пить, так давай выпьем.       А стоило Евгению Тихоновичу заворочаться, начать узел развязывать, как добавил:       — А ты думаешь, меня не отговаривали? Еще когда трудником сюда пришел? Думаешь, я просто так выбрал обитель подальше от Петербурга? И то сказать... Лукавый соблазнил. Надо было выбирать дальше, да я сам себя обманывал. Надеялся, что ты приедешь и дальше наезжать будешь. Так и случилось. А кому я лучше сделал?       Евгений Тихонович даже бутылку выпустил. Повернулся к другу, за руку схватил:       — Кому? Мне сделал лучше, себе... может, тоже. Ведь и теперь отговаривают? Это оттого, что не принадлежишь ты Богу полностью. Да ведь ты любишь меня!       Федя бутылку отнял и ловко, как в юношестве, пробку выбил. А потом и отхлебнул. И улыбнулся грустно:       — Да. И что? Кто-то любит того, кого уже нет. Кто-то — того, кто его не любит. И что же? А я люблю того, кому я лишним буду. Да ты вспомни, как мы учились! Ты всегда блестящим учеником был, а я — в твоей тени. И ведь не завидовал я ни капельки. Ты же и впрямь и умный, и дальновидный. А когда у тебя карьера ладиться начала, я тебе только мешать стал. Ты вперед идешь, а я тебя назад тяну. А как я про монашество заговорил, ты ли отговаривал? Не до того тебе было. Умолять — умолял, да разве не впрок тебе это пошло? Сразу и чин получил, и награды всякие... И дальше, Женя, так же пойдет. Забудешь, как есть забудешь. И я за тебя рад. Станешь одним из лучших, добьешься всего. Семью обеспечишь, а может, и свою заведешь. Одна жизнь против таких перспектив — не слишком ли дорого?       — Не слишком, — отрезал Евгений Тихонович. — Это же не просто жизнь, это... ты.       — Нет, — грустно покачал головой Федор, а бутылку не отдавал. — Ты как будто не слышишь! Ты всегда хотел большего добиться. Так добивайся! Ты к этому все возможности имеешь, а еще много чего для России сделать можешь. Не ты ли мечтал, что пробьешься, что дело будешь делать полезное, а не штаны протирать, как другие? А я за тебя молиться стану.       Евгений Тихонович взглянул в серебристую гладь Волхова и вдруг распрямил плечи:       — Нет, — произнес он твердо. — Нет и нет. Ты прав, я тебя никогда не ценил. Привык, что ты рядом — и верил, что так будет всегда. И твое желание воспринимал как блажь, пусть и неудобную, и разорительную. Но третьего дня я, Федя, пообщался с новым губернатором Новгорода. Хороший мужик. Немец, их у нас не жалуют. Так вот он свое дело делает, а больше всего ненавидит столичные политесы. Я и раньше понимал, что мне что-то не так. А теперь понимаю, что. Пусть я лучше навеки тайным советником останусь, а то еще, может, и просяду в карьере, зато... Ничего-то я не добьюсь, если продолжу. Чем выше, тем меньше шансов, что мне, такому честному и дотошному, позволят рот открыть. Ты не думай, что я не стану пытаться. Стану! А раз стану, то и риск сверзиться куда как неплох. Но будет лучше, если я буду не один. И уж прости, что я тебе на твою христианскую мораль наступаю, но чего стоит решимость, если под ней веры нет? Не хочу, как другие. Не хочу стать таким хлыщом, каким меня тут считают. Возвращайся, Федя. Ты ведь обетов не давал. Богу каждая душа достанется, а у меня ты — один-единственный.       Долго возлюбленный молчал. Очень долго, аж страшно стало, но прерывать молчание Евгений Тихонович не хотел. Пусть уж сам решит, а там и поспорить можно. Однако Федя молчал, а потом и бутылку с вином протянул — полегчавшую.       И Евгений Тихонович отпил. Не знал решения, и так тягостно было, что лучше бы чего покрепче глотнул...       — Эх, Женя... — протянул сердечный друг. — Всю жизнь ты мне перекособочил. А может, наоборот, выправил? Не знаю. Не знаю вообще ничего. Я же в обитель пришел тогда, когда у меня ничего не было. Имение от тетки досталось, но то — мирское, а мне хотелось мира в душе. Я же все тебе дал, что ты хотел. И душу, и тело, и свободу. А теперь ты перед новым выбором меня ставишь. Не совестно?       — Не совестно, — отозвался Евгений Тихонович. — Только в одном — что принимал, как будто так и должно. А что ты ради меня себя коверкал, так и я ради тебя на многое шел. А еще больше — теперь готов. Теперь-то меня уж так просто со счету не сбросишь. А будет надо, я и всем остальным нимб скособочу. Это у тебя он крепко держится, а у других дыхни — и отвалится. Я многое понял, когда ты ушел. Не сразу, далеко не сразу... Но понял.       — Женя... — любовник аж за голову схватился. — Что ж ты делаешь, Женя?! Нельзя же...       — Отчего нельзя? — вскинулся Евгений Тихонович. — Можно! И я тебя сейчас поимел, так что ты решение точно головой примешь. И душой. Вот слово даю: если тебе моя любовь к чорту не сдалась, так одно твое слово — и больше не приеду. Но — с условием — не лгать. Не как перед настоятелем, а как перед Богом!       — Ничего себе ты волю взял, — фыркнул друг и вдруг смягчился. — Да, перед тобой — как перед Богом. Потому что Бог есть любовь, а любовь есть Бог. Не могу я тебе врать. Если хочешь... Да что я, мало себя коверкал? Поди, хуже не будет. Мне и без того в геенне огненной гореть за одно только нынешнее наше рандеву.       — Федя? — Евгений Тихонович обернулся и вдруг замялся. — Феденька, хороший мой... Ты подумай еще раз. Может, я опять от тебя невозможного желаю? Я уж и не знаю, во что верить.       — Подумаю, — пообещал возлюбленный. — И даже если надумаю, мне всяк из обители просто так убежать нельзя. Не по мне это. Если решусь, то покаюсь во всем, что было, и в том, что есть. Дождешься ли?       — Дождусь, — твердо отозвался Евгений Тихонович. С серого неба упали первые капли дождя, но решимость была тверда. — Сколько скажешь, столько и буду ждать. Хоть здесь, под воротами монастыря.       — Полно, от голода сгинешь, — фыркнул Федя.       — Егор придет, — парировал Евгений Тихонович. — Спасет, отругает и есть заставит.       — Тогда я пойду... — брат Федор начал подниматься. — Пока я не пьян, а утро не наступило.       — Не желаешь ничего сказать? — на всякий случай обронил Евгений Тихонович, хотя понимал, что и так слишком многого захотел.       И возлюбленный покачал головой:       — Сказать — пожалуй ничего. А вот это — да.       И целовал. Целовал прямо на мокрой траве под усиливающимся дождем. И Евгений Тихонович впервые в жизни почувствовал, что достиг чего-то важного.                                          — Кони ждут, — ворчливо сообщил Егор. — Извольте в колясочку, баре. Сундук я уж закрепил.       — Спасибо, Егор, — рассеянно отозвался Евгений Тихонович. — Сей же час одеваемся и идем.       — Давно пора, — пробурчал слуга. — Позже побаловаться можно, как в Петербург доедем. Федор Ипатьевич, вы бы личико умыли, а то, право, неловко. В Петербурге все ученые, поймуть-с.       — Ах ты ж, — начал было Евгений Тихонович, но возлюбленный его окоротил.       За руку взял и улыбнулся кротко:       — Спасибо вам, Егор Степанович, сейчас исправлю. Через пару минут будем.       — То-то же, — проворчал старик. — Там вам еще письмецо передали, так я обещал, что вы уж из Петербурга ответите. Очень лакей возмущался, но я его быстро на место поставил! Тоже мне, щенок... Едва слюни перестал пускать, а тут ко мне каблуками щелкать!       Евгений Тихонович только и успел одеться и забрать корреспонденцию с подноса в прихожей. Егор подгонял, а Федя так тактично и веско ждал, что затягивать не было никакого резона.       На улице шел дождь, совсем как той ночью на Волхове, и тайный советник Беспалов улыбался, когда шагнул под блестящие капли дождя. В коляске было сухо, но лицо еще холодило, а когда рядом устроился Федя, стало куда уютнее.       Егор влез на козлы рядом с кучером и велел:       — Н-но!       Коляска покатилась по новгородским улицам, и Евгений Тихонович потянулся было к письму, но вдруг увидел, как замер возлюбленный — и тотчас на корреспонденцию наплевал, упихав конверт в карман.       — Ну что ты? — произнес он негромко. — Что ты?       — Семь лет, — выдохнул Федор. — Семь лет я не покидал обители.       