Nevertown

Смешанная
R
В процессе
44
автор
Размер:
планируется Макси, написано 265 страниц, 25 частей
Описание:
Я не похищаю детей: они уходят со мной сами, и не вините меня в том, что не закрыли окно. Я не приду, пока меня не позовут, — а Она звала громко, оплакивая маленького друга. Одна Потерянная девчонка стоит пяти мальчишек. Я не мог устоять.
Я забрал ее в город фей и русалок; химер и драконов; пиратов и живых мертвецов, разница между которыми не так велика. Я научил ее летать, исполнил ее заветное желание, но главное — я ее услышал. А теперь попробуйте ее забрать.
Примечания автора:
18+

Обложка: https://vk.com/albums-101560852?z=photo-101560852_457242323%2Fphotos-101560852

Карта города: https://vk.com/album-101560852_269740845?z=photo-101560852_457242324%2Falbum-101560852_269740845

Темный ретеллинг книги Джеймса Барри "Питер и Венди", более известной как "Питер Пэн", и в некоторой степени - его же более ранней "Белой птички". В антураже города-призрака, а не волшебного острова. США, а не Англии. С героями разных возрастов, но преимущественно подростками, сильными, своевольными и сложными. Книга с очень болючими семейными триггерами, проживанием травм и чувствами, выкрученными на максималку. С весьма необычными любовными линиями. И с ОЧЕНЬ серой моралью.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
44 Нравится Отзывы 11 В сборник Скачать

4. Потерянная девочка

Настройки текста

[Хантер]

      В Доме-Над-Землей вечер, но тепло и светло от радужного сияния крошечных флакончиков. Они рядами висят под потолками; группками ― на деревьях. В каждом закупорена звездочка своего цвета и формы; есть похожие, но совсем одинаковых я пока не находила. Их тысячи! Питер говорит, эти звездочки ― самые маленькие в мире. В небе, среди больших злобных звезд, они бы замерзли и погибли, поэтому он позволил им жить здесь.       Так же он говорит и про Потерянных. Про всех нас. Я не против.       Мои электронные часы стоят; замерли на «0:40, 5 апреля». День и час, когда я улетела и когда вернусь. Питер говорит, в Невертауне нет времени, а точнее, что они с Временем приятели. Дома и не заметят, что меня нет. Правда, я уже сама запуталась, не понимаю, сколько прошло тут. Две недели? Три? Когда я летаю, в голову задувает ветер. А я летаю часто, чтобы поменьше думать. Жалко, я не могла летать дома: у мамы, Джима и Хэтти с Хэнком было бы со мной меньше проблем.       Сегодня я не хочу падать с небоскреба, нет настроения. Я просто подпрыгиваю, вскинув руки, как если бы делала зарядку. Надо только не задеть флакончики под потолком: потревоженные звездочки всегда плачут, а стартую я иногда как ракета. Но сейчас я взмыла плавно и спешу вылететь в пустой оконный проем. Ветер приветливо ерошит волосы. Я улыбаюсь ему, а его невидимые лица ― мне в ответ.       Полеты вдоль Дома-Над-Землей ― мои любимые. Это потрясающее место: все верхние этажи городских небоскребов соединены в галереи, то скругленные, то угловатые, то расширяющиеся, то сужающиеся. Здесь есть уютные комнатушки с мебелью и каминами; есть полуразрушенные, зато забитые интересным старьем хоромы; есть громадные террасы ― ну, так их зовет Питер, а на деле это остовы без стекол и отделки, куда ветер занес семена и где выросли целые леса и сады многоцветной зелени. Мхи тут мягкие, как матрацы, а на ветках особенно здорово смотрятся мерцающие флакончики: как яблоки или вишенки. Яблоки, вишенки…       Сосредотачиваюсь, и в руке возникает розовая груша. На лету вонзаю в нее зубы, с мякотью втягиваю в рот брызнувший сок и с наслаждением прикрываю глаза. Сегодня ничего! Первая еда понарошку у меня совсем не получалась, фрукты рассыпались раньше, чем я их надкушу. Жалко, конечно, что вообразить что-то еще ― пиццу, гамбургер, мороженое ― у меня не получается. Они, только появившись, превращаются в дым. И не попросишь никого; вообразить себе еду ты можешь только сам. Хотя все равно у других те же проблемы; мало кому что-то удается, кроме фруктов. Хлеб разве что, но он мерзкий, будто из песка. Ничего, мне хватает фруктов. Я даже не могу сказать, что хочу здесь есть. Скорее привычка: надо завтракать, обедать и ужинать, хоть чуть-чуть. А еще внизу ― там, куда Питер просит нас не летать, ― бывает обычная еда, не понарошку, и порой он ее приносит. Может, я и сама туда выберусь однажды, мало ли проголодаюсь. Правда, пока он меня не берет, зато и драться с пиратами не заставляет. Ну и хорошо.       Я ложусь на какой-то ленивый ветер и позволяю ему плавно нести меня вдоль стен, почти как на поезде. Подглядываю в подсвеченные окошки Дома-Над-Землей и на его открытые площадки. Каждый чем-нибудь занят в ожидании Питера.       Вот маленькая темнокожая Падма, сидя на краю ржавой балки, чистит понарошечную картошку и кидает длинные спиральки очистков вниз. У Падмы получается отличная картошка: она ведь сбежала с фермы. Она даже умеет жарить фри.       Вот голубоглазый Виктор ― ему двадцать два ― пишет портрет богатой леди, сидя перед мольбертом. Как всегда, сутулится; как всегда, немного втягивает голову в плечи. Виктор болен раком. Питер, забирая его, пообещал, что тут он не умрет. Поэтому, даже бледный и осунувшийся, Виктор кажется счастливым: у него ничего не болит, к нему вернулись силы. Он машет мне перемазанной в красках рукой. Я машу в ответ и пролетаю дальше.       