Изменённые принципы

      Ливень обрушивался на Токио с апокалиптической неумолимостью, превращая ночной мегаполис в размытый акварельный эскиз. Это был не просто дождь — это была сплошная, непроницаемая стена воды, низвергающаяся с небес с первобытной, очищающей яростью. Косые, безжалостные струи хлестали по асфальту с методичной жестокостью, вспенивая ручьи и увлекая в ненасытную тьму водостоков целые потоки липкой, сворачивающейся крови, уличную грязь и горький, едкий осадок этой бесконечной, бредовой ночи, наполненной насилием и агонией. Майки стоял в самом эпицентре этого водяного хаоса, тяжело и обреченно прислонившись затылком к шершавой, насквозь пропитанной влагой кирпичной кладке больничной стены. Его грудная клетка вздымалась и опадала в судорожном, рваном ритме, жадно заглатывая разреженный, колючий воздух с отчаянием выброшенной на берег рыбы, агонизирующей в чуждой, смертоносной стихии. Ледяная, почти колющая вода безжалостно заливала воспаленные глаза, неприятными дорожками скатывалась за воротник, тысячами ледяных игл вонзалась в разгоряченную, пылающую кожу, пытаясь привести его чувства к равновесию. Однако даже этот чудовищный ливень, этот водный хаос, был абсолютно бессилен остудить тот первобытный, всепоглощающий пожар, который в данный момент неистово, испепеляюще полыхал в его груди, выжигая остатки рационального мышления. Его пальцы — каждый сустав, каждая подушечка — до сих пор хранили фантомную, осязаемую дрожь от прикосновения к мягким, мокрым прядям чужих волос на затылке. А его губы... они пылали с интенсивностью свежего, только что приложенного раскаленного клейма, сохраняя на себе нестираемый отпечаток грубого, отчаянного, практически звериного поцелуя, вырвавшегося далеко за границы какого-либо контроля и осознанных дозволений. Стеклянные двери приемного покоя с тихим, едва уловимым автоматическим шипением разъехались в стороны. Тёплое, стерильное дыхание больничного вестибюля, густо пропитанное резкими запахами хлорки, антисептиков и медикаментов, на одно короткое, колкое мгновение смешалось с резким, электрическим ароматом озона и мокрого, разогретого асфальта.       — Манджиро! Звонкий, звенящий от неприкрытой тревоги голос Эммы острым, хирургическим лезвием вспорол монотонный шум ливня, грубо и безжалостно вырывая блондина из его густого, почти кататонического оцепенения. Он крупно, всем телом вздрогнул, судорожно моргнул, прогоняя наваждение, и медленно, словно преодолевая колоссальное сопротивление воды, повернул голову на звук. На больничное крыльцо, подсвеченное тусклыми лампами, вывалилась целая процессия: смертельно уставший, но буквально светящийся тихим, сдержанным облегчением Мицуя; бледный, как необработанный мрамор, Баджи, чьи волосы слиплись от крови и дождевой воды в грязные сосульки; едва держащийся на ногах от пережитого шока Такемичи... И, наконец, сама Эмма, которая, не раздумывая ни секунды о собственном комфорте и ледяном холоде, выскочила прямо под безжалостный, хлещущий ливень.       — Ты с ума сошёл?! — младшая Сано подлетела к брату с целеустремленностью урагана, на ходу стягивая с себя легкую, моментально намокшую кофту, чтобы хоть как-то укутать его дрожащие, сведенные напряжением плечи. Её голос срывался от смеси гнева и облегчения.       — Дракен только что выжил! Операция прошла успешно, врачи говорят, угрозы жизни больше нет, а ты, идиот, решил заработать себе двустороннее воспаление легких в качестве праздничного бонуса?! Манджиро, ты ледяной! Ты даже не чувствуешь, насколько замёрз! Пойдём немедленно внутрь, нам ещё предстоит ждать, пока Кена переведут из реанимации в обычную палату! Майки смотрел на сестру странным, расфокусированным и совершенно нечитаемым взглядом. Её слова долетали до его сознания, проходя через какую-то невидимую, глухую толщу воды, приглушенные, искаженные и бесконечно далекие, словно радиосигнал с другой планеты. Он, словно сломанная марионетка, по инерции позволил ей ухватить себя за безвольную, холодную руку. Но в этот самый момент вперед шагнул Такемичи. Ханагаки, чьи инстинкты самосохранения после пережитого ужаса и непосредственной угрозы смерти мутировали до уровня параноидальной гиперактивности, нервно и методично сканировал пространство вокруг. Он щурился в пропитанную влагой темноту с настойчивостью человека, который точно знает, что ужас всегда скрывается за ближайшим углом. Он ожидал, что из мрака переулка на них снова выпрыгнет вечно смеющийся Ханма со своими головорезами. Его обостренный до предела взгляд скользнул по бледному, словно фарфоровому, лицу лидера Тосвы и внезапно, с пугающей резкостью, споткнулся. Глаза «плаксивого героя» расширились до состояния абсолютного, первобытного ужаса.       — Майки-кун... — голос Такемичи предательски дрогнул, срываясь на панический, визгливый фальцет. Его рука взметнулась вверх, и он вытянул трясущийся указательный палец, указывая на лицо командира с таким трагическим выражением, будто только что увидел перед собой оживший труп.       — У тебя... у тебя кровь! Слова Ханагаки сработали как мощнейший катализатор. Мицуя и Баджи мгновенно, рефлекторно напряглись, их расслабленные было за секунду до этого тела инстинктивно сгруппировались, вставая в оборонительные стойки для новой драки. Испарившаяся было усталость моментально сменилась взрывным выбросом адреналина.       — Где?! — утробно, по-звериному рыкнул Баджи, оскалив зубы и озираясь в кромешную тьму ночного переулка. Его мышцы вздулись под мокрой тканью.       — Кто-то осмелился напасть?! «Мёбиус», эти крысы, прислал подкрепление прямо к больнице, пока мы были внутри?! Кому еще нужно переломать рёбра и отучить от подобной дерзости?! Такемичи же не мог оторвать завороженного взгляда от подбородка и линии нижней губы Майки. Дождь непрерывными потоками струился по лицу лидера, но не успевал смывать багровые, размазанные следы свежей, чужой крови. В тусклом, мертвенном свете больничных фонарей это пятно на аномально бледной коже выглядело ярким, кричащим и неопровержимым доказательством недавнего, сокрытого от всех насилия.       — На тебя кто-то напал, пока мы были внутри? Пока мы ждали новостей из операционной?! Тот странный парень в капюшоне... он что, ударил тебя?! — Такемичи буквально задыхался от приступа неконтролируемой паники. В его воспаленном мозгу уже со скоростью сверхновой рисовались самые кошмарные сценарии, в которых «монстр из будущего», кошмарная Ада Уэно, всё-таки сорвалась с цепи и решила методично прикончить Майки прямо здесь, под покровом дождя, пока все были отвлечены судьбой Дракена. Манджиро застыл, превратившись в соляной столп. Его сердце совершило болезненный, рваный кувырок и забилось где-то высоко в горле, пульсируя и мешая дышать. Он медленно, словно находясь в гипнотическом трансе, поднял руку и провел тыльной стороной ладони по своим губам. Затем, не торопясь, опустил взгляд на собственную кожу. Красный, влажный, неоспоримый след. Кровь этого наглого, невыносимого мальчишки-сталкера. Парня, которого он всего минуту назад с одержимостью сумасшедшего вжимал в холодную стену и целовал так, будто хотел уничтожить или присвоить навсегда. Над крыльцом повисла звенящая, гнетущая, почти физически ощутимая пауза. Слышен был только монотонный, барабанный шум бьющего по металлическому козырьку ливня. Эмма в немом ужасе смотрела на брата, затаив дыхание и интуитивно чувствуя надвигающуюся катастрофу. Мицуя нахмурился так глубоко, что его переносица пересекла резкая складка; его отточенная годами интуиция буквально вопила о том, что ситуация кардинально вышла из-под контроля: аура Майки за долю секунды мутировала, став закрытой, колючей, почти виноватой. Баджи подозрительно замолчал, сканируя окрестности. Он резко задумался о том, что Ада, возможно, и не покидала периметр больницы.       «Что, чёрт возьми, произошло между ними? Он что-то сказал ей? Что-то сделал?» — Кейске устало и раздраженно потёр напряженную шею ладонью, твердо решив позже устроить жесткий допрос Уэно и выяснить, чем закончился их тайный разговор. А Манджиро молчал. Внутри него, разрушая все внутренние опоры, бушевал ураган разрушительной силы, состоящий из жгучего стыда, экзистенциального смятения, полного непонимания собственных мотивов и яростной, почти физической злости на самого себя. Что, чёрт побери, он наделал? Как он мог позволить себе настолько потерять контроль? Но он был главнокомандующим Токийской Свастики. Он был «Непобедимым Майки», несокрушимой опорой и абсолютным моральным авторитетом для каждого из присутствующих здесь людей. Никто и никогда не должен был увидеть его слабость. Ни одна живая душа не имела права узнать о том порочном, иррациональном, тёмном безумии, что только что произошло в густой тени этого самого крыльца. Майки медленно опустил руку. Лицевые мышцы послушно, с идеальной выучкой расслабились, а глаза мгновенно утратили ту затравленную, дикую искру, спрятав бушующий шторм на самом дне расширенных чёрных зрачков. В следующее мгновение на его губах расцвела привычная, ленивая, по-детски беззаботная улыбка. Непроницаемая, фарфоровая маска захлопнулась с идеальной, пугающе отточенной точностью.       — Да расслабьтесь вы, — с напускной капризностью протянул Майки своим обычным, слегка тягучим и не допускающим возражений тоном, небрежно отмахиваясь от паникующего Такемичи.       — Никто на меня не нападал, Такемучи. Вечно ты трясешься, как кролик перед гипнотизирующим удавом. Успокойся уже.       — Н-но кровь же... — заикнулся Ханагаки, так и не решаясь опустить дрожащую, обличающую руку.       — Пока стоял тут один, слишком сильно перенервничал за Кен-чина и просто прикусил губу. Сильно прикусил, от нервного тика, буквально до крови, — Майки непринужденно и даже несколько театрально пожал плечами, не моргнув и глазом выдавая эту виртуозную, безупречную ложь. Чтобы придать словам убедительности, он даже слегка, по-ребячески выпятил нижнюю губу, словно демонстрируя несуществующую «ранку».       — А дождь просто размазал всё по лицу, создав этот киношный эффект. Я ни с кем не дрался. Просто стоял и ждал, пока меня отпустит мандраж. Я вам что, должен отчитываться за каждую ссадину? Напряжение, сковывавшее группу, лопнуло, словно перетянутая струна. Мицуя глубоко, с колоссальным облегчением выдохнул, устало потирая переносицу. Баджи раздраженно цокнул языком, пряча озябшие, покрасневшие руки глубоко в карманы промокшей насквозь куртки, а Эмма с еще большей нежностью и тревогой прижалась к плечу брата, отчетливо чувствуя, как его бьёт крупная дрожь. Такемичи, всё ещё сомневаясь в глубине души, растерянно почесал затылок, но спорить с «Непобедимым Майки» не решился — оправдание звучало пугающе логично для человека, чей лучший друг и правая рука только что балансировали на грани жизни и смерти.       — Дурак, — Эмма ласково, но весьма ощутимо ударила его кулачком по плечу. В её голосе смешались сестринская любовь и запоздалый страх.       — Идём внутрь немедленно. Нам нужно обсудить с врачами протокол посещения, когда Кена переведут в палату, и тебе жизненно необходимо высохнуть и согреться.       — Ага, — Майки показательно, притворно зевнул, закладывая руки за голову в своей излюбленной, вальяжной и немного надменной манере.       — А ещё я просто безумно, катастрофически хочу дораяки. Мицуя, будь другом, сгоняешь в круглосуточный магазин? Я сегодня, вообще-то, мир спас и обеспечил выживание нашей банды. Имею полное моральное право на сладкую награду и порцию ничегонеделания. Под дружный, слегка нервный смех и привычное, такое родное ворчание командиров вся группа направилась обратно в тёплое, ярко освещенное и стерильное нутро больницы. Манджиро шёл в самом центре своей «семьи», привычно отшучивался и лениво огрызался на колкие подколки Баджи. Однако в тот самый момент, когда автоматические стеклянные двери с тихим, герметичным шелестом закрылись за их спинами, наглухо отрезая людей от разбушевавшейся стихии, Майки бросил последний, короткий и невероятно жадный взгляд через плечо. Он смотрел туда — в чернильную, плачущую, непроницаемую тьму дождливого переулка, где без следа и звука растворился его загадочный, дерзкий хулиган. Вкус металлической крови на разбитых губах всё еще обжигал его язык, пульсируя в нервных окончаниях, как несмываемое, вечное клеймо.