Евгений Тихонович не без удовольствия поглядел на его вполне мирское платье — весьма скромный костюм, на который тот дал согласие, и улыбнулся:       — И о чем думаешь?       — О том, что ждет, — коротко отозвался любовник. — И о том, что было.       — Что ждет, мы знать не можем, — вздохнул Евгений Тихонович, — но это и к лучшему. А... что было? Ты сказал лишь то, что настоятель тебя отпустил без обязательств... Мне кажется, этого мало для семи лет.       — Да, мало, — как эхо, отозвался Федор. — Теперь я могу сказать, хоть это и постыдно. Я признался ему во всем. И он сказал, что всегда ждал этих слов от меня — либо с сожалением, либо с отказом. Мне было стыдно. Он знал...       — Знал и молчал? — приподнял бровь Евгений Тихонович.       — А что бы он должен был сказать? — возразил Федя. — Это было мое решение, и я его принял. Оттого он и не дозволял мне принять схиму. Знал, что я не все отпустил. И сказал, что рад за меня, ведь отторгнуть чувства было бы страшно, когда они есть.       — И тебе не жаль? — неуверенно уточнил Евгений Тихонович. — Все-таки семь лет...       — Нет, не жаль, — вздохнул возлюбленный. — Что бы ни было, все не зря. И потом, меня всегда примут в обители братья. Они знают, что я могу быть достойным братии. И только настоятель знает, что мне помешало. Если... Если вдруг ты меня отвергнешь или тебя не станет... Я всегда могу вернуться туда. Но я не хочу. Раз уж увез, держи, — он вдруг улыбнулся слабо и подмигнул.       — Обещаю, я никогда не поставлю карьеру против тебя, — серьезно пообещал Евгений Тихонович и невольно коснулся шуршащего конверта в кармане.       — Полно, — фыркнул Федор. — Доставай и читай. Вдруг немедленно придется воротить коляску?       Евгений Тихонович помедлил. В этом возлюбленный всегда был прав. И как же не хотелось... Но прочесть и впрямь было надо, и он достал письмо. Решительно разорвал конверт и впился взглядом в ровные строчки.       — Что, пора возвращаться? — улыбнулся Федя.       — Еще не теперь, — ответно улыбнулся Евгений Тихонович. — Осенью приедем. Карл Густавович уведомляет меня, что его дочь Зоя Карловна собралась сочетаться браком с одним их женихов. Бракосочетание состоится по-православному, а Зоя Карловна должна со дня на день окреститься в православную веру.       — Не сумел, значит, очаровать барышню? — поддел любовник.       — Зато сумел заинтересовать ее женихов, — весомо возразил Евгений Тихонович и запнулся. — Я имею в виду... Не это, что ты подумал. Я имел в виду, что они увидели перспективного противника и сразу же удвоили свои усилия по... Федя!       — Я вовсе ничего не подумал, потому что в обольщении девиц ты всегда был слаб, — фыркнул возлюбленный. — А что, тебя пригласили на свадьбу?       — Не только меня, — парировал Евгений Тихонович. — Меня и «моих друзей». Поедешь?       — Отчего бы нет? — пожал плечами Федор. — Я теперь так свободен, что деваться некуда. Надеюсь, со временем найду себе место... не только в твоей постели.       — Найдем, — заверил его Евгений Тихонович. — Ты можешь подремать, если хочешь. Путь неблизкий.       Федя кивнул и устроился на плече. В самом деле, поспать прошлой ночью почти не удалось — первая ночь после возвращения Федора Ипатьевича «в мир»... Но самому Евгению Тихоновичу не спалось и даже не дремалось. Он дождался, пока дыханье любовника не сделается тихим и ровным, и потянулся в карман за трубкой.       Обычно он предпочитал сигары и сигариллы, но в дороге было проще с трубкой, и он аккуратно набил чашу табаком, а потом и с легким трудом раскурил. Сыростью тянуло со всех сторон. И когда ароматный дым уже расползался в разные стороны, вдруг услышал сонный и такой расслабленный голос любовника:       — Дай.       — Что? — Евгений Тихонович едва не выронил трубку.       — Дай вдохнуть, — отозвался любовник. — Для петербургского денди не уметь курить — моветон. И вообще... Ты меня берешь — и каждый раз куришь. Я тоже хочу. И это, и еще многое другое.