Вот Рик и Николь, рыжие близнецы, им по двенадцать. Они уютно сидят перед горящим камином и неуютно точат длинные ножи. Рик и Николь из Канзаса, их мама и папа ― контрабандисты, любовь к оружию, похоже, семейная. Близнецы особенно ждут Питера: надеются, что тот захочет опять напасть на пиратов. Грозный скрежет точил рычит в воздухе.       ― Эй, мамаша Баркер[1], платьице поправь! ― вопит Николь. Я не отвечаю. Николь не слишком меня любит, потому что Питер в шутку зовет меня «наша новая мама» или просто «Мамочка».       В спину доносятся хоровой хохот и «Да-да, вали!», но я не оборачиваюсь. Близнецы неплохие, просто иногда злющие. Николь нравится Питер, ради него она постоянно отрезает кому-нибудь головы, конечности и все такое. Наверное, это утомляет.       То ли дело Миранда, которую я встречаю дальше, прямо в небе. Она красивая, белокурая, почти взрослая ― и тоже боевая, но такая добрая! Мира упражняется с длинным позолоченным копьем, которое любит больше, чем все другое оружие. Она в белой выстиранной блузке, в белой юбке ― и вся будто светится, в мягких сумерках напоминает мотылька. Я останавливаюсь полюбоваться ею, и она тут же меня замечает, обращает ко мне точеное лицо, усыпанное золотыми веснушками.       ― Славно выглядишь сегодня, Хантер!       Лохматая, в растянутой тунике, которую Николь считает платьем, да и ленточки в волосах пора бы постирать… Определенно я менее славная, чем Мира, зато могу ответить вполне честно:       ― Ты тоже! ― и помчаться вперед, чтобы ей не мешать.       Дальше на зеленой террасе учится летать Хокин: старательно подпрыгивает, но может только чуть-чуть взмыть и тут же плавно опускается. Темные кудри подпрыгивают вместе с ним, лицо печальное. Так всегда; первые полеты самые сложные. Нужно не просто обсыпаться пыльцой фей, но и думать о хорошем, очень упрямо. Учитывая, что Питер может найти и взять с собой лишь тех, кому плохо, настраиваться трудно. Я тоже долго не могла. Что бы я ни вспоминала, становилось только хуже. Тогда я начала воображать, как вернусь домой с Майклом, как обрадуются его родители и как все будет хорошо. И теперь летать ― дело привычки.       ― Хокин! ― зову я и, подлетев, протягиваю руку, но он отмахивается.       ― Попозже поболтаем, окей? Я почти… не отвлекай… ― Он вытирает пот.       Ему некогда, научиться летать надо во что бы то ни стало. Его родителей, сотрудников ЦРУ, поймали террористы. Питер обещал, что Хокин сможет долететь до Ближнего Востока без всяких спецсамолетов и спасти их ― просто нужно стараться лучше. Хокин мне нравится, очень умный и храбрый! Не похож ни на мальчишек из моего класса, ни на других ребят с Высоты. Я бы хотела общаться с ним больше, но он такой замкнутый…       Ветер несет меня дальше, мимо еще десятка обитаемых комнат. Наконец, устав шпионить за Потерянными, я перевожу взгляд вниз, на улицы Невертауна. С высоты ста этажей они просто какие-то трущобы: все грязно-черное; редкие фонари похожи на раздувшихся клещей, а те, которые мигают, ― на блох. Люди и транспорт ― телеги и остовы машин, которые тянут лошади, ― тоже кажутся насекомыми. Иногда я чувствую покалывание, как иголкой, ― значит, кто-то поднял глаза и плохо подумал про нас. Скорее всего, про Питера. Он Король Высоты. И мне так его жаль…       Я переворачиваюсь на спину и с досадой вглядываюсь в небо, сапфировое и прозрачное. Не хочу думать о том, как горожане несправедливы к Питеру. Они ненавидят его и нас, просто потому, что мы летаем, а они нет; нам не нужна пища, а им нечего есть; мы так близко к облакам, а они возятся в грязи; мы вечны, а они стареют, болеют и умирают. Они сами когда-то так решили. Они поступили с Питером ужасно и продолжают поступать. А он по-прежнему спасает их детей, забирая наверх. Взрослые Невертауна злятся: им-то нет дороги в Дом-Над-Землей. По словам Питера, они слишком тяжелые, и он имеет в виду не вес. Наши взрослые, такие, как Виктор, легче, счастливее и добрее. Иногда я думаю о том, что здесь бы очень понравилось маме и Джиму. С другой стороны, они строгие, любят формулы… Как бы они отнеслись к феям? Стайка, похожая на косяк радужных рыбок, как раз со звоном промчалась мимо и скрылась в арке.       Задумавшись, я улетела далековато; мимо проплывает все меньше светящихся окошек и больше темных провалов. На Высоте много народу, но не столько, чтобы занять всё, а еще кто-то постоянно приходит-уходит. Некоторые комнаты вообще не обжиты. Потерянные предпочитают компанию: больше света и голосов, деревьев и флакончиков ― а тут они редкие, тусклые, как в пыли... Наверное, это первые комнаты Дома, те, которые поднялись с земли. В Невертауне есть несколько таких домов, которые Питер когда-то особенно любил. Они теперь стоят на крышах небоскребов, и иногда в зелени можно различить статую нимфы, или колонну-атланта, или резной египетский фронтон, или кусочек округлого балкона.       Мимо проплывает заколоченное окно. Я замедляюсь, вскидываюсь и слетаю со спины ветра. Точно! Это тоже «поднятый» домик, весь заросший: плющом по фасаду; шиповником и омелой по крыше ― она вообще похожа на типи[2]. Только окошко и проглядывает. Распугав жуков, я цепляюсь за гнилые доски и пытаюсь сунуть между ними нос: что там? Стеклышки витража! Много цветных стеклышек, но они такие же пыльные, как флаконы на ближних деревьях. Что ж. Значит, это сюда ― нельзя.       Весь Дом-Над-Землей открыт для нас; так Питер говорит каждому, кто присоединяется к Потерянным. Распахнуты окна и двери, все вещи можно брать, во всех помещениях ― отдыхать, играть и работать. Нет ничего твоего и одновременно все твое. Хэтти ― она когда-то нахваталась странных слов от папы ― назвала бы это коммунизмом. Не совсем понимаю, что это значит, но мне нравится.       И все-таки есть еще Три Комнаты. Туда Питер ходить запрещает, говорит, что хранит там свою тишину. Отличить их просто: Три Комнаты заперты, окна заколочены. Одна, по его словам, вообще внутренняя, слепая. Ее скрывает огромная дверь, стучащая как сердце. Такую я пока не видела, да и не искала. А вот на другую только что ухитрилась наткнуться ― и это оказался вообще целый дом!       Остальные окна и двери даже не видны; всюду листва и лозы. Интересно, кто тут жил? Может, сам Питер? Но он сказал, что разнес свой дом, когда дрался с отцом… Брр. Не хочу снова об этом думать. У Питера была ужасная жизнь. Здорово, что у него вообще есть «своя тишина». Я вот свою так и не нашла, хотя мисс Скитер советовала.       Ее лицо ― молодое, округлое ― почему-то всплывает в памяти, когда я лечу назад. Лучше всего в мисс Скитер я помню ярко накрашенный рот, который делает ее похожей на отвратительную тетю-журналистку из «Гарри Поттера». У них даже фамилия одинаковая, а вот все остальное нет: мисс Скитер темненькая, немного сонная и добрая. У меня не было с ней никаких проблем, кроме двух: она не смогла мне помочь и я очень от нее устала. И она не виновата ни в первом, ни во втором.       «Почему ты опять нарисовала Майкла, Хантер?»       «Вы же сказали нарисовать то, о чем я думаю»       «А почему ты опять думаешь о нем?»       «Я скучаю».       Ее густые брови сходились домиком; она упрямо не понимала, как можно скучать по малышу, которого ты даже не рожала. И мама твоя не рожала. Я заметила, многие взрослые думают как-то так; для них человек лет до девяти ― не совсем человек. Скорее питомец, у которого не все хорошо с головой и за которым нужен глаз да глаз. Когда однажды я прямо спросила мисс Скитер, почему так, она смутилась и заблеяла что-то про «не до конца сформировавшуюся личность». Я не уверена, говорила ли она про четырехлеток или про меня. Но кое в чем она была права.       «Скучаешь? Ты ведь понимаешь, что дело не только в этом, милая? Да?»       Да. Поняла почти сразу. Но на вопрос я могла ответить только слезами, и мисс Скитер перестала его задавать. Интересно… что бы она сказала, попав сюда? Ну, она точно поняла бы, что по Майклу можно скучать. Он такой хороший!       Я высматриваю его и сейчас, а вскоре нахожу: он опасно забрался на подоконник в комнате, где рисует Виктор, и грозит кувыркнуться. Вик, конечно, ничего не видит, заработался. Зато он смешно подпрыгивает и ляпает своей леди «мушку» на щеке, когда, спикировав, я подхватываю Майкла как коршун. Тот визжит от восторга, прижавшись ко мне. Теплый. Кудряшки цвета древесной стружки щекочут мне нос.       ― Венди! ― говорит он. Он иногда забывает мое имя, не знаю, почему. Так же он зовет всех здешних девочек. ― Привет, Венди! Как дела?       ― Ничего, ― отзываюсь я и делаю мертвую петлю, вновь заставив его завизжать. ― А твои-и? Что делал?       Он задумывается на какое-то время: похоже, я хорошо взболтала его маленькие мозги.       ― Спал. Летать учился! А потом ел краску!       ― О, как интересно. ― Я строго его разглядываю, больше не кружа. ― А книжку листал, которую я тебе оставила, лентяй? Про малютку-автобус, который боялся темноты?       ― Неа. ― Он шмыгает носом и начинает возиться у меня на руках. Он побаивается моего «режима няни». ― А ты мне не почитаешь?       Улыбаюсь. И не могу не согласиться. Мне нравится эта сказка. Она про всех нас.       ― Позже. После ужина. Надо бы Питера дождаться…       ― Папу?       От этого ― что некоторые из Потерянных так зовут Питера ― мне очень смешно.       ― Питера! ― Фыркаю. ― А папа твой в Спарте. Он больше. И сильнее!       ― Сильнее Питера? А так бывает?       ― А то!       Он несколько раз недоверчиво моргает, но наконец все-таки кивает. Каждый раз паузы между словами и кивком одинаково длинные… но я, стараясь не задумываться об этом, делаю очередной кульбит и слышу радостный вопль. Я еще дома обожала Майклов смех. А он обожал, когда отец брал его на руки и подбрасывал. Скоро так будет снова. Питер же обещал.       …Майкл умер, когда я состояла в клубе бэби-ситтеров, ― и это случилось при мне. Я уложила его спать днем, как обычно, а когда пришла будить, он не проснулся. Я до сих пор помню его поникшие кудряшки, и склоненную голову, и приоткрытый ротик, и глаза ― лучше всего помню стеклянные, посветлевшие глаза, в которые взглянула, осторожно тронув остывшую щеку. Я не была виновата. Все сразу поняли это, а потом доказали: было ведь много проверок, и скандал, и я распустила клуб, и нас мучили полицейские… но я не была виновата. Никто не был, только один доктор. У Майкла в те дни обострилась аллергия, ему выписали что-то… Это нельзя было принимать при его пороке сердца, но порок выявили, когда было поздно. Майкла кормили таблетками несколько дней, и он умер. Я не была виновата ни в чем, кроме того, что по просьбе родителей давала ему лекарство по расписанию. И в последний день дала, а он, хотя обычно спокойно все принимает, капризничал, верещал, пихался; таблетку пришлось толочь с джемом… Майкл словно чувствовал. Может, правда? Но когда я спрашиваю его об этом, он мотает головой. Он вообще не помнит свою смерть. Да и мало что помнит, но, возможно, это к лучшему.       Майкл ― единственный мертвый ребенок среди Потерянных. Питер так и не сказал, как это получилось, просто объяснил: «Сбои бывают, ― и добавил: ― А может, все мы немного мертвы?». Иногда он тот еще циник. Посмеявшись над тем, как я перепугалась, он мирно прибавил: «Ладно тебе. Считай это просто чудом. Господним чудом для тебя и для нас». Это мне понравилось больше. Да и ближе к правде: Майкл единственный из Потерянных совсем не может летать, даже как Хокин, хотя пробыл здесь дольше меня. И еда понарошку у него не выходит; Питер приносит ему то горсть орехов, то пару моллюсков, то что-то из внешнего мира. К счастью, Майкл уминает все, хотя раньше у него был так себе аппетит. Я не хотела бы, чтобы Питер тратил на нас еще и нервы…       ― Вот бы увидеть этого папу, ― бормочет Майкл, ткнувшись губами мне в ухо.       ― Твоего папу,― поправляю я, слабо смеясь. ― Да. Он тоже скучает.       Так скучает, что пытался себя убить. У него просто вовремя забрали пистолет. Когда это случилось, я снова повторила себе, что ни в чем не виновата, ― и все повторили. Именно тогда я поняла, что чем больше повторяешь, тем меньше веришь, и мои сеансы с мисс Скитер продлили. И тогда же я поняла, что не могу смотреть маме в глаза, потому что когда она со мной, она тает от тревоги. А Джим… Джим…       «Почему ты просто не можешь снова быть нормальной, детка? Почему?»       ― Полетаем? ― предлагаю я, думая о том, сколько еще всего выдувать из головы.       ― Неа. ― Майкл снова начинает беспокойно елозить. ― Хочу поесть краски.       ― Фу! ― Я морщу нос. ― Ну, кому что!       ― Она вкусная!       ― А Вик не против?       ― Он не заметит!       Это точно. Виктор обожает рисовать. Сюда его привел страх умереть раньше, чем зарисуются все образы, живущие в голове. Невертаун, оказывается, тоже жил там еще до встречи с Питером. Так бывает; я от многих слышала, что город или какие-нибудь его обитатели им снился, или они писали рассказы, или еще что. А вот у меня так не было.       Я бережно опускаю Майкла на подоконник, и он неуклюже, ползком влезает в комнату. Мой медвежонок… ну правда же, медвежонок гризли!       В который раз я вспоминаю, как, только-только прилетев на Высоту, встретилась с ним. Мы с Питером тогда едва отдышались и делали над зданиями кружок. Питеру быстро стало скучно рассказывать о распорядке дня, он махнул рукой с видом «Справишься сама» и заговорщицки сообщил: «Пора смотреть сюрприз». Дальше он взял меня за руку и, поплутав по еще незнакомым мне коридорам, отвел в детскую, украшенную фиолетовыми звездочками. Там стояла ореховая кроватка ― старая, резная, как из музея. Майкл на белой подушечке сладко дремал, похожий на младенца Иисуса с фресок, но совершенно настоящий. Он дышал. На щеках был румянец. А вот по моим побежали слезы, потому что в глубине души все это время я сомневалась в обещаниях Питера. «Ты можешь его разбудить, только осторожно…» ― разрешил он. Судя по тону, он подозревал, что я на грани обморока, и не зря. И я разбудила. Майкл посмотрел на меня сонно, туманно ― совсем не как сейчас. Первым, что он сказал, было: «Венди?». Но я не обиделась. Из моего сердца словно вынули большую-большую занозу, без которой я почти отвыкла жить.       На прощание Майкл сжимает мою ладошку и, глядя прямо в глаза, широко улыбается.       ― Я люблю тебя, мама Венди.       Еще и «мама»… такое тоже проскальзывает, но реже. Я решаю не поправлять.       ― Пока, дружок.       Я улетаю, продолжая думать о Майкле и поглядывая на часы. Мне нравится в Невертауне, и я уверена: отсюда я вернусь другой. Никакого, никакого больше психолога! Дома будет много странностей и вопросов, но я справлюсь. Так говорит и Питер, он думает, что я сильная и особенная. Девушки постарше, с которыми я общаюсь, объясняют, что все мальчики начинают думать так о понравившихся девчонках, а потом «наглеют». Не знаю, что это значит. Питер и так наглый, я привыкла. Посмотрим...       В том числе из-за Питера я не спешу домой. Он часто говорит, что без меня тут было хуже и что ему очень нужен кто-то «вот такой». Он не объясняет, что это значит, но улыбается так, что я забываю переспросить. Иногда ― когда он просит налить чаю (по сути травяного сбора, но если честно, чаем мы зовем все листья и ягоды, что пьем), или перевязать раненую голову, или когда я за него успокаиваю разбушевавшихся малышей, ― я начинаю понимать, и мне становится грустно. Он ведь просто мальчик. Мальчик уже сто лет. И я рада, что мы теперь вместе.       Он не собирался меня забирать. Впервые он постучал в мое окно в страшный мартовский ливень, и я не сразу его впустила ― бледного, окровавленного, едва дышащего. Он прилетел за кем-то, кого хотел позвать с собой, но этот кто-то отказался и ударил его ножом в плечо. Всего этого Питер тогда не сказал, а просто попросил помочь и дать что-нибудь поесть. Меня не очень удивило, что он летает. Насмотревшись сериалов, я приняла его за сбежавший подопытный образец: по слухам неподалеку от нас есть секретные лаборатории Пентагона. Такие слухи про каждый штат ходят, но мало ли. Я впустила его, наложила повязку, дала печенья. Мы поболтали, и он улетел, но пару ночей спустя вернулся ― уже целый, невредимый и светящийся веселым самодовольством. И возвращался раз за разом, не каждую ночь, но часто.       Он был вежливым, немного старомодным, пах цветущими травами. Он то и дело мусорил листьями с рубашки, а однажды забыл у меня свою тень. Еще он здорово играл на свирели, вырезанной из чьей-то кости. Он по-прежнему не болтал о себе ― зато болтал о Невертауне, так, что я обмирала. Небоскребы. Феи. Драконы. Затопленный район, где стоит пиратский корабль! Я спрашивала, как же это может быть. Питер загадочно улыбался. Я уже мечтала, чтобы он пригласил меня в гости… а он не приглашал.       