***

      Ада бежала так, словно за ней гналась сама Смерть, дыша ледяным холодом прямо в загривок. Тяжёлые армейские берцы с громкими, ритмичными всплесками безжалостно разбивали глубокие зеркала луж на растрескавшемся асфальте, разбрасывая веера грязной, мутной воды. Намокший лонгслив, ставший тяжёлым, словно доспех, с громким хлопаньем бился на встречном ветру, напоминая сломанные, не способные взлететь крылья. Её легкая ветровка осталась в операционной, на плечах всё ещё борющегося за жизнь Кена. Лёгкие девушки горели адским огнём от острой, режущей нехватки кислорода, каждый судорожный вдох отдавался колющей болью под диафрагмой, но Ада не позволяла себе сбавить этот бешеный, запредельный темп. Она петляла по тёмным, извилистым лабиринтам ночного Токио, словно загнанный, раненый зверь, безошибочно, на чистом инстинкте направляясь к величественным воротам родового особняка клана Уэно. Внезапно из её груди вырвался странный, диссонирующий, ломаный звук. Сначала это был тихий, сдавленный смешок, больше похожий на болезненный, надрывный всхлип. Затем ещё один. И ещё, громче. Спустя несколько кварталов та, кого весь преступный мир знал как «Ледяную Принцессу», хладнокровного и расчётливого стратега якудза, мчалась по абсолютно пустой, залитой водой улице, громко, истерично и абсолютно безумно хохоча во весь голос, запрокидывая голову к небу. Её сознание просто отказывалось принимать реальность. Её гениальный, аналитический мозг, способный просчитывать сложные стратегические ходы враждующих группировок на месяцы вперед, наотрез отказывался обрабатывать эту абсурдную, невозможную информацию. Он поцеловал её. Манджиро Сано, собственной персоной, поцеловал её. «Непобедимый Майки». Парень, который с ледяным безразличием отвергал любые авансы всех девчонок округа. Тот, кто, казалось, жил исключительно ради культового рейда «Тосвы», ревущих моторов байков и абсолютной власти. Тот самый Майки только что прижал её к грязной больничной стене и с животной, собственнической, абсолютно неконтролируемой страстью впился в её губы, сминая их в кровь! Ада на бегу резко запрокинула голову, подставляя смеющееся до слёз, искаженное гримасой истерики лицо под холодные, отрезвляющие пощечины дождя. Всё произошедшее было настолько сюрреалистичным, настолько вопиюще нелепым, что балансировало на грани абсолютного коллективного помешательства. Перед её внутренним взором, перекрывая размытые неоновые огни спящего мегаполиса, ярчайшей, как вспышка магния, картинкой возникло воспоминание из далекой, почти забытой прошлой жизни. Им по одиннадцать лет. Глубокая, вязкая тишина огромного особняка Уэно, нарушаемая лишь гулом холодильника. Ада и Манджиро случайно пересеклись на просторной, мраморной кухне, ведомые банальной, ночной жаждой. Они стояли почти вплотную, плечом к плечу, скрытые от всего мира спасительным полумраком, пока Сано своим тихим, не по годам тяжёлым голосом не начал морально продавливать её оборону, выводя на неожиданно серьёзный, пугающе взрослый диалог. Он смотрел ей прямо в душу и с несвойственной ему жесткостью заявлял, что она — его подруга. Что она не должна и не имеет права нести бремя своей фамильной грусти в одиночку, замыкаясь в себе. Ада, испугавшись собственной внезапной уязвимости, попыталась отшутиться. Она с наигранной бравадой бросила какую-то глупую, почти детскую фразу, что, мол, если он её прямо сейчас поцелует, то всё как рукой снимет. Как в старых, глупых сказках про спасение принцесс. Но Манджиро воспринял эту браваду с пугающей серьёзностью. Его глаза потемнели, налившись тяжестью ртути. Он медленно, как в трансе, потянулся к ней, неумолимо сокращая дистанцию, почти коснувшись её детских, приоткрытых губ своими. Она отчетливо ощутила тепло его сбитого дыхания. Но в самый последний, решающий момент что-то надломилось внутри него самого. Какой-то внутренний стоп-кран сработал на опережение. Он мелко вздрогнул всем телом, словно очнувшись от гипнотического сна, мучительно отстранился и просто бессильно, сломленно уронил голову на плечо замершей девочки, так и не найдя в себе смелости перешагнуть через эту незримую, но непреодолимую черту. Ада снова залилась звонким, хриплым, почти истеричным хохотом, резко сворачивая в тишину своего элитного, охраняемого района.       «Господи, Сано, я с тобой окончательно сойду с ума!» — пронеслась в голове единственная ясная мысль. Тогда, четыре года назад, в безопасной и стерильной тишине кухни, будучи наедине с девчонкой, которая ему явно, до одури, до дрожи в коленях нравилась... он струсил. Он не смог сделать этот последний, самый важный шаг. А что в итоге произошло теперь?! Им уже по пятнадцать. Они стоят по колено в грязи и засыхающей чужой крови на грязных, мрачных задворках больницы. Привычный мир вокруг них рушится на молекулярном уровне, его лучший друг и правая рука балансирует на грани жизни и смерти, а она сама... она замаскирована под грубого, наглого, плоского как доска уличного хулигана-парня, облаченного в мешковатую, уродливую одежду! И именно в этот момент, в этих чудовищных, антисептических декорациях у «Непогрешимого лидера Тосвы» капитально срывает все внутренние тормоза?! Ирония сложившейся ситуации была настолько острой, безжалостной и многослойной, что ею можно было резать закаленный металл. Майки, который до животного ужаса, до паранойи боялся признаться в своих светлых, трепетных, почти невыносимых чувствах к ней-настоящей, так легко, грубо и дико перешагнул через эту запретную черту, целуя её мужское, грубое, задиристое альтер-эго. Ада резко, как вкопанная, замерла у тяжёлых кованых ворот собственного особняка. Она согнулась пополам, тяжело опираясь дрожащими, ослабевшими руками о колени, судорожно пытаясь восстановить дыхание и ритм сердца. Её хрупкие, юношеские плечи всё еще мелко, неконтролируемо тряслись от последних отголосков безумного, нервного хихиканья. Наконец, справившись с этим затяжным приступом истерики, девушка медленно, величественно выпрямилась, возвращая себе королевскую осанку. Она подняла изящную руку и провела всё еще подрагивающими, испачканными в чужой крови пальцами по своим распухшим, разбитым в кровь губам. Память услужливо и с пугающей, почти порнографической яркостью воспроизвела вкус его напористого, требовательного языка, обжигающий жар его сбитого дыхания и ту тёмную, собственническую, первобытную ярость, с которой он сминал в побелевших от напряжения кулаках мокрую, грубую ткань её кофты. Это был уже далеко не тот робкий, невинный, несостоявшийся детский поцелуй, который мог случиться на кухне четыре года назад. Это была война. Объявление эксклюзивных, неоспоримых прав. Демонстрация доминирования. Девушка медленно прикрыла глаза, с каким-то мазохистским наслаждением подставляя лицо холодным потокам дождя, и, не переставая тихо, маниакально улыбаться, с силой, до новой боли закусила свою израненную нижнюю губу. Острая, моментально протрезвляющая боль прострелила лицевые нервы, а на язык снова легла свежая, горячая медь её собственной крови — точно такой же соленый, металлический привкус, какой прямо сейчас, в это же мгновение, оставался на искусанных губах Манджиро.       — Ну и что же ты теперь будешь делать с этим, мой Непобедимый командир? — хрипло, с откровенным вызовом прошептала Ада в плачущую, равнодушную тьму, медленно, смакуя, слизывая с уголка губ свежую каплю крови. В её рубиновых глазах, сверкнувших опасным, демоническим блеском из-под намокшей, прилипшей ко лбу чёлки в отражении уличных фонарей, загорелся совершенно новый, хищный и предвкушающий азарт. Игра только начиналась. Ада улыбнулась, но в этом изгибе губ, в этом почти незаметном движении не было ни триумфа, ни облегчения. Она покачала головой медленно, почти обреченно, отгоняя от себя морок прошедшей ночи так, словно пыталась стереть его из памяти одним лишь усилием воли. В этом жесте сквозила странная, щемящая нежность — чувство, совершенно неуместное для той роли, которую ей пришлось играть последние несколько часов. Оглушительная симфония ливня, ещё мгновение назад бушевавшая за спиной, оборвалась в тот самый миг, когда она переступила порог особняка Уэно. Массивные дубовые двери с тяжёлым, утробным стуком отсекли внешний мир, и Ада оказалась в спасительной тишине фамильного гнезда. Просторный холл встречал её неярким светом настенных бра и густым, обволакивающим полумраком, в котором смешивались запахи дорогого лакированного дерева, вековой пыли и того особого, ни с чем не сравнимого спокойствия, что присуще лишь родовым поместьям. Это был мир, диаметрально противоположный тому хаосу, который она только что покинула: кровавой бойне в Сибуе и тому безумному, сюрреалистичному эпизоду у больницы, что до сих пор заставлял её кровь пульсировать где-то в висках. С её одежды и волос потоками стекала дождевая вода, мгновенно собираясь на идеально отполированном мраморном полу в небольшие тёмные лужицы. Не раздумывая, девушка сбросила с ног насквозь промокшие, отяжелевшие берцы, которые с отвратительным, чавкающим стуком рухнули на пол, нарушив благоговейную тишину дома. Именно этот звук и вырвал Каору из нервного полузабытья, в котором он пребывал всю эту бесконечную ночь. Он стремительно, почти молниеносно возник в проёме гостиной. Весь его облик без слов говорил о пережитых часах мучительного ожидания: старший брат явно не находил себе места, меряя шагами комнату и прислушиваясь к каждому шороху за окном. Свободные домашние штаны и наполовину расстегнутая, изрядно помятая рубашка свидетельствовали о том, что мысль о сне даже не приходила ему в голову. Его чёрные волосы были взлохмачены и растрепаны — верный признак того, что он то и дело нервно зачесывал их назад своей пятерней. Его острый, сканирующий взгляд профессионального хищника за доли секунды прошелся по фигуре сестры, оценивая её состояние. Увидев, что она стоит на своих двоих, пусть и с заметным трудом, Каору позволил себе глубокий, почти судорожный выдох, сбрасывая камень с души. Но облегчение продлилось не дольше мгновения. Уже в следующую секунду его брови сурово сошлись на переносице, а в глазах, так поразительно похожих на глаза самой Ады, вспыхнул опасный огонек. Он сделал шаг вперед, вглядываясь в её лицо, и его зрачки расширились от мрачного, неприятного удивления. Грим, который должен был превращать её в уличного хулигана, окончательно смылся дождём, растекшись по коже грязными, неряшливыми разводами. Мокрые волосы безжизненно облепили лоб и виски. Но внимание Каору было приковано к нижней части её лица. Губы брюнетки пугающе припухли, налились ярким, нездоровым багровым цветом, а на подбородке виднелись размазанные, но всё ещё свежие следы крови от лопнувшей ранки.       — Какого чёрта... — глухо, почти по слогам, процедил Уэно, и в его голосе моментально проснулись хорошо знакомые стальные нотки молодого мафиози, не привыкшего к тому, чтобы что-то шло вразрез с его волей. Он в два широких шага преодолел разделявшее их расстояние и, не давая ей возможности возразить, осторожно, но непреклонно взял её пальцами за подбородок, поворачивая лицом к свету.       — Дракена спасли? Вы успели? И... кто? — его голос зазвенел от сдерживаемой ярости. — Кто это сделал? Кто посмел ударить тебя по лицу?! Я же чётко сказал: если запахнет жареным — немедленно зови моих людей, не геройствуй! Кто этот смертник, Ада?! Назови мне имя! Услышав этот лавинообразный допрос, этот ледяной, угрожающий тон брата, который, очевидно, уже был морально готов вырезать половину Сибуи за разбитую губу своей драгоценной сестренки, Ада внезапно осознала весь сюрреализм ситуации. Контраст между его праведной мафиозной яростью, готовой обрушиться на голову обидчика, и истинной — до абсурда нелепой, до комизма неловкой — причиной этой «травмы» оказался слишком чудовищным для её измотанных нервов. Из её груди вырвался странный, сдавленный звук, похожий на писк. Ада резко отшатнулась от руки брата, зажимая собственный рот обеими ладонями, словно пытаясь удержать рвущийся наружу поток. И вдруг начала смеяться. Это был истеричный, звонкий, булькающий где-то в горле смех, прорывающийся сквозь пальцы. Её плечи начали сотрясаться, а по телу прошла дрожь, очень похожая на нервный срыв. Каору замер на месте, ошарашенно уставившись на эту картину. Весь его грозный боевой настрой, вся решимость крушить и ломать мгновенно улетучились, сменившись абсолютной, почти комичной растерянностью. Он озадаченно моргнул раз, другой, не в силах отвести взгляд от сгибающейся от хохота сестры.       — Мелкая? Эй... — в его голосе прорезалось искреннее, глубокое беспокойство. Он инстинктивно потянулся к ней, пытаясь положить ладонь на лоб. — Ты головой нигде не приложилась? У тебя шок? Всё, я вызываю врача, никаких возражений.       — Н-нет... стой, пожалуйста, не надо врача, — с трудом выдавила брюнетка, делая несколько глубоких, судорожных вдохов, чтобы вернуть себе контроль. Она убрала дрожащие руки от лица, хотя уголки её разбитых, воспаленных губ всё ещё предательски дергались вверх в совершенно безумной улыбке. Она устало, всем телом выдохнула, чувствуя, как последние капли адреналина покидают кровеносную систему, оставляя после себя лишь свинцовую, ватную тяжесть в каждой мышце. Обессиленно упершись ладонями в собственные колени, она слегка согнулась, пытаясь отдышаться.       — Каору... — она подняла на него свои рубиновые глаза, которые всё ещё искрились смехом сквозь пелену смертельной усталости. — Помнишь наш спор? Ну, тот самый, неделю назад. Когда ты откровенно ржал над моим гримом, а я заявила, что я настолько гениальный стратег и актриса, что смогу влюбить в свою мужскую версию даже Сано Манджиро? Каору нахмурился, его мозг начал лихорадочно перебирать файлы памяти.       — Ну... допустим, — медленно, всё ещё ничего не понимая, согласился он. — И я тогда поставил легальные активы всего клана против одного твоего желания. Потому что Майки — до одури упрямый натурал, который, ко всему прочему, кроме тебя, ни на кого и никогда не смотрел. Был предельно уверен в своём выигрыше. И что с того спора? Повисла пауза длиной ровно в пять секунд. Ада видела, как тяжёлые, неповоротливые шестеренки в голове старшего Уэно медленно, со скрипом провернулись, перерабатывая информацию. Его лицо начало вытягиваться в маске искреннего, ничем не прикрытого изумления. Челюсть буквально отвисла, а глаза округлились до размера чайных блюдец.       — Только не говори мне, что... — прохрипел Каору, отступая на целый шаг и выставляя перед собой руку, словно отгораживаясь от услышанного.       — Можешь начинать готовить активы к передаче и морально готовиться к выполнению своих обязанностей проигравшего, — бесцеремонно, с ноткой усталого превосходства перебила его Ада, медленно выпрямляясь и одаривая его победной, хоть и совершенно измученной улыбкой.       — Я выиграла. Манджиро только что прижал меня к стене и поцеловал. Страстно и по-настоящему. Вот в таком, мать его, виде. В холле повисла звенящая, оглушительная тишина. Единственным звуком, осмелившимся нарушить её, было монотонное, равнодушное тиканье старинных напольных часов. Каору застыл, превратившись в соляной столп. Он стоял неподвижно целую минуту, шокированно глядя на плоскую, туго перетянутую эластичными бинтами грудь сестры, на её бледное, тонкое, аристократичное лицо, с которого дождь так безжалостно смыл всю грубую мужественность контуринга, на мешковатые штаны хулигана-переростка. Он отчаянно пытался загрузить эту чудовищную, сюрреалистичную информацию в свой мощный, аналитический, но сейчас безнадежно зависший мозг. А потом тишину особняка сотряс взрыв. Каору запрокинул голову и заржал в голос. Это был громоподобный, раскатистый, гомерический хохот, быстро перешедший в слёзы. Он согнулся пополам, хватаясь за живот, и хлопнул себя ладонью по колену.       — Да ладно?! — сквозь слезы и спазмы в горле выдавил он. — Непобедимый, легендарный командир Тосвы?! Зажал в тёмном переулке какого-то пацана и поцеловал его?! О Боже, я бы отдал всё золото клана, всё до последней иены, только чтобы увидеть его лицо в этот самый момент! Бедный, бедный Майки, он же сейчас, наверное, сидит прямо в луже и судорожно гуглит: «как понять, что тебе нравятся парни»! Ада, ты просто абсолютное, непревзойденное чудовище! Ты в одиночку сломала ему психику, шаблоны и сексуальную ориентацию за одну ночь! Ада стояла и молча слушала этот поток торжествующего юмора, и внезапно весь тот бравадный кураж, та циничная маска, которая держала её на ногах всю операцию, испарилась без следа. Воспоминания о жаре его губ, о том, с какой отчаянной, голодной силой он вжимал её в холодную стену, как запускал пальцы в её мокрые волосы, накатили на неё с новой, удушающей силой. Девушка почувствовала, как к щекам стремительно приливает густая, обжигающая краска. Она смущенно, беспомощно опустила глаза в пол, переминаясь с ноги на ногу и инстинктивно пытаясь спрятать предательски заалевшие скулы за мокрыми прядями отросшей чёлки. Каору, только собиравшийся отпустить ещё одну колкую, полную яда шутку про экзистенциальный кризис и кризис идентичности Сано, резко осёкся на полуслове. Он заметил как именно покраснела его сестра. Это был не победный румянец спорщика, сорвавшего банк. Это было то самое, ни с чем не сравнимое, трепетное и глубокое смущение девушки после первого, по-настоящему важного и страстного поцелуя. Его смех оборвался так же внезапно, как и начался. Он резко нахмурился, его лицо приняло уморительно-суровое, оскорбленное выражение. Красноглазый скрестил руки на груди, мгновенно перевоплощаясь из хохочущего сообщника в классический, архетипичный образ ревнивого старшего брата. В нём с невероятной силой проснулся древний, как мир, инстинкт собственника и защитника. Его маленькая, драгоценная сестренка! С этим малолетним белобрысым балбесом, которого он знал с пелёнок! Пусть даже и под мужским прикрытием! Каору смешно, совсем по-детски надул губы, презрительно фыркнул, развернулся на пятках и быстрым, решительным шагом скрылся в гостевой ванной на первом этаже. Вернулся он уже буквально через несколько секунд, вооруженный огромным, пушистым махровым полотенцем. Подойдя к Аде вплотную, он без всякого предупреждения и лишних церемоний накинул полотенце ей на голову и принялся нарочито грубо, но на самом деле с огромной, почти материнской бережностью растирать её мокрые, спутанные волосы. Он тискал и тормошил её, словно нахохлившегося, мокрого котенка, смешно пыхтя от возмущения и праведной братской ревности.       — Эй! Каору, немедленно прекрати, ты мне сейчас последние волосы повырываешь! — со смесью протеста и смеха начала сопротивляться брюнетка, безуспешно пытаясь вынырнуть из-под махрового плена, но брат держал крепко, продолжая усердно стирать с её лица следы дождя и пережитого стресса. Наконец, он остановился, оставив полотенце висеть у неё на плечах. Каору стянул его края вместе где-то у неё на груди и тяжело, глубоко, всем корпусом вздохнул, глядя на сестру сверху вниз. Весь его напускной грозный вид был насквозь фальшивым, прозрачным щитом, за которым скрывалась безграничная, всепоглощающая братская любовь.       — Манджиро сказочно, просто невероятно повезло, что я знаю его с самых пеленок, и что мы с Шиничиро настолько близкие друзья, — проворчал Каору с нарочитой, плохо скрываемой угрозой в голосе, но в глубине его красных глаз уже вовсю плясали тёплые, понимающие смешинки.       — Иначе бы я, не теряя ни минуты, прямо сейчас поехал к больнице Синдзюку и лично сломал ему челюсть. За то, что посмел распускать свои грязные руки на мою младшую сестру. Даже если он, идиот, был свято уверен, что ты — пацан. Ада искренне, тепло рассмеялась в ответ, и её глаза, наконец, засияли прежним светом. Она выпростала руки из-под полотенца и крепко, с огромной благодарностью обняла брата за талию, прижимаясь щекой к его груди, туда, где ровно и успокаивающе билось его сердце. Она была дома. Она смогла спасти Дракена. И, кажется, впереди её ждал самый непредсказуемый и судьбоносный разговор с Майки в её жизни. Но сейчас всё это отступало на второй план, потому что рядом был её якорь, её скала, её неизменная опора. Каору мягко, но настойчиво отстранил сестру от своей груди, положив большие, тёплые ладони на её хрупкие, всё ещё мелко подрагивающие плечи. Его взгляд, только что искрившийся смехом и братской ревностью, теперь наполнился глубокой, всё понимающей заботой. Он был опытным бойцом и видел то, что она так старалась скрыть: как сильно у неё дрожат руки от перенапряжения, как под покрасневшими глазами залегли глубокие, почти чёрные тени усталости, а плечи опустились под невидимой, чудовищной тяжестью этой бесконечной ночи. Адреналин, державший «Ледяную Принцессу» в тонусе, окончательно покинул её тело.       — Всё, принцесса. Военная кампания на сегодня официально окончена, — непререкаемым, командирским тоном произнес старший брат, слегка, но настойчиво подтолкнув её в сторону лестницы, ведущей на второй этаж.       — Марш в душ. Немедленно. Смой с себя этот жуткий день, всю грязь, чужую кровь и запах промозглой улицы. А потом — сразу отдыхать. Я категорически не хочу, чтобы завтра ты свалилась с тяжёлой простудой или, того хуже, воспалением лёгких. Ада лишь покорно, как-то совсем по-детски беззащитно кивнула. Сил на привычные споры, сарказм и едкие комментарии у неё совершенно не осталось. Она тяжело вздохнула и, чуть шаркая ногами по ступеням, медленно поплелась наверх, судорожно цепляясь за перила так, словно они были единственным, что всё ещё удерживало её в вертикальном положении. Как только дверь ванной комнаты на втором этаже тихо захлопнулась, и оттуда донесся приглушенный, успокаивающий шум льющейся воды, выражение лица Каору мгновенно изменилось. Маска сурового оябуна, главы клана, исчезла без следа. На его губах заиграла хитрая, почти мальчишеская, заговорщическая улыбка. В его глазах заплясали бесенята предвкушения.       «Ты заслужила немного волшебства и покоя, сестрёнка», — промелькнула в его голове тёплая мысль. Парень сорвался с места, действуя с той бесшумной, хищной грацией и скоростью, которая была присуща истинному ниндзя. Он метнулся на огромную, стерильно чистую кухню и принялся методично опустошать тайные запасы шкафчиков, сгребая в охапку всё самое вкусное и запретное. Нагрузившись добычей так, что едва мог удержать всё в руках, он бесшумно, перепрыгивая через ступеньку, взлетел на третий этаж особняка — туда, где располагались старые, редко используемые гостевые комнаты и огромная библиотека, куда Ада заходила крайне редко. Он подошел к огромному, монументальному антикварному шкафу из тёмного мореного дуба, что стоял в самом конце тускло освещенного коридора. С тихим, протестующим скрипом отворив тяжёлые резные дверцы, Каору бесцеремонно отодвинул пыльные чехлы с одеждой и нажал на скрытую, абсолютно незаметную деревянную панель в задней стенке. Раздался тихий, хорошо смазанный механический щелчок, и тяжёлая панель плавно, с глубоким вздохом, отъехала в сторону, открывая проход в скрытое от посторонних глаз помещение. Это была тайная, просторная мансардная комната под самой крышей, о существовании которой в клане знали только покойный дед и сам Каору. За те полчаса, пока Ада стояла под обжигающими, почти горячими струями воды, отмывая тело и измученный разум от липкой тяжести Сибуи, Каору сотворил настоящее чудо преображения. Он застелил весь пол толстыми, невероятно мягкими пледами и вывалил на них целую гору гигантских подушек-пуфов, создавая исполинское, абсолютно уютное гнездо. По периметру комнаты, вдоль деревянных балок, он развесил электрическую гирлянду с тёплым, золотистым, приглушенным светом, которая мягко, по-волшебному разогнала вековой полумрак. На низком стеклянном журнальном столике он с идеальной, почти маниакальной аккуратностью разложил принесенные сокровища: коробочки с любимым клубничным «Поки», разноцветные сладкие моти, редкие хрустящие чипсы, мармеладных мишек и несколько запотевших баночек ледяной газировки. Рядом, на отдельный столик, он поставил две большие тарелки с аппетитным, свежеприготовленным салатом Цезарь. Венцом его творения стала огромная плазменная панель, висящая на противоположной стене. Каору пару раз щелкнул пультом, и на экране замелькали яркие, тёплые, до боли знакомые краски одного из самых забавных анимационных фильмов Хаяо Миядзаки — того самого, который они засматривали до дыр в глубоком, беззаботном детстве, когда главной геополитической проблемой их вселенной был вопрос о том, кому достанется последний кусок пиццы. Но не хватало последнего, самого важного штриха. Каору подошел к старому, рассохшемуся комоду в углу комнаты, бережно, с благоговением открыл нижний ящик и извлек на свет сокровища из прошлого. Большой, немного потертый от бесконечных объятий зелёный дракон с глупой, доброй мордочкой; пушистый, невероятно мягкий чёрный кот с яркими зелёными глазами; милый белый кролик; забавный енотик; смешная, нелепая коричневая какашка с выпученными глазами и хитрая чёрная лисица с красными, рубиновыми глазами-бусинами. Это были игрушки, которые Шиничиро, Эмма, Дракен, Баджи, Манджиро и он сам подарили Аде на её двенадцатый день рождения — последний абсолютно счастливый, безмятежный праздник до того, как их семья окончательно погрузилась в мрачный омут интриг и кровавых войн якудза. Каору аккуратно, с бесконечной нежностью усадил их в самом центре гнезда из подушек. Спустившись на второй этаж, он как раз успел застать Аду, выходящую из ванной в облаке ароматного пара. От девушки пахло дорогим шампунем с нотами персика и вишневого цвета. Влажные, чистые волосы слегка вились на кончиках. Без бинтов, в своей любимой безразмерной, уютной фланелевой пижаме, она выглядела такой хрупкой, юной и трогательно-домашней, что у Каору болезненно сжалось сердце. Рана на её всё ещё воспаленной губе была аккуратно обработана, а рубиновые глаза уже слипались от непреодолимой сонливости. Она машинально сделала шаг в сторону двери своей спальни, но Каору мягко, но властно перехватил её за запястье.       — Эй, подожди минуту. Тебе не туда, — с загадочной теплотой произнес он.       — Као, я сейчас отключусь и умру прямо здесь, на этом коврике... — жалобно, почти умоляюще простонала Ада, вяло пытаясь высвободить руку. — Отпусти меня к моей кровати, прошу тебя. Я хочу просто лечь и спать.       — Поверь мне на слово, то место, куда мы сейчас идём, тебе понравится в сто раз больше, — он лукаво, по-заговорщицки подмигнул и, не слушая дальнейших возражений, настойчиво потащил её за собой вверх по лестнице, на запретный третий этаж.       — Куда мы идём? Третий этаж? Каору, что за тайны мадридского двора в полтретьего ночи? — вяло бурчала брюнетка, едва поспевая за широким, энергичным шагом брата, пока он не остановился прямо перед старым, пыльным шкафом. Она недоумевающе нахмурилась, наблюдая, как брат открывает дверцы и бесцеремонно отодвигает в сторону висящую одежду.       — Добро пожаловать в Нарнию, принцесса, — торжественно, почти шёпотом произнёс Каору, легонько подталкивая её в образовавшийся тёмный проём. Ада осторожно, с замиранием сердца переступила порог, и все слова, крутившиеся у неё на языке, застряли в горле. Она оказалась в огромной, идеально спрятанной от всего враждебного мира мансардной комнате. Мягкий, золотистый, мерцающий свет гирлянд тысячами искр отражался в её расширившихся, наполненных изумлением глазах. Из колонок, подключенных к телевизору, доносилась весёлая, до щемящей боли знакомая мелодия из детства, а в воздухе витал сладковатый, дразнящий аромат клубничного молока и рисовых моти. Всё это пространство, созданное за полчаса, было похоже на безопасный, абсолютно изолированный от реальности волшебный бункер, куда не могли проникнуть ни жестокость Тосвы, ни холодные, циничные интриги их матери, ни кровавое, пугающее будущее.       — Я... я даже не знала о существовании этого места... — потрясенно, едва слышно выдохнула Ада, медленно, словно во сне, проходя вперед и боясь, что эта прекрасная иллюзия растает от одного неосторожного движения. Каору бесшумно, по-кошачьи подошёл к ней со спины. Он мило, с невероятной, всепоглощающей братской нежностью улыбнулся, крепко обвил своими сильными руками её плечи, прижимая к себе, и уютно, по-свойски положил подбородок прямо на её всё ещё влажную макушку.       — В нашем доме, полном тайн, должно быть место, где можно спрятаться ото всех. Даже от самих себя, — тихо, проникновенно ответил он, успокаивающе покачивая её из стороны в сторону. — Я готовил его специально для тебя, мелкая. Ада затаила дыхание. Её затуманенный взгляд скользнул по стеклянному столику, усыпанному её самыми любимыми, строго запрещенными в повседневном рационе «принцессы» сладостями. А затем её глаза опустились на ворох подушек в центре комнаты. Там, в ожидании, сидели они. Её старые, плюшевые, пушистые друзья. Стена наигранного хладнокровия и преждевременной взрослости, которую Ада выстраивала вокруг себя долгие два года, рухнула в одно мгновение. Глаза девушки невольно наполнились жгучими, горячими слезами, но это были слёзы абсолютно кристального, незамутненного, детского счастья. Из её груди вырвался восторженный, высокий, почти визгливый писк.       — Мой дракоша! Мой котик! О Боже, тут все мои, все здесь! — взвизгнула Ада, и её голос сорвался от нахлынувших эмоций. Она ловко вывернулась из объятий Каору и, напрочь забыв про усталость, больную губу и образ «Ледяной Принцессы», просто засияла изнутри. Её лицо озарилось такой лучезарной, такой ослепительно искренней улыбкой, какой Каору не видел с тех самых пор, как они уехали из Сибуи. Она резко развернулась к опешившему от такой реакции брату, бросилась ему на шею, повиснув всем своим небольшим весом, и принялась звонко, безостановочно расцеловывать его лицо — в обе щёки, в лоб, в нос.       — Спасибо, спасибо, спасибо тебе! Као, ты самый лучший, самый замечательный брат во всей вселенной! Я тебя обожаю! — восторженно щебетала она, покрывая его лицо быстрыми, радостными, хаотичными поцелуями.       — Эй! А ну пусти! Пусти, маленький монстр! — Каору громко, заразительно засмеялся в ответ. Он крепко обхватил её за талию, чтобы не потерять равновесие, и начал смешно, наигранно уворачиваться от её благодарной атаки, мотая головой из стороны в сторону и зажмуриваясь.       — Моя репутация грозного и беспощадного Демона Уэно окончательно и бесповоротно разрушена! Меня зацеловала насмерть собственная мелкая сестра! Караул! Спасите! — хохотал он, пока Ада с удвоенной силой продолжала свою сладкую месть, смеясь в ответ так звонко и беззаботно, что казалось, в этой тайной комнате, спрятанной от всего мира, прямо сейчас зажглось их личное, рукотворное солнце. В эту ночь, спрятавшись за дверцей старого шкафа, за пеленой из золотистых огней и плюшевых воспоминаний, они не были главой мафиозного клана и его теневым стратегом. Они были просто Каору и Адой — братом и сестрой, которые, пройдя через ад Сибуи, наконец-то получили назад свой самый драгоценный, давно украденный у них судьбой артефакт — маленький, хрупкий кусочек детства. Они устроились в самом сердце этого импровизированного, тщательно обустроенного убежища — уютного гнезда, сотканного из пушистых пледов, многослойных одеял и вороха разбросанных в художественном беспорядке подушек. Это пространство, пусть и носило спонтанный характер, было пропитано абсолютной, непоколебимой безопасностью. Ада забралась с ногами на мягкое покрывало, по-домашнему натянув ткань просторной пижамы на поджатые колени, инстинктивно стремясь сохранить тепло и замкнуться в собственном уюте. Каору опустился рядом, вытянув свои длинные ноги и тут же, с уверенной непринужденностью, по-хозяйски закинул руку на её плечи. Властным, но бесконечно бережным движением он притянул сестру к своему тёплому боку, и она ощутила, как исходящее от него ровное, глубокое тепло прогоняет остатки напряжения. Второй рукой он вскрыл шуршащую пачку чипсов, и этот простой, земной звук стал финальным аккордом, завершившим их маленький ритуал отрешения от реальности. На огромной плазме разворачивалась яркая, добрая анимационная история — волшебное полотно, наполненное магией, светом и невероятно обаятельными, забавными существами. Пространство мансарды пропитывали густые, обволакивающие ароматы: сладкий запах тёплого клубничного молока, тягучая карамельная патока и тонкий, едва уловимый, но очень отчетливый запах абсолютной безмятежности. На какой-то застывший, почти сакральный момент Аде показалось, что само время за пределами стен этой мансарды остановило свой неумолимый бег. Перестало существовать всё то, что терзало её разум и душу за этими стенами. Не было ни Тосвы с его жестокими интригами, ни давящей, удушающей тени якудза, ни леденящего кровь воспоминания об окровавленном Дракене на асфальте, ни обжигающего, сводящего с ума поцелуя Манджиро, оставившего шрам на её психике. Была только эта реальность, сотканная из золотистого света тёплых гирлянд, тающего вкуса сладких моти на языке и надежного, монолитного плеча брата, за которым она была как за каменной стеной. На экране забавный, пухлый лесной дух, окончательно потеряв равновесие, с комичной грацией неуклюже покатился кубарем с холма, увлекая за собой стайку пищащих чёрных сажинок. Каору не выдержал. Он запрокинул голову и звонко, абсолютно искренне и невероятно счастливо рассмеялся. В этом смехе не было ни одной молекулы той свинцовой тяжести, что он ежедневно носил на своих плечах под гнетом репутации «Демона Уэно». Его глаза, превратившиеся в изящные полумесяцы, засияли в мягком полумраке комнаты каким-то новым, молодым светом. Всё его лицо волшебным образом разгладилось, сбросив с себя налет вечной настороженности и циничной жестокости, став удивительно светлым и юным — лицом простого двадцатипятилетнего парня, чей самый страшный грех заключается лишь в случайно прогулянной работе, а не в реках пролитой крови. Ада замерла. Надкусанная палочка «Поки» застыла в её руке, забытая и ненужная. Медленно, почти завороженно она повернула голову и с щемящей, почти болезненной нежностью, идущей из самой глубины её существа, залюбовалась его профилем. В груди разлилось золотое, согревающее чувство, настолько мощное и переполняющее, что на глаза вновь, помимо её воли, навернулись непрошеные слёзы. Они не были слезами печали; это была реакция на чистую, неподдельную любовь.       «Рядом с ним я забываю обо всём, — пронеслось в её голове тихим, откровенным шепотом, голосом, который она редко позволяла себе слышать. — Даже о том, что я из другой вселенной». Это была её величайшая, самая глубокая и пугающая тайна. Тайна, объяснявшая, почему её разум был острее лезвия катаны, откуда она знала грядущие события с пугающей достоверностью, откуда ей был известен неумолимый, жестокий ход «канона» и как она могла выстраивать свои гениальные, многоходовые стратегии, спасая тех, кто был обречён умереть на страницах оригинальной истории. Истина заключалась в том, что она переселилась в этот мир с полным грузом памяти о прошлой жизни, о другой, далекой реальности, где Токийская Свастика была лишь вымышленной историей на страницах манги. Но все эти сакральные знания, всё это сверхъестественное, почти божественное понимание мироустройства меркло и разбивалось вдребезги, словно хрупкая фарфоровая чашка, перед лицом одного-единственного, простого и неопровержимого факта: Каору был реален. Каору являлся самым важным человеком в её жизни. Он не был просто персонажем, строкой в сюжете или сценарной функцией — он был её кровью, её душой, её ахиллесовой пятой и главным сокровищем. Тем самым человеком, что удерживал её хрупкую психику на плаву в бушующем океане этого жестокого криминального мира. Он заставлял её чувствовать себя живой, заставлял её искренне, до колик в животе, смеяться. Только ему она позволяла сбросить с себя тяжелую, многослойную броню «Ледяной Принцессы» и побыть просто счастливой, слабой, уязвимой — похожей на обычного ребёнка, которым она, по сути, и являлась. Брат был её абсолютной опорой и тем самым ослепительным маяком, что раз за разом вытягивал её из липкой, пожирающей тьмы преступного мира, не давая ей утонуть в пучине отчаяния. И именно поэтому, существуя в этом мире, в этой безжалостной вселенной, где смерть ходила за ними по пятам, где она дышала им в затылок, Ада панически, до тошноты и животного, леденящего душу ужаса, боялась его потерять. Её блестящий, острый как скальпель ум мог за секунды просчитать сотни вероятностных вариантов спасения Майки, Баджи или Дракена, но одна лишь мысль о том, что что-то необратимое может случиться с Каору, моментально парализовывала её, отключая все аналитические способности. Если она потеряет его... смысл просто испарится. Весь этот мир, все эти спасенные судьбы, вся эта борьба потеряют для неё всякое значение, превратившись в пустую декорацию. Она сгорит дотла, не оставив после себя даже пепла. Почувствовав на себе её долгий, почти гипнотический, пристальный взгляд, парень повернул голову. Смешинки всё ещё плясали в его тёмно-красных глазах, но взгляд быстро сменился на понимающий. Заметив её влажный, переполненный сильнейшими эмоциями взгляд, он всё понял без единого слова. Их взаимопонимание давно вышло на тот уровень, где вербальное общение было излишним. Брат мягко, ободряюще улыбнулся, протянул свою большую, тёплую ладонь и ласково, по-домашнему потрепал её по коротким, всё ещё немного влажным после ванны прядям. А затем, движением полным решимости, прижал её к себе еще крепче, надежнее, словно закрывая собой от всех существующих и грядущих невзгод мира. Ада тепло, благодарно улыбнулась в ответ. Она послушно прижалась щекой к его груди, слушая ровный, успокаивающий стук его сердца — ритм, который был для неё лучшей симфонией из возможных. Закрыв глаза, она инстинктивно потянулась руками вперед и подтянула к себе в охапку все те дорогие сердцу плюшевые игрушки, что Каору заботливо, с особой братской педантичностью, усадил в центре их подушечного форта. Под её тонкими, чувствительными пальцами оказался мягкий мех и нежный плюш. Ей не нужно было даже открывать глаза, чтобы узнать каждую из них. Память хранила историю происхождения этих сокровищ до мельчайших деталей. Вот пушистый чёрный кот с большими, дерзкими зелёными глазами — подарок от Каору, который он тогда долго и смущенно прятал за широкой спиной, прежде чем сунуть ей в руки с напускной небрежностью и словами: «Он такой же наглый, как ты». Вот забавный, немного несуразный зелёный дракон от Шиничиро, от которого, казалось, даже сквозь годы, проведенные вдали от мастерской, исходил едва уловимый, ностальгический аромат машинного масла и хороших сигарет. Вот невероятно мягкий, зефирно-белый кролик с длинными, обвислыми ушами от Эммы — в тот день младшая Сано пищала от восторга едва ли не громче самой именинницы, бережно и трогательно заплетая Аде косички, вплетая в них ленты и свое искреннее восхищение. Пальцы девушки наткнулись на что-то округлое и откровенно странное. Это была забавная, плюшевая, широко улыбающаяся коричневая какашка. Губы Ады сами собой растянулись в широкой, ностальгической улыбке. Она прекрасно, в мельчайших красках помнила этот комичный момент: как Баджи Кейске торжественно вручал ей это плюшевое недоразумение, а его лицо при этом было красным как спелый помидор от дикого, едва сдерживаемого хохота, сотрясавшего всё его тело. Он корчился от смеха, пока Дракен, сурово поджав губы, не отвесил ему тяжёлый, звонкий подзатыльник за столь идиотский и неподобающий подарок девочке. Сам же Дракен, этот суровый, высокий и вечно серьёзный Кенни, с абсолютно невозмутимым, каменным лицом профессионального бойца вручил ей очаровательного, пузатого плюшевого енота. И только Ада, всегда отличавшаяся феноменальной наблюдательностью, видела, как от смущения у него предательски пылали кончики ушей. И вот... её ладонь скользнула по гладкому, блестящему искусственному меху. Игрушка от Майки. Это была потрясающе красивая, изящная чёрная лисичка с хитрыми, сверкающими глазами-бусинками и невероятно пушистым, богатым хвостом. Манджиро тогда долго молчал, прежде чем передать её в руки Ады. Он смотрел на неё своими чёрными, бездонными, нечитаемыми глазами и тихо, но очень весомо произнес: «Она хитрая, красивая и всегда получает то, что хочет. Прямо как ты, Ада». В тот момент эти слова прозвучали и как комплимент, и как предсказание. Под тихое, уютное бормотание телевизора, транслирующего забавные злоключения лесных духов, и нежное, ритмичное поглаживание руки брата по её плечу, девушка сделала глубокий вдох и с головой, без остатка погрузилась в тепло тех светлых воспоминаний. В тот далекий, залитый ярким ноябрьским солнцем день, когда ей стукнуло двенадцать. День, когда мир ещё не треснул по швам, когда они все вместе дурачились на заднем дворе додзё семьи Сано, поедали огромный торт, мазали друг друга кремом без оглядки на статус и правила, и когда счастье казалось таким простым, кристально искренним и абсолютно бесконечным. Мягкий, приглушенный свет гирлянд в тайной мансарде начал медленно тускнеть перед внутренним взором Ады, растворяясь в волнах памяти и уступая место яркому, искристому утреннему свету из прошлого. Сладковатый запах моти и клубничного молока сменился морозной, бодрящей свежестью ноябрьского утра. Ада прикрыла глаза, крепче прижимая к груди плюшевые игрушки, и ткань реальности окончательно растворилась, подчиняясь её воле и перенося её сознание на три года назад. Ей снова было одиннадцать, переходящие в двенадцать. Вернее, в то самое утро ей официально исполнялось двенадцать.

***

      Это был конец ноября. Токио за окном кутался в зябкий, полупрозрачный утренний туман, предвещающий скорое наступление зимы, но в огромной, просторной спальне Ады, расположенной в поместье Сано, царили тепло и абсолютный, нерушимый покой. Стояло раннее утро; солнце только-только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в нежные персиковые и лиловые тона. Его робкие, ещё не набравшие полную силу лучи осторожно пробивались сквозь щель между плотными бархатными шторами, рисуя на тёмном, до блеска отполированном паркете длинные золотистые дорожки. Ада спала глубоким, безмятежным сном ребёнка, чья жизнь еще не была отравлена кровью, интригами якудза и парализующим страхом за жизни близких. Она лежала на животе, забавно и мило посапывая во сне, зарывшись носом в белоснежные пуховые подушки. В её позе и дыхании не было ни намека на готовность к бою, ни следа гипербдительности будущей «Ледяной Принцессы» — только абсолютная, расслабленная безопасность и всепоглощающий уют. Эту хрустальную, сонную тишину разорвал звук, по своей мощи похожий на локальное землетрясение. Тяжёлые деревянные двери её спальни распахнулись с таким оглушительным грохотом, будто их снесли с петель ураганом. Тишина разлетелась на тысячи сверкающих осколков от многоголосого, оглушительного, но радостного вопля:       — С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!!! Уэно подскочила на кровати так резко, словно в матрас ударила молния. Сердце с перепугу забилось где-то в горле, а глаза были широко, почти комично распахнуты в панике. Она судорожно пыталась сфокусировать зрение, но спросонья мир плыл, двоился и кружился в бешеном танце. Вид у юной именинницы был донельзя уморительный. Её длинные, густые чёрные волосы — тогда ещё струящиеся шёлковой волной ниже лопаток, задолго до того, как она прагматично и дерзко обрежет их под строгий пикси-боб — спутались за ночь в невероятное, пышное воронье гнездо, торчащее во все возможные стороны. Любимая шёлковая пижама безбожно помялась и сползла с одного хрупкого плеча, обнажая линию ключицы, а на правой щеке ярко и отчетливо отпечатался красный след от складок наволочки. Она сидела посреди скомканных одеял, часто моргая, словно маленькая сонная сова, и отчаянно пыталась осознать, почему её комната внезапно наполнилась орущей, визжащей и смеющейся толпой. Во главе этого организованного хаоса стоял сияющий, как начищенная монета, Каору. Он держал в руках огромную хлопушку и выглядел до неприличия бодрым и жизнерадостным для столь раннего часа. Но не успела Ада даже возмущенно открыть рот, чтобы отругать брата за эту инфарктную побудку, как тишину разрезал звонкий, бесцеремонный и абсолютно счастливый смех Манджиро. Майки, которому тогда тоже было всего двенадцать, даже не подумал тормозить у порога. С боевым кличем «Банзай!» он с разбегу взлетел в воздух и, словно светловолосое пушечное ядро, пущенное из катапульты, перелетел через половину комнаты. Он с размаху приземлился прямо на кровать, заваливаясь на растерянную девочку всем своим пусть и небольшим, но уже сильным весом, придавливая её к матрасу и окончательно запутывая в пуховом одеяле.       — Сано! Ты её сейчас раздавишь, придурок! — радостно завопил Баджи, но вместо того, чтобы помочь, сам с диким гиканьем плюхнулся на кровать с другой стороны, вызвав эффект батута. Кейске без зазрения совести, с хулиганским восторгом схватил Аду за её растрепанные волосы и принялся взлохмачивать их еще сильнее, превращая прическу в абсолютную, не подлежащую восстановлению катастрофу. Началась настоящая, безумная куча-мала. Каору с хохотом дернул за шнурок, и над кроватью раздался громкий хлопок — на головы ребят обрушился настоящий золотой дождь из блестящего золотого и красного конфетти, которое мгновенно запуталось в волосах и одежде. Эмма, звонко смеясь и прижимая ладони к щекам, запрыгнула следом, пытаясь аккуратно обнять подругу, но в итоге просто грациозно навалилась сверху на барахтающегося Баджи. Даже всегда серьёзный, долговязый Дракен, возвышавшийся над ними, не остался в стороне: он подошёл к кровати, философски хмыкнул и бесцеремонно стянул с Ады остатки спасительного одеяла, заявляя своим низким, вибрирующим басом, что «старушкам-именинницам спать до обеда не положено». Шиничиро, мудро оценив обстановку, остался стоять в дверях, прислонившись плечом к косяку. Он сложил руки на груди и с невероятно тёплой, мягкой, почти отцовской улыбкой наблюдал за этим сумасшедшим домом, позволяя детям наслаждаться моментом чистой, незамутненной радости. Ада, наконец-то придя в себя после сонного шока, начала отчаянно, но безрезультатно отбиваться. Она смеялась так сильно, что у неё перехватило дыхание, а на глазах выступили слёзы чистого счастья.       — Слезь с меня, тяжёлый придурок! — визжала она, упираясь ладонями в грудь Майки и пытаясь спихнуть с себя хохочущего мальчика, который мёртвой хваткой вцепился в неё, коварно и безжалостно щекоча её рёбра.       — Не-а! Это праздничный захват, именинница не имеет права сопротивляться! — радостно констатировал Манджиро, нависая над ней. Он смотрел на её заспанное, растрепанное, раскрасневшееся лицо своими сияющими чёрными глазами, в которых тогда не было ни капли той пожирающей, пугающей тьмы, с которой Ада так отчаянно боролась сейчас.       — Ты похожа на помятую, сердитую сову, Ада-чан! Самая красивая сова на свете. Они все тискали её, обнимали, трепали за щёки и перебивали друг друга, наперебой выкрикивая поздравления. Воздух в комнате искрился от их смеха, от шуршания конфетти и абсолютной, безоговорочной, всепоглощающей любви. В той маленькой, герметичной вселенной её спальни не было места для боли или страха перед будущим. Брюнетка видела, как ярко и счастливо сияют глаза Каору, когда он помогал ей аккуратно вытаскивать из волос запутавшиеся блестки. Видела трогательную заботу в жестах Эммы. Чувствовала крепкие, надежные, поддерживающие руки Дракена и Баджи. И чувствовала обжигающее, искреннее тепло Манджиро, который смеялся так близко, что его дыхание касалось её щеки со смешным, розовым следом от подушки. В тот момент это и было абсолютное счастье, застывшее в янтаре времени. Когда первый, самый бурный и неконтролируемый шквал утренних поздравлений наконец схлынул, оставив после себя лишь разворошенную постель, повсеместно рассыпанное конфетти и лёгкое, приятное головокружение от переизбытка эмоций, Каору взял ситуацию в свои руки. Он выпрямился во весь рост, возвышаясь над этой живописной кучей-малой, и с властной, не терпящей возражений интонацией, которую он обычно приберегал для отдачи приказов в Уэно, скомандовал:       — Всё, сворачиваемся. Дайте ей хотя бы пять минут, чтобы проснуться и привести себя в порядок. Марш вниз, поможете Шину с приготовлениями. Спорить с Каору в такие моменты не рисковал никто, даже вездесущий и нахальный Баджи. Манджиро, бросив на Аду многозначительный взгляд, в котором читалось обещание скорого продолжения веселья, легко и пружинисто спрыгнул с кровати. Следом за ним, продолжая беззлобно пихаться и пересмеиваться, удалились и остальные. Эмма, проходя мимо, быстро чмокнула подругу в растрепанную макушку и прошептала: «Я приготовила тебе особенное платье, спускайся скорее!». Дракен молча поднял с пола сброшенное одеяло и аккуратно положил его на край кровати — жест, говоривший о его заботе громче любых слов. Комната опустела, и в ней воцарилась та особенная, звенящая тишина, что наступает после отгремевшего урагана. Солнечные лучи за окном набрали силу и теперь уверенно, настойчиво заливали спальню ярким золотом. Ада ещё несколько мгновений сидела неподвижно, приходя в себя и позволяя широкой, счастливой улыбке окончательно закрепиться на её лице. Затем она откинула одеяло, свесила босые ноги на тёплый паркет и, всё ещё ощущая лёгкую, приятную дрожь в теле от щекотки и смеха, направилась в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок и встретить этот день во всеоружии. Когда спустя четверть часа Уэно спустилась по широкой деревянной лестнице на первый этаж поместья Сано, её встретила атмосфера, совершенно преобразившаяся по сравнению с обычным, размеренным укладом этого дома. Огромная гостиная, примыкавшая к просторной кухне, была наполнена теплом, светом и теми неповторимыми, щекочущими ноздри ароматами, что бывают только в доме, где готовятся к большому и радостному празднику. Шиничиро, закатав рукава своей неизменной тёмной рубашки, колдовал у плиты. Он с завидной, почти профессиональной сноровкой переворачивал пышные, золотистые панкейки на большой чугунной сковороде, и от них исходил тот самый божественный, сливочно-ванильный аромат, что мгновенно пробуждал зверский аппетит. Рядом, на столешнице из тёмного дерева, уже выстроились в ряд многочисленные пиалы и тарелочки: свежие, мытые до блеска ягоды — малина, черника, нарезанная тонкими ломтиками клубника, хрустящие вафельные трубочки, шоколадная паста, несколько видов джема и целая гора пышных, белоснежных взбитых сливок в глубокой керамической миске.       — С днём рождения, лисичка, — произнес Шиничиро, оборачиваясь через плечо и одаривая её той самой тёплой, чуть усталой, но безгранично доброй улыбкой, которую она так ценила. — Садись, сейчас будем завтракать. У нас сегодня большая программа. Ада хотела было вежливо возразить, сказать, что не стоило так суетиться, но её перебил громкий, полный энтузиазма голос Баджи, который влетел в кухню с огромной охапкой ярких, разноцветных воздушных шаров. Они бились о дверные косяки, цеплялись за люстру и грозили в любой момент утянуть самого Кейске под потолок.       — Смотри, что я достал! — прокричал он, сияя своей фирменной, слегка безумной улыбкой. — Мы украсим задний двор так, что соседи ослепнут!       — Если ты их не перестанешь дергать, они лопнут еще до начала праздника, — флегматично заметил Дракен, входя следом с аккуратной стопкой скатертей и пледов в руках. Его спокойная уверенность и способность организовывать пространство действовали на всеобщий хаос как отрезвляющее, умиротворяющее лекарство. Пока старшие ребята занимались украшением двора и подготовкой площадки для игр, Эмма ухватила Аду за руку и с заговорщицким видом потащила её обратно наверх, в спальню. Там, на кровати, уже лежало обещанное «особенное платье». Это было очаровательное, воздушное творение из нежно-лавандового шёлка и тончайшего кружева, с пышной, но легкой юбкой до колен и аккуратным атласным бантом на талии. Рядом красовались новые, явно купленные специально к этому дню туфельки и маленькая бархатная коробочка, в которой обнаружился изящный серебряный браслет с крошечной, сверкающей подвеской в виде снежинки.       — Это от меня и Шиничиро, — смущенно и гордо произнесла Эмма, помогая Аде справиться с многочисленными пуговицами на спине платья. — Мы его вместе выбирали. Ты в нём будешь как принцесса из тех сказок, что мы так любим читать. Ада стояла перед высоким, в полный рост, зеркалом и смотрела на своё отражение. Из зеркала на неё смотрела уже не та сонная, растрепанная девчонка, что проснулась полчаса назад от крика «Банзай!». Теперь это была юная леди с гладко расчесанными, блестящими под утренним солнцем волосами, в платье, что сидело на ней так, словно было сшито феями-портнихами из волшебной страны. В груди вновь разлилось то самое тёплое, золотое чувство благодарности и любви к этим людям, что стали её семьей. Когда она вновь спустилась вниз, её встретил дружный, восхищенный хор голосов. Даже Майки, который в свои двенадцать лет редко удостаивал кого-то развернутыми комплиментами, присвистнул и громко заявил, что «так и быть, сегодня она выглядит круче, чем он». Это был высший балл в его личной шкале оценок. Завтрак прошёл шумно, весело и обильно. Панкейки, щедро политые кленовым сиропом и украшенные шапками из взбитых сливок, исчезали с тарелок с космической скоростью. Баджи и Майки устроили импровизированное соревнование, кто съест больше, и Шиничиро пришлось в срочном порядке замешивать дополнительную порцию теста. Каору, сидя рядом с сестрой, подкладывал ей лучшие кусочки клубники и следил, чтобы её стакан с тёплым молоком всегда был полон. Эмма увлеченно рассказывала о том, какие именно игры запланированы на день, перебивая саму себя от восторга. Но настоящая магия этого дня началась после завтрака, когда вся компания, наконец, высыпала на широкий, хорошо ухоженный задний двор поместья Сано. Ноябрьское солнце, преодолев утреннюю дымку, сияло теперь ярко и празднично, окрашивая пожелтевшие листья старого клёна в центре двора в оттенки чистого золота и меди. Воздух был свеж, прозрачен и наполнен той особой, бодрящей прохладой, что бывает только глубокой осенью на пороге зимы. То, что они увидели, поражало воображение. Дракен, Баджи и Каору, пока остальные завтракали, успели совершить настоящее чудо. Задний двор преобразился в импровизированный, но оттого не менее великолепный праздничный зал под открытым небом. Между стволами деревьев были натянуты гирлянды из ярких флажков и тёплых, мягко светящихся лампочек, которые пока не горели, но обещали выглядеть волшебно с наступлением вечера. Повсюду пестрели те самые разноцветные шары, что притащил Баджи. Была установлена длинная скамья, накрытая клетчатой скатертью, на которой уже ждали своего часа кувшины с прохладным соком, вазы с фруктами и огромный, накрытый прозрачным колпаком торт — главная интрига дня. Несколько пледов были расстелены прямо на еще не до конца пожухшей траве, образуя уютные островки, где можно было передохнуть после активных игр.       — Это... невероятно, — выдохнула Ада, оглядывая открывшуюся её взору картину. Она медленно прошла в центр двора, чувствуя, как под ногами шуршит разноцветный ковёр из опавших листьев.       — Это только начало, Ада-чан! — крикнул Манджиро, который уже стоял у импровизированной стартовой линии, которую он начертил мелом на широкой садовой дорожке. В руках он держал большой, слегка потрепанный на вид, но явно очень прочный мешок.       — Мы начинаем с самого главного соревнования! Забеги в мешках! Я буду судьей, так что можешь не надеяться на победу, если не подкупишь меня заранее!       — Майки, ты же даже не участвуешь, какой из тебя судья! — возмутился Баджи, который уже деловито залезал в другой мешок, явно намереваясь дать бой любому, кто осмелится бросить ему вызов.       — Самый справедливый, — отрезал Манджиро с той непоколебимой, королевской уверенностью, что всегда ставила точку в любых спорах. — Первый забег: Баджи против Дракена! Проигравший моет посуду после торта! Дракен, который до этого спокойно поправлял гирлянду, лишь тяжело вздохнул, но возражать не стал. Он принял вызов с тем молчаливым, стойким достоинством, что было присуще ему во всём. Через минуту он уже стоял в мешке, возвышаясь над Баджи почти на голову, и готовился к старту. Эмма, прыгавшая от нетерпения, вызвалась быть «стартовой сиреной». Каору встал рядом с Адой, положив руку ей на плечо, и они вместе, смеясь и подбадривая участников, наблюдали за этим феерическим зрелищем. Две высокие, нелепые фигуры в мешках неуклюже запрыгали по дорожке, поднимая в воздух фонтанчики пыли и сухих листьев. Баджи, за счёт своей взрывной энергии и полного отсутствия инстинкта самосохранения, вырвался вперёд, но на полпути споткнулся о собственную же ногу и, издав комичный вопль, кубарем покатился в кучу листьев, сбив с ног и невозмутимого Дракена, который просто не успел увернуться. Взрыв хохота, прокатившийся по двору, был такой силы, что с ближайшего дерева сорвалась стайка испуганных воробьев. Ада смеялась до слёз, до колик в животе, прижимая ладони к пылающим щекам. Она видела, как Баджи, выбравшись из лиственного плена, с возмущением тыкал пальцем в Дракена, утверждая, что тот применил запрещенный приём, а Дракен, отряхивая с волос сухие листья, спокойно парировал, что запрещенный приём — это безмозглая атака камикадзе. День катился своим чередом, плавно перетекая из одного веселого безумства в другое. После забегов в мешках последовали парные гонки с воздушными шарами, которые нужно было удержать между лбами, не касаясь их руками. Пара Эммы и Ады двигалась слаженно и грациозно, пока пара Майки и Баджи с громкими препирательствами не врезалась в ствол старого клёна, лопнув свой шар и вызвав новую волну всеобщего смеха. Каору отвечал за музыкальное сопровождение, притащив из дома старый портативный проигрыватель Шиничиро и поставив пластинку с веселыми, зажигательными мелодиями. Шиничиро, сидя на скамейке со стаканом горячего чая в руках, наблюдал за всем этим великолепием с выражением глубокого, искреннего удовлетворения на лице. Для него, человека, который уже тогда нёс на своих плечах бремя ответственности за многих людей, эти моменты простого, детского счастья были драгоценны. Он видел, как его младшая сестра Эмма расцвела в компании Ады, как лучший друг и правая рука Майки оттаял душой, превратившись из маленького гения боевых искусств в обычного взбалмошного мальчишку. Ближе к полудню, когда солнце достигло зенита, а участники праздника изрядно запыхались и проголодались, настало время главного события — торта. Уэно-старший торжественно, под звуки воображаемых фанфар, снял прозрачный колпак с кондитерского шедевра, и Ада ахнула. Это был торт, о котором она упомянула лишь однажды, мимолетом, несколько недель назад. Двухъярусный, покрытый белоснежной, глянцевой глазурью, которая переливалась на солнце подобно первому снегу. По бокам его украшали искусно выполненные сахарные фигурки: крошечный чёрный котик, изящная лисичка, забавный дракон и еще несколько зверушек, отдаленно напоминавших енота и кролика. А на вершине, в центре композиции, красовалась главная фигурка — маленькая девочка с длинными чёрными волосами и в лавандовом платье, окруженная хороводом своих сахарных друзей.       — Као... — прошептала она, поворачиваясь к брату. Её глаза вновь предательски защипало от подступающих слёз. — Это же тот самый... я думала, ты забыл.       — Я ничего не забываю, когда дело касается тебя, — тихо ответил Каору, слегка сжимая её плечо. В его голосе не было и тени рисовки, лишь сухая, братская констатация факта. — Кондитерская три недели работала над эскизом. Так что даже не вздумай не доесть свой кусок. Манджиро, который уже стоял наготове с ножом для торта, не дал моменту стать слишком сентиментальным. Он по-хозяйски вручил нож Аде, обхватил её ладонь своей, помогая сделать первый, самый важный надрез.       — Загадывай желание, — скомандовал он ей на ухо. — И только попробуй сказать, что не веришь в эту чушь. Сегодня всё работает. Брюнетка закрыла глаза. В этот раз она не стала загадывать что-то глобальное — не спасение мира, не победу над всеми врагами. Она загадала, чтобы этот день никогда не заканчивался. Чтобы эти моменты, эти улыбки и этот смех навсегда остались выжженными в ткани мироздания, как напоминание о том, ради чего стоит жить. Лезвие ножа плавно вошло в нежную мякоть торта, и над двором разнеслись дружные, радостные аплодисменты. Все принялись наперебой расхватывать тарелки с кусками, обильно украшенными кремом и сахарными фигурками. Ели кто как: цивилизованно, с ложечек — Эмма, Шиничиро и Каору; с аппетитом, но аккуратно — Дракен; и совершенно по-варварски, руками и в два укуса — Баджи и Манджиро, которые тут же затеяли шуточную драку на деревянных мечах-спорках. После торта всеобщее внимание переместилось на подарки. Каждый из гостей вручал Аде свой сюрприз с той неповторимой, индивидуальной манерой, что так точно отражала их характеры. Именно тогда она получила те самые игрушки, что сейчас, три года спустя, грели её душу в тишине мансарды: наглого чёрного кота, зефирного кролика, сурового енота, зелёного дракона, лисицу и даже ту самую нелепую коричневую какашку, вручение которой обернулось грандиозным скандалом и всеобщей потасовкой. Когда солнце начало медленно клониться к горизонту, окрашивая небо в насыщенные оранжевые и розовые тона, наступило время для последней, самой спокойной и уютной части праздника. Все собрались на расстеленных пледах в центре двора. Сано-старший развёл в специально подготовленной чаше небольшой, уютный костер, и его живое, танцующее пламя загипнотизировало всех собравшихся. Дракен и Шиничиро, сменяя друг друга, рассказывали какие-то истории из своего детства в додзё. Эмма, утомленная долгим днём, задремала, положив голову на колени Аде, и та бережно перебирала её мягкие светлые волосы, боясь пошевелиться. Каору и Майки сидели по обе стороны от именинницы, словно два стража, и их присутствие дарило чувство абсолютной, непробиваемой защищенности. Вечер опустился на поместье Сано мягко и безмолвно. Зажглись те самые тёплые, золотистые гирлянды, развешанные по деревьям, и двор погрузился в атмосферу настоящей, чарующей сказки. Ада сидела, закутанная в плед, смотрела на огонь костра, на лица самых дорогих ей людей, освещенные его отблесками, и чувствовала, как внутри неё, глубоко-глубоко, зарождается и крепнет абсолютная, непоколебимая уверенность. Она не знала тогда, какие испытания приготовит им грядущее. Не знала о крови, что прольется на асфальт, о предательствах, о той чудовищной тьме, что поселится в глазах Манджиро. Но именно этот день, этот кристально чистый, наполненный любовью момент стал той самой точкой опоры, что впоследствии удержит её рассудок на краю пропасти. Воспоминание о том, что она была не просто «Ледяной Принцессой» или гениальным стратегом — она была частью семьи. Семьи, которую она поклялась защищать любой ценой, даже ценой собственной души. Когда последние оранжево-розовые мазки заката окончательно растворились в густой, иссиня-чёрной синеве ноябрьского неба, а прохлада из легкой, бодрящей свежести превратилась в самый настоящий, пробирающий до костей холод, праздник на заднем дворе начал естественным образом угасать. Веселая, бесшабашная энергия, что бурлила и пенилась здесь весь день, постепенно уступала место приятной, томной усталости. Костёр в каменной чаше, ещё недавно плясавший высокими, жадными языками пламени, теперь притих, превратившись в мерцающее, подернутое седым пеплом золото углей, от которых исходило мягкое, убаюкивающее тепло. Первой сдалась Эмма. Разомлев от долгого дня, переполненная впечатлениями и сытным угощением, она сама не заметила, как её голова, покоившаяся на коленях у Ады, стала тяжелее, а дыхание — глубоким и размеренным. Ее светлые, спутанные ветром и играми волосы рассыпались по подолу лавандового платья именинницы, а маленькая ладошка так и осталась сжимать край пледа, которым их обеих заботливо укрыл Кен. Шиничиро, который в этот момент заканчивал свой рассказ о том, как они с Каору в детстве случайно разбили любимую вазу деда, заметил это первым. Он замолчал на полуслове, и его обычно серьёзное, отмеченное печатью преждевременной зрелости лицо озарилось совершенно особенным, безгранично нежным выражением, какое бывало у него только при взгляде на младшую сестру. Он поднялся со своего места, двигаясь с той мягкой, кошачьей грацией, что была свойственна всем Сано, и бесшумно приблизился к девочкам.       — Похоже, наша маленькая фея сегодня натанцевалась и насмеялась до полного изнеможения, — произнес он едва слышным, ласковым шепотом, чтобы не потревожить сон сестры. Его тёплые чёрные глаза, в которых все еще плясали отблески умирающего костра, встретились с глазами Ады.       — Позволь мне. С этими словами он невероятно бережно, словно величайшую драгоценность, поднял Эмму на руки. Девочка что-то неразборчиво пробормотала во сне, потерлась щекой о его плечо и тут же затихла, найдя самое безопасное и родное место в мире. Шиничиро уже собирался уходить, когда вдруг остановился, чуть склонился к всё ещё сидящей на пледе Аде и мягко, почти невесомо коснулся губами её растрепанной макушки.       — С днём рождения, Ада, — прошептал он в её чёрные волосы. В этом коротком, сдержанном жесте и паре простых слов было заключено столько братской любви, принятия и немого обещания всегда быть рядом, что у девочки на мгновение перехватило горло. Она благодарно кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и проводила взглядом его высокую, удаляющуюся к дому фигуру с мирно спящей Эммой на руках. Он уносил с собой часть дневного тепла, но оставлял взамен чувство глубокого, умиротворяющего покоя. Сразу после ухода Сано на заднем дворе воцарилась атмосфера сворачивающейся вечеринки. Рюгуджи, который весь день был оплотом спокойствия и организации, первым делом затушил угли в костре, засыпав их специально припасенным ведром песка. Он делал это основательно, без суеты, и в его методичных движениях чувствовалась привычка доводить любое дело до конца. Затем он принялся собирать разбросанные повсюду пледы, аккуратно их сворачивая. Баджи, чья неуемная энергия, казалось, даже не думала иссякать, напротив, превратил уборку в новую игру. Он с азартом носился по двору, подхватывая пустые стаканы и тарелки с остатками торта, и с показательной меткостью швырял их в большой мусорный мешок, который держал наготове Каору.       — Эй, полегче, Кейске! — рыкнул красноглазый, когда особо увесистая тарелка, вымазанная шоколадным кремом, пролетела в опасной близости от его уха и с влажным шлепком приземлилась в пакет. — Это уборка, а не метание сюрикенов. Ты мне так все рукава изгваздаешь.       — Не ворчи, командир! — беззлобно огрызнулся Баджи, сверкая в полумраке своей фирменной, слегка безумной улыбкой. — Я повышаю эффективность процесса. Смотри, как быстро! Дракен, подтверди! Дракен, который как раз сматывал гирлянду из тёплых лампочек в аккуратный моток, даже не обернулся. Он лишь хмыкнул себе под нос:       — Подтверждаю. Эффективность безумная. Как и риск того, что Каору тебя сейчас придушит вон той скатертью. Их добродушная перепалка, сопровождаемая шорохом листьев и позвякиванием собираемой посуды, постепенно смещалась к дому. Вскоре свет на кухне вспыхнул ярче — это Шиничиро, уложив Эмму, присоединился к остальным, чтобы помочь с мытьем посуды и сортировкой оставшихся припасов. Звуки их голосов стали приглушенными, далекими, и, наконец, стихли совсем, когда дверь на террасу мягко, с едва слышным щелчком, закрылась за ними. И тогда на задний двор опустилась тишина. Не та гнетущая, пугающая тишина, что предвещает бурю, а совсем другая — густая, звенящая, наполненная стрекотом последних осенних цикад и едва уловимым шепотом умирающих в вышине звезд. Тишина, которая была нужна им двоим. Ада и Манджиро остались сидеть на расстеленном под старым кленом пледе, в пятне мягкого, золотистого света от все ещё горевшей гирлянды, которую Дракен, видимо, решил оставить напоследок. Их окутывал остывающий ночной воздух, пропитанный запахом сухих листьев и дымка погасшего костра. Они сидели бок о бок, но ещё не касались друг друга, и пространство между ними, казалось, вибрировало от невысказанных слов. Ада, закутанная в плед, смотрела на сложный узор из ветвей над головой, все еще переживая внутри яркую, калейдоскопическую череду событий этого дня, пытаясь удержать каждый драгоценный миг в памяти. Именно в это мгновение она почувствовала это. Тёплое, почти физически ощутимое прикосновение чужого взгляда к своему профилю. Взгляда, который скользил по линии её скул, по изгибу ресниц, по прядям тёмных волос с такой интенсивностью и нежностью, что у неё перехватило дыхание. Она медленно, словно боясь спугнуть это хрупкое мгновение, повернула голову и встретилась с глазами Манджиро. Он смотрел на неё в упор, не мигая, и в его чёрных, бездонных глазах, которые многие считали холодными и пугающими, сейчас плясали тёплые, янтарные искры от света гирлянды. В них не было привычной мальчишеской дерзости или отстраненности будущего лидера Токийской свастики. В них было что-то совершенно иное — глубокая, не по годам зрелая задумчивость, смешанная с тем редким, обнаженным восхищением, которое он не позволял себе демонстрировать никому и никогда. Ада почувствовала, как её сердце пропустило удар, а затем забилось часто-часто, птицей в клетке рёбер. Манджиро вдруг улыбнулся — не своей обычной, ленивой ухмылкой, а настоящей, мягкой, чуть смущенной улыбкой, которая совершенно преобразила его лицо, сделав его не просто красивым, а удивительно, пронзительно юным и открытым. Он придвинулся к ней — не резко, не порывисто, а плавно, одним текучим движением, сокращая расстояние между ними до нуля. Теперь их плечи соприкасались, и Ада чувствовала жар, исходящий от его тела, даже сквозь слои одежды и пледа. Не говоря ни слова, он нашел её ладонь, лежавшую поверх пледа, и накрыл своей. Его пальцы, обычно холодные и твердые, как сталь, сейчас были тёплыми и удивительно нежными. Они переплелись с её пальцами с той естественной, интимной уверенностью, словно делали это уже тысячу раз. Он чуть опустил голову, уткнувшись подбородком в высокий воротник своей тёмной толстовки, и она услышала его вздох — долгий, глубокий, полный какой-то внутренней, недетской тяжести.       — Знаешь, — начал он, и его голос прозвучал непривычно тихо, лишенный командных интонаций и привычной ленцы. Он говорил так, словно вверял ей величайший секрет, который не мог доверить больше никому в мире.       — Я сегодня смотрел на тебя. Весь день. Когда ты смеялась над Баджи, когда ты помогала Эмме завязывать бант, когда ты загадывала желание над тортом... Я смотрел и думал о том, что... что я, наверное, самый счастливый человек в этой вселенной. Он поднял глаза и вновь посмотрел на неё — так прямо и обезоруживающе искренне, что у Ады на мгновение помутилось в глазах от подступивших слёз.       — Ты для меня не просто друг, не просто «стратег», не просто та, кто меня понимает, — продолжил он, и его голос дрогнул на последнем слове. Он говорил медленно, тщательно подбирая слова, что было совсем не в его характере.       — Ты... это как если бы я всю жизнь прожил в шумной, бесконечной драке, где всегда нужно быть сильным, всегда нужно вести, всегда нужно думать на десять шагов вперед. А потом ты появляешься, и я вдруг понимаю, что могу просто... замолчать. И это не страшно. С тобой можно молчать, Ада. И это... это, наверное, самый ценный подарок, который кто-либо мне делал. Он замолчал, смутившись собственной откровенности, и его щёки, обычно бледные, слегка порозовели в свете гирлянд. Он опустил взгляд, уставившись на их переплетенные пальцы, словно это было величайшее чудо, и его свободная рука нырнула в глубокий карман толстовки. Пальцы нащупали что-то маленькое, твёрдое.       — Я помню, — сказал он внезапно охрипшим голосом, всё ещё не поднимая глаз. Он вытащил руку из кармана, и на его раскрытой ладони оказалась маленькая, обтянутая тёмно-синим бархатом коробочка.       — Я помню, как на мой день рождения, три месяца назад, ты подарила мне вот это. Он на мгновение отпустил её руку и чуть оттянул рукав своей толстовки, обнажая тонкое запястье. На нём, тускло поблескивая в полумраке, висел изящный кожаный браслет с небольшой серебряной подвеской в виде дракона. Того самого, которого Ада выбирала с такой тщательностью, вложив в этот подарок весь свой тайный, невысказанный символизм. Она подняла на него взгляд, полный удивления и нарастающего, горячего предчувствия.       — И я тогда подумал... я хочу тоже подарить тебе кое-что, — продолжил он, наконец, поднимая на неё свои глаза. И Ада увидела, как в их чёрной, бездонной глубине что-то удивительно сильно заблестело — не слезами, нет. Тем особенным, влажным блеском, что бывает от переполняющих, сильных эмоций, которые невозможно сдержать.       — Что-то, что будет так же важно. Я хочу... чтобы ты его носила. Как напоминание. Обо мне. О нас. Его рука с коробочкой чуть дрогнула, когда он протянул её Аде. Девушка приняла подарок почти благоговейно, чувствуя, как бархат нагрелся от его тепла. Она медленно, словно боясь нарушить магию момента, поддела крышку пальцами и открыла коробочку. Внутри, на подушечке из чёрного шёлка, лежал браслет. Он был невероятно, захватывающе красив. Тонкая, но на вид очень прочная цепочка из белого золота заканчивалась изящным замочком. Но главным было не это. Главным был кулон. Искусно выполненный, миниатюрный серебряный дракон с расправленными крыльями и крошечными, сверкающими глазками-сапфирами, держал в своих когтистых лапках идеальную, кристально чистую жемчужину. Это был словно зеркальный ответ на её подарок ему — та же мощь, то же мифическое существо, но в более изящном, нежном исполнении. Ада всхлипнула. Звук вырвался из её груди совершенно неконтролируемо, судорожно и влажно. Она попыталась подавить его, зажав рот ладонью, но предательская слеза уже сорвалась с ресниц и, сверкнув в золотом свете, упала прямо на бархат коробочки. Она почувствовала, как её щёки заливает краска смущения, жаркая и обжигающая на холодном ночном воздухе.       — Манджи... — выдохнула она, но её голос сорвался, превратившись в неразборчивый шепот. — Это... он...       — Тише, — прошептал он в ответ, и его губы тронула та самая, новая, нежная улыбка. Он снова взял её за руку, на этот раз ту, что была ближе к нему — левую. Его движения были предельно осторожны и точны. Он извлёк браслет из коробочки, и холодный металл на мгновение коснулся разгоряченной кожи её запястья, заставив мурашки побежать по всему телу. Блондин аккуратно обхватил цепочкой её тонкое запястье, и его длинные, ловкие пальцы завозились с миниатюрной застежкой. Это заняло у него несколько секунд, и все это время Ада не дышала, ощущая, как подушечки его пальцев скользят по её коже, по голубоватым жилкам на внутренней стороне запястья, оставляя за собой дорожку из электрических искр. Наконец, застежка с тихим, финальным щелчком зафиксировалась, и браслет лёг на её руку, словно всегда был там. Ада подняла на него глаза, полные слёз благодарности и чего-то ещё, гораздо большего, для чего у неё пока не было слов. Она чувствовала невероятный, почти невыносимый прилив нежности к этому мальчишке, который умел быть жестким и холодным со всем миром, но с ней был способен на такую пронзительную, хрустальную искренность.       — Спасибо тебе, — прошептала она, наконец, обретя голос. — За всё. Не только за подарок. За этот день. За тебя. И повинуясь чистому, незамутненному порыву, она подалась вперед. Её намерение было простым и ясным — она хотела легко и быстро поцеловать его в щёку, выразив свою благодарность самым безобидным, дружеским способом. Она уже потянулась к нему, чуть прикрыв мокрые от слёз глаза, и её губы сложились для невесомого прикосновения к его скуле. Но Сано, который, видимо, собирался в этот самый момент сказать что-то ещё, или просто повернуть голову к ней, чтобы получше рассмотреть её реакцию, резко обернулся. Движение было стремительным, неуловимым, как один из его коронных ударов ногой. И вместо твёрдой, прохладной скулы, губы Уэно встретились с мягким, горячим уголком его губ. Время замерло. Остановились цикады. Погасли и вновь вспыхнули звезды. Вселенная сжалась до одной-единственной точки соприкосновения, которая длилась, быть может, долю секунды, но для них двоих она вместила в себя целую вечность. Они отпрянули друг от друга синхронно, словно их ударило током. Щёки Ады, которые и до этого пылали, теперь, казалось, могли соперничать с пламенем погасшего костра. Она отчаянно пыталась найти слова, чтобы превратить это в шутку, чтобы сгладить неловкость, но язык словно прилип к небу. Она подняла взгляд на Манджиро и замерла. Он выглядел так, как не выглядел никогда в жизни. Ошеломленный. Сбитый с толку. Его чёрные глаза были широко распахнуты, в них плескалась целая гамма эмоций: удивление, растерянность, какое-то совершенно новое, пугающее и захватывающее осознание. Вся его хваленая невозмутимость, его королевское спокойствие — все это испарилось без следа, оставив лишь двенадцатилетнего мальчишку, чей мир только что сделал головокружительный кувырок. Его кожа там, где только что были её губы, всё ещё хранила фантомное ощущение тепла и мягкости, и это ощущение пульсировало, отдаваясь в висках. Тишина между ними повисла звенящая, наполненная невысказанным и пугающе-прекрасным. Ада уже открыла рот, чтобы что-то — все равно что — сказать, когда идиллия этой глубокой, интимной ночи была разорвана в клочья. С террасы дома донёсся взрыв оглушительного, раскатистого хохота Баджи. Этот смех невозможно было спутать ни с чьим другим — громкий, заливистый, полный чистейшего, бесшабашного торжества.       — Вы видели их лица?! — орал он, захлебываясь смехом. — Я вас умоляю, вы видели?! За этим последовал грохот и звук, с которым что-то увесистое, похожее на кухонное полотенце, было с силой запущено в голову Кейске.       — Заткнись, Баджи! — рявкнул раздраженный голос Каору. — Они там одни, идиот!       — Да ладно тебе, командир! — не унимался Кейске, и было слышно, как он уворачивается от второго брошенного предмета, судя по звуку — диванной подушки. — Эта сцена была достойна Оскара! Я чуть не подавился своим же чаем!       — Это потому что ты, как всегда, подглядывал, а не пил чай, — донеслось спокойное, с нотками вечной усталости, замечание Дракена. Их голоса, полные жизни, шутливой перебранки и энергии, ворвались в хрупкий, зачарованный мирок Ады и Манджиро, как стая шумных, крикливых воробьёв. Магия мгновения, которая окутала их своим прозрачным, сияющим коконом, рассеялась. Майки моргнул, и его лицо в долю секунды приняло своё обычное выражение — ту самую ленивую, непроницаемую маску, что скрывала его истинные чувства. Но уголок его губ, тот самый, которого только что коснулись её губы, всё ещё был чуть приподнят в смущенной, не до конца стертой улыбке. Он быстро, украдкой, посмотрел на девочку, проверяя, всё ли с ней в порядке. Ада, чьё сердце все еще гулко колотилось где-то в горле, почувствовала, как её собственные губы невольно расплываются в ответной улыбке. Она опустила взгляд на свой новый браслет, погладила кончиком пальца холодную, гладкую спинку серебряного дракона, и вся неловкость момента вдруг показалась ей забавной. Это была их тайна. Их с Манджиро маленькая, невероятно смущающая и оттого еще более драгоценная тайна, которой предстояло навсегда остаться в тишине этого осеннего сада, под светом золотых гирлянд и блеском равнодушных звезд. Воспоминание было таким ярким, таким осязаемым, что Уэно, сидя в тайной мансарде в настоящем времени, невольно сильнее сжала в объятиях чёрную плюшевую лисичку, скользнув пальцами по запястью, где блестел тот самый браслет. Из-под её закрытых век выкатилась одинокая слезинка, прочертив влажную дорожку по щеке, и спряталась в ворохе мягких пледов. Это были слёзы светлой грусти по времени, когда самым страшным в их жизни было проснуться от прыжка Майки на кровать. И ради того, чтобы эти улыбки однажды вернулись на их лица, Ада была готова пройти сквозь любой ад.