Я не могла так же расхвалить тухлую Спарту, поэтому болтала о сестре и брате, о маме и Джиме, о школе и клубе бэби-ситтеров. Однажды ― в особенно плохой день ― я решилась рассказать Питеру о Майкле. И тогда он сказал, что похожий мальчик недавно появился в Невертауне. В следующий раз Питер принес мне игрушечные электронные часы и маленькую корявую записку: «Я не сержусь. Прилетай!». Я вопросительно подняла глаза. Питер поколебался, но наконец расплылся в знакомой ― лисьей! ― улыбке: «А ты не трусиха?». Я страшно обиделась и обрадовалась этому: в последние месяцы у меня было неважно с чувствами, я все воспринимала сквозь подушку. Я… согласилась. Свою историю ― и историю Невертауна ― Питер рассказал мне намного позже.       Когда на подлете горожане открыли по нам стрельбу.       Мое внимание привлекает знакомая фигура ― девушка, стоящая на краю крыши и задумчиво покачивающаяся с носков на пятки. Левый висок выбрит; голая часть черепа покрыта вязью татуировок; горло скрывает ворот горчичной водолазки. Руки сунуты за широкий ремень обтягивающих черных штанов. За плечами рюкзак. Джули? Она выглядит привычно во всем… кроме рюкзака. Я окликаю ее и зависаю рядом. Когда Джули поворачивает смуглое лицо, там явно читается: «Ты не вовремя, исчезни».       ― Привет, ― здороваюсь я, несколько опешив. Мы вообще-то ладим. Она немного похожа на Хэтти. Почему она мне не рада?       ― О. Мамаша Баркер. ― Она щурится и усмехается. ― Да ладно, извини.       Она даже не знает, в честь кого меня так прозвали и почему это гадко, но я не хочу пререкаться. Просто спрашиваю:       ― Ты куда это?       ― Так. ― Она неопределенно машет худой рукой. ― Вниз. По делам.       ― Ммм… ― пытаюсь разглядеть получше ее рюкзак. Она стремительно отпрыгивает, не давая это сделать. И ведь даже не качается! ― А Питер разрешил? Нам же туда нельзя поодиночке.       Она мрачнеет, и это очень заметно. От нее словно искрит.       ― Я не собираюсь больше слушаться Питера. ― Она медлит. ― И… тебе не советую. Это не кончится добром.       ― О господи. ― Я подлетаю ближе. ― Вы что, опять поссорились? Он вернулся?       Сейчас я правда чувствую себя матерью семейства, которая должна сглаживать углы. Вот только это сложно, когда твои домочадцы ― один сплошной угол.       ― Пока нет. ― Джули дергает узким плечом. ― И мне лучше его не ждать. Можешь считать… да. Поссорились. А вот ссориться с головой я не хочу. И пожить хочу подольше. Я устала, Хантер. И мне разонравились его игры.       С губ так и рвется сердитое «Чего?», но я молчу: скорее всего, Джули не ответит. Она опять глядит вниз, в темноту трущоб, а я с грустью понимаю, что не удивлена. Джули вела себя странно в последнее время ― да и с Питером ругается не впервые. Если я «мамаша», то Джули ― чересчур трудный подросток.       Она местная. Ее украл для Питера ковен радужных фей. Таких Потерянных много, больше, чем внешних, и они… другой породы, что ли? Нос многие из них задирают здорово, и не зря: если в таких, как я, Хокин или Виктор, Питер видит скорее интересных, но не всегда полезных гостей, то большинство трущобных он натаскивает как гвардию. Джули из лучших: участвовала во всех сражениях, была незаменима в слежке и помогала красть детей. А затем она вдруг стала нервной. Загрустила. Замкнулась. Она отдалилась от нас, и нередко я замечала, как она просто лежит на полу и оцепенело разглядывает подвешенные к потолку флакончики. Радужные блики плясали по ее сосредоточенному лицу. Казалось, у Джули то же, что было у меня, ― депрессия. Но почему? Она вроде радовалась жизни, когда я прилетела!       ― Наверное… ― она опять смотрит на меня и слабо улыбается, ― что-то всегда тянет нас домой рано или поздно. Мой дом ниже, вот и все.       ― Домой, значит… ― Подозрение крайне гадкое. ― А ты точно не… к пиратам?       Есть слухи, что в трущобах она нашла себе парня. Что из-за него стала такая чудачка. Ну а что, трудные подростки вечно сбегают из домов в дурные компании.       ― Нет! ― Она даже смеется, откинув голову грациозным кошачьим движением. ― Что ты, нет. Крюк и его ребята никак не в моем вкусе. Скорее упаду в пасть Крокодилице.       ― Хорошо. ― Натянуто смеюсь в ответ. ― Не хочу, чтобы Питер тебе мстил.       ― Может, сбежишь со мной? ― Она вдруг хватает меня за руку и подтягивает ближе, как воздушный шарик. Ее зеленые, густо подведенные глаза горят. ― Хантер, ты совсем новенькая. У тебя еще есть шанс. Тебя берегут. Тебя он хоть...       ― Шанс? ― удивленно повторяю я. ― Да о чем ты?       ― Выжить и вернуться, ― в ее тоне тоска, ― в ваш хороший, нормальный мир.       Опять она об этом… Джули бредит нашим миром: жадно слушает рассказы о нем; прикарманивает вещи, которые Потерянные забывают; стрижется, следуя долетающим отголоскам нью-йоркской моды. Раньше она то и дело рвалась с Питером вовне, но он ее не брал: это невозможно. Взрослые Невертауна слишком тяжелы для Высоты… а его жители слишком хрупки для внешнего мира. Завеса, скрывающая город, не пропускает их. Даже сам Питер может выбраться, только если чья-то боль пробьет в Завесе брешь, и слабеет, задерживаясь снаружи. Ну или когда кого-то из нас провожает. [K1] Так что шансов увязаться за ним у Джули нет. И ее давно это злит.       ― Конечно, я вернусь. ― Ничего не понимая, я опять поглядываю на часы. ― Питер обещал проводить меня, когда придумает, как вытащить Майкла. Ведь я…       ― Ах да. ― Ее пальцы на моем запястье вдруг сжимаются крепче, до боли, а глаза сужаются. Да и тон больше не добрый. ― Ты же особенная. Так он говорит, правда?       ― Он преувеличивает. ― Опасливо дергаю рукой самую малость. Чего она? ― Но…       ― Быть особенной хорошо. ― Джули понижает голос, выпускает меня и… вытирает ладонь, будто в чем-то испачкалась. ― Но только не особенной для Питера Пэна. Будь поосторожнее, Хантер. И я очень надеюсь, что ты пока не заодно с ним.       Теперь на ее лице читается отвращение, непривычное и обидное. Это зависть? А может, Джули… тоже ревнует? Да нет, с чего?! Я буквально теряю дар речи.       ― Я… Джули, у тебя сегодня такое плохое настр…       ― Если так, ― грубо перебив, она склоняет голову и улыбается. Я вижу довольно острые, как у гепарда, клыки, ― я сама тебя убью. Это будет проще, чем справиться с ним, но его это наверняка огорчит. Не попадайся мне, Хантер. Гляди в оба. Прощай!       Джули делает с крыши шаг и камнем падает вниз вместе с рюкзаком. Оказавшись достаточно далеко и став маленькой точкой, она вспархивает и исчезает в темноте. Скорее всего, это ее последний полет. Едва поняв, что Джули ― предатель, Питер лишит ее дара. Он может сделать это с любым из нас, в любой момент.       Глубоко вздохнув, я приземляюсь и недоуменно потираю руку. Как больно Джули меня схватила! И что она несла? «Пожить подольше…» Хотя, учитывая вечные бои Питера, не удивительно. Ей надо в отпуск. Может, позлится и попросится назад? Так, Хантер, спокойно… она сама разберется.       Я закрываю глаза и делаю еще вдох. Дурак Питер… довел свою лучшую гвардейку. У него бывает, он всех поддразнивает, не думая о последствиях. И я примерно понимаю, почему Джули стало с ним тяжело: она больше.       Трущобные дети обычно попадают к Питеру малышами: в два, в три, в четыре года. Некоторые из-за разлитой на Высоте магии взрослеют до жути ускоренно: я слышала, двухлетки могут стать девятилетками года за три. Но это странность, даже для Питера: чаще малыши растут нормально, а присматривает за ними какая-нибудь девочка ― та самая «мама», ну или самые ответственные мальчишки. Лет в двенадцать Питер наносит трущобным детям ритуальную рану на затылок, и рост останавливается ― это предохраняет от отяжеления. С Джули это не сработало. В тринадцать ей нанесли еще рану, через год ― еще. А потом она сказала, что хватит, у нее начались «женские штуки» и ее не переделать. Питеру пришлось уступить: «женские штуки» его напугали. Но она слишком хорошо дралась и летала, он не мог ее выгнать. И убить не мог, хотя обычно «переростки» сами умирают на второй ране, а иногда и на первой.       В общем, все ясно. Может, и к лучшему, что Джули решилась уйти? Только бы не доверилась пиратам; те-то говорят, что пути вовне есть для всех, просто нужно искать… Это одна из причин, по которым Питер с ними враждует: они постоянно что-то вынюхивают, пугают горожан, а еще держат в оккупации остров Фермеров ― район, где живут люди, выращивающие настоящую еду: овощи, скот, птицу. Да, нам не нужна эта еда. Но хорошо бы островитяне могли торговать с горожанами сами, а не при мерзком посредничестве Крюка. Питер хочет, чтобы тут все были счастливы. Несмотря на…       ― Привет, Хантер.       Питер незаметно приземляется сзади и, наклонившись, целует меня в шею, потом опускает подбородок на плечо. Боковым зрением вижу его улыбку, сверкающую, как осколок стекла. Вот вечно как выкинет что-то неожиданное! Он меня даже не обнимает, но я не могу отойти, и поцелуй странно отдался в теле... будто теплый, приятный ток.       ― Эй. Так делают только взрослые! ― напоминаю в который раз. В кино мне на такое смотреть определенно не дают. Хотя я все равно иногда смотрела раньше.       ― Не все, что делают взрослые, так уж плохо. ― Питер как ни в чем не бывало отстраняется, берет меня за руку и разворачивает к себе. ― В разумных пределах.       Его светлые волнистые волосы взъерошены; сквозь приоткрытые губы видно белые, будто молочные зубы. Шальная улыбка живет своей жизнью: может плясать на лице, даже когда в серых глазах горит усталая грусть. Хотя у Питера редко грустный взгляд, разве что поутру... В этих глазах живет свет. Мне они очень нравятся, хотя я не говорю. Зато я все время обращаю внимание на рубашку Питера: она из заколдованных цветных перьев. Во внешнем мире они превращаются в листву, но в Невертауне возвращают прежний облик. Это напоминает мне о Финисте Ясном Соколе ― герое единственной сказки из папиной России, которую мама мне однажды рассказала. Там тоже мальчик прилетал к девочке. Правда, он оборачивался птицей, но все-таки.       ― Что-то ты залеталась, мамочка. ― Питер, к счастью, передумывает смущать меня дальше. ― Голодная, наверно? Я ― очень. Смотри, что я притащил!       В одной руке он все время держал что-то, завернутое в промаслившуюся бумагу. Когда он протягивает это, я узнаю фирменный чизбургер «Wellmore» ― такие продаются только на наших спартанских заправках. По словам мистера МакКоя, там секретный луковый соус и особый чеддер. Похоже, они и делают вкус настолько божественным.       ― Я же помню! Это по ним ты скучала. ― Питер отряхивает руки. ― Ешь.       ― Может, на ужине, с ребятами?.. ― Беря теплую булочку, я сглатываю. Мясо… Жареные томаты, кунжут и бекон. Пахнет так восхитительно, что я начинаю хотеть есть.       ― Чтобы все косились? ― Питер выразительно озирается. ― Брось, Хантер. Это же баловство, и это только для тебя. На ужине поешь понарошечных яблок.       ― Из которых даже не испечь понарошечный пирог… ― вздыхаю от этой мысли. ― Ты знаешь, что я пеку классные пироги-решетки? Маме и Хэнку так нравится…       Я бы очень хотела испечь и для него, но надо вообразить слишком много вещей, которые получаются у меня хуже яблок. Мы оба это знаем, не говоря уже о том, что понарошечной едой не накормить другого. И все-таки Питер улыбается.       ― Им с тобой повезло. Ну что, будешь или как? Скоро надо лететь на сбор.       ― Да, ладно. ― Послушно шуршу упаковкой, извлекая большой прекрасный бургер на свет. ― Хочешь половинку? Ты сказал, ты голоден.       ― Неа. ― Он мотает головой и хлопает себя по совершенно плоскому животу так, будто там пивное брюшко. ― Я тоже ел такой, еще за Завесой. Хотя знаю, что тяжелею, налопавшись вашей еды! Летаю как жирный гусь… так что сейчас меня устроят фрукты.       ― Ну смотри. ― Я с удовольствием впиваюсь зубами в бургер, тут же пачкаясь в кетчупе и хрустя салатными листьями. ― Боооооже!       Еда не понарошку. Родная еда, почти домашняя. Наверное, я отвратительно выгляжу и едва не урчу от счастья. Но Питер, чуть-чуть взмыв над крышей, наблюдает за мной мирно и весело, без всяких «фу, вот свинюшка». А я совсем его не стесняюсь, хотя это самый потрясающий парень, которого я видела в жизни.       Именно так. Мне спокойно с Питером. Я не стесняюсь некрасиво есть, и спотыкаться, и пачкать одежду и зевать, не прикрывая рта. Меня и дома не отчитывали за неопрятность: подчеркнуто аккуратный в семье только Джим; у него даже ботинки всегда стоят носами на север, но педантичность он не навязывает ― только тихо вздыхает, поправляя мне шарф или стирая мороженое у мамы с носа. Питер не стал моим глотком свободы от правил… зато починил мою жизнь: вернул в нее все прежнее и добавил нового. Просто так. А теперь еще и кормит. Обожаю его.       ― О чем размышляла, Хантер? ― спрашивает Питер, когда я уже заглатываю последний кусок бургера. ― Ты стояла какая-то печальная.       ― Я… ― медлю. Не люблю сообщать плохие новости, но надо. ― Питер, Джули улетела в трущобы. На совсем.       ― Да? ― Он хмурит брови. ― Ну вот. Она все время это обещала!       ― И теперь вот, улетела…       ― Ну и до свидания, ― пожимает плечами он, и я уверена: в этот момент где-то внизу Джули, если еще не приземлилась, грохается на тротуар. ― Жалко, но… ладно, ее дело. Она не обижала тебя? Не сказала что-нибудь лишнее или дикое?       ― Нет, что ты. ― Привираю, чтобы совсем не выбивать его из колеи. ― Просто… просто я боюсь, что она пойдет на корабль и выдаст какие-то твои тайны!       ― Да нет у нее в кармане таких уж тайн! ― Питер еще немного взмывает и делает быстрое сальто. Он не кажется встревоженным, скорее озадаченным. ― И она скорее пойдет к этому своему… ну, тому сумасшедшему городскому парню.       ― Сумасшедшему? ― Я даже привстаю на носки. ― Ого!       О городских я не знаю вообще ничего. Да и как-то люблю сплетни, кто с кем встречается и все такое. Трущобный роман Джули был для меня той еще загадкой, а вот для Питера, похоже, нет. Он опять пожимает плечами и возводит глаза к облакам.       ― Вы зовете это таким странным словом, длинным. Человек, который везде видит заговоры и не верит никому. Конт… конп…       ― Конспиролог! ― соображаю я, и Питер торжествующе сверкает зубами.       ― Вот. Он самый. Он и его уличная банда ненавидят всех. Пиратов. Нас. Всех-всех, потому что… ― Питер медлит и явно колеблется. ― Ох. Ладно, Хантер, неважно.       Его улыбка тускнеет. Разговор зашел куда-то не туда.       ― Важно! ― сердито возражаю я и тоже взлетаю. ― Знаешь, мне вообще неприятно, что кто-то тебя ненавидит. Это плохо. Ты же так всем помогаешь!..       Я осекаюсь, видя, как его улыбка совсем пропадает, а руки вяло опускаются. Но все-таки я решаюсь подлететь и ухватить его за запястье. Мы смотрим друг другу в глаза. И я в который раз силюсь привыкнуть к тому, насколько у него редкий пульс.       ― Я не могу отсюда выбраться, ― едва слышно говорит он. ― В смысле, никого из горожан выпустить. И за сто лет я не придумал, как это исправить. Это… ненормально?       Теперь я отвожу взгляд. Ну конечно. Джули ведь не одна одержима внешним миром.       ― Ох, Питер, но ведь ты тоже в плену здесь, разве нет?       Он касается моей щеки. Взрослый жест, такой же «токовый», как тот поцелуй.       ― Плен тоже бывает очень разным, Хантер. Для кого-то я и правда зло.       Я вздрагиваю. Мне вспоминаются яростно горящие глаза Джули.       ― Город помнит многое. ― Питер отводит руку. ― Меня есть за что ненавидеть.       Сколько бы я это ни слышала, звучит всякий раз ужасно. Я пытаюсь ободряюще улыбнуться, но получается не очень. Питер, пробормотав «Да брось переживать, я привык», вздыхает и добавляет: «Честное слово». О ненависти он правда знает слишком много.       Силы проснулись в нем неожиданно ― однажды, лет в двенадцать. Он услышал голоса природы и мертвых, стал находить скрытые магические дороги. Одна из них и привела его на далекий зачарованный остров. В честь родного города Питер дал ему имя ― Неверлэнд. Его жители грустили: вот уже несколько веков их почти не помнили. Поначалу Питер не хотел там задерживаться, но правитель птиц-оборотней, мудрый ворон Соломон, на одном из ночных балов фейри спросил его: «Что ты знаешь о своей Сути?» Питер не знал ничего. «Принимают ли ее?». Питер покачал головой. «В этом месте ты поймешь, что течет в твоих жилах и на что ты способен. Останься. Птенцы, не покидающие гнезд, никогда не станут птицами». И Питер остался. У него была семья, но с ней все складывалось непросто. Он подумал: «Они полюбят меня, если я изменюсь. Я удивлю их однажды». Питер научился летать, сражаться, играть зачарованную музыку и еще многим колдовским вещам. А потом он начал слышать зов. Оказалось, немало людей, особенно в минуты боли, чувствуют волшебные тропы, но не могут по ним пройти. Жалея их, Питер стал порой покидать Неверлэнд, находить зовущих и уносить с собой. Феи помогали ему, давали пыльцу, чтобы люди могли взлететь. Но увы, гости часто гибли, ведь жить на волшебном острове, не владея силами, опасно. Потеряв десяток человек, Питер попытался заставить себя больше никого не слышать ― но теперь зов разрывал его голову. «Так звучит Смерть, ― говорил ворон. ― Не сопротивляйся ей. Птенцы, не слышащие выстрелов охотника, никогда не научатся беречься от пуль».       Силами Питер овладевал все лучше, а существа привязывались к нему все сильнее, некоторые ― так, что стали просить: «Пожалуйста, позволь нам быть твоей свитой». Питер не хотел свиту, но не мог и отказать: он видел, что рядом с ним слабеющие без людской веры существа становятся сильнее. «Они видят в тебе короля, ― говорил ворон Соломон то ли горько, то ли удовлетворенно. ― Все яснее». «Но я не король», ― возражал испуганно Питер, а ему кивали: «Пока ― лишь принц. Но птенцам, в чьем оперении блеснуло золото, не избежать своей Судьбы…»       Ему казалось, прошло совсем немного времени, прежде чем он вернулся в Невертаун. Но на самом деле он отсутствовал четыре года. Его перестали искать, превратили в городскую легенду, прозвав Мальчиком-птицей. А родители завели нового ребенка и поставили решетку на окно. Потерянный, Питер улетел в свой новый дом.       Остров погибал, потому что Питеру, ставшему его живым сердцем, было больно, но не только поэтому. Шла Первая Мировая война, и люди теряли веру в людей, не то что в волшебных существ. Да, остров погибал. И Питер решил увести его обитателей с собой и сделать частью Невертауна. Починить сломанное. Воссоединить два народа. Но ни люди, ни существа не были готовы к соседству. Они боялись друг друга, не могли ужиться, а вскоре ― после того как русалки и зириддары[3] затопили часть города, чтобы там поселиться, ― начали воевать. Питера объявили Антихристом. На него открыл охоту собственный отец, и однажды Питеру пришлось его убить. А затем что-то случилось. Город будто выпал из мира, никто уже не мог ни попасть туда, ни выбраться. Людям и существам, чтобы выжить, пришлось прекратить войну. Водный народ отправился в затопленный район. Подземный и пещерный обосновались в канализации и рудниках. Питер с остальными возвел небоскребы, чтобы на первых этажах могли поселиться горожане, оставшиеся из-за него без крова. Сам он предпочел Высоту ― кажется, потому же, почему ее люблю я. Там ветер. Он выдувает грусть из головы.       ― Они ошибаются, ― с усилием говорю я, снова встречаясь с Питером взглядом, и кладу руку на его плечо. Он, поморщившись как от боли и покачав головой, поясняет:       ― Тот парень считает, что город потерял связь с миром не сам. Он… прав, вот только, как и многие, думает, что больше всех в Невертауне об этом знаю я.       ― Но ты не знаешь, так ты говорил?       Питер не отводит глаз. Но, хмурый и напряженный, он словно бы не уверен в своих словах.       ― Я не располагаю ничем, что могло бы помочь нам выбраться.       ― А Крюк?       Питер презрительно фыркает, как и почти всегда, когда слышит эту фамилию.       ― А Крюк скажет что угодно и кому угодно, лишь бы привлечь на свою сторону.       ― И все-таки? Он может что-то знать?       Но Питер уже взял себя в руки, к тому же устал от серьезных разговоров; он никогда не мог долго их вытерпеть. Да и какой стратег-советчик из меня, не высовывающей носа с Высоты?.. Он уже украдкой посмеивается; в глазах разгорается прежний веселый блеск.       ― Вот скормим его Крокодилице, займем «Веселого Рузвельта» ― и выясним.       ― Ох, Питер. ― Уступаю и привычно грожу пальцем. ― Давай не будем об убийствах перед ужином?       ― Как скажешь, ― он дурашливо дует губы, ― мамочка. Летим к ребятам? Кто первый?       Прежде чем помчаться за ним, я все-таки кидаю взгляд вниз, на трущобы. По улицам больше не ползут насекомые, сгущается туман, в котором мелькают стремительные тени. Трудно это представить ― тысячи людей, десятилетиями живущих в начале XX века. Среди пиратов и волшебных существ, ставших таким же обыденными, как бродяги, голуби и крысы; в тени Высоты, где только беспечные, искренние и бессердечные.       Я давно перестала быть беспечной, у меня проблемы с искренностью, и я не хотела бы когда-нибудь стать бессердечной.       Но мне здесь очень нравится.                      [1] Мамаша Баркер (Ma Barker; настоящее имя Аризона Донни Баркер) — прозвище матери нескольких преступников из так называемой «банды Баркеров-Карписа», грабившей банки, магазины и почтовые отделения. Банда имела большую известность в США в начале 1930-х годов. Ма Баркер считалась «мозговым центром» банды. [2] Типи― одна из вариаций жилища индейцев Великих Равнин, переносной шалаш. [3] Зириддары ― мужской аналог русалки в европейском бестиарии, дословно ― «морской рыцарь». На средневековых изображениях их можно увидеть облаченными в тяжелую броню и вооруженными.
Возможность оставлять отзывы отключена автором